Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Часть 5 Именем Революции. Глава 43. Гибель «девятки»

Октябрь тридцать седьмого выдался как никогда. Ясные, теплые и сухие дни, видимость — миллион на миллион, никакого тумана или дымки. Под крылом И-15 — огненно-рыжий ковер увядающих листьев. Улицы, железные дороги, заводские трубы, здания как на ладони. Все ориентиры отлично видно. Неземная красота. Самое время для новых испытаний. В такой прекрасный день и погиб молодой летчик Гриневич.

Доработку «десятки» наконец закончили. Машину выкатили из ангара. Самолет изменился. Ствол пушки Таубина, правда, так и остался торчать вперед из перегородки воздухозаборника, но особые дефлекторы не давали попасть пороховым газам в двигатели. На крыле смонтировали новые предкрылки, усиленные элероны с большей площадью и наконец — тормозные щитки. На законцовках появились дополнительные топливные баки. Стабилизатор впервые в истории авиации поворачивался целиком, давая машине резкую прибавку в маневренности.

Кабину сделали бронированной, герметичной и отапливаемой — я оценил ее комфорт. Полная заправка теперь занимала меньше пяти минут. По результатам доработок самолет назвали И-308.

— Пожалуйста, осторожнее ради Бога, Алексей Васильевич, — напутствовал меня Поликарпов. — Двигатели теперь намного мощнее старых. Не превышайте предельную скорость.

«Не развалите самолет!» — так должны были звучать слова генерального конструктора в переводе на простой русский язык. Вот только какая скорость предельная, не знал пока никто. Одна из моих задач — выяснить это.

— Не переживайте. Сделаю все, как положено.

Я поднялся в кабину, пристегнулся и приступил к запуску. Еще на проверке я оценил новые двигатели: если старым турбинам требовалось не меньше пятнадцати секунд, чтобы выйти на полную мощность, то новые раскручивались за пять. Машина стала заметно более приемистой. И, как выяснилось, экономичной.

Я вырулил на исполнительный старт и, получив разрешение, пошел на взлет. «Десятка» рванулась в небо почти с места — мне хватило меньше трети полосы — и свечой пошла ввысь. Через две минуты я набрал пять тысяч метров. Еще через три — десять. Горизонт подернулся прозрачной дымкой, которую пачкала гарь из котельных и фабричных труб. На водах далекой реки сверкнуло солнце. Это Волга. До нее почти сто километров. На таком расстоянии её можно увидеть только с неба.

Стрелка указателя скорости спустилась к цифре «шесть»: на высоте воздух не такой плотный и приборная скорость сильно отличается от путевой. Относительно земли же я мчался под тысячу километров в час. Резко снизился и расход топлива.

Я доложил обо всем Поликарпову.

— Отлично! — голос главного доносился сквозь треск помех. — Разгон, как и хотели?

— Есть разгон!

— С Богом, Алексей Васильевич!

На приборной доске инженеры установили новый прибор: указатель числа Маха. Он показывал, насколько самолет приблизился к звуковому барьеру. Я прибавил тягу, и стрелка поползла вправо — к большой, нарисованной жирным шрифтом цифре «1».

Вдруг самолет мотнуло из стороны в сторону. Нос опустился сам собой. Я попытался взять ручку на себя, но не тут-то было: она не сдвинулся с места, словно руль высоты залили бетоном. Кажется, мы достигли неизведанного.

Скорость росла. Еще немного, и машина достигнет звукового барьера. Тогда она развалится на части: конструкция на такие нагрузки не рассчитана. Нужно что-то делать…

Я плавно убрал газ и потянул ручку на себя двумя руками. Бесполезно: она не поддалась бы, даже если бы я обладал силой двух борцов Поддубных. Рули намертво заклинило в воздушном потоке.

Я выпустил тормозные щитки. Скорость наконец упала и самолет откликнулся на движение ручки. Я убрал щитки, сообщил результаты Поликарпову и развернулся обратно. Через десять минут я притер «десятку» к полосе и порулил к заветному ангару. Топлива осталось больше половины.

Почти сразу после посадки я разминулся с «девяткой» под управлением Гриневича. Молодой летчик отсалютовал мне, «старику» и пошел на взлет. К той минуте, когда я выбрался из кабины, Гриневич с упоением нарезал круги вокруг аэродрома. Металлическая обшивка самолета поблескивала на солнце.

Виражи «девятки» становились все круче. Вот Гриневич зачем-то пошел на петлю, потом выполнил боевой разворот, бочку, иммельман. Кто ему разрешил крутить фигуры пилотажа? Или это новое задание?

Гриневич бросил машину в пологое пике — он мчался прямо на меня. Точка с черточками крыльев по бокам обрела силуэт машины в анфас. Я отчетливо разглядел воздухозаборник — букву «Ф» с торчащей из перегородки пушкой Таубина. Эта картина, как вестник беды, будет стоять у меня перед глазами до конца моих дней.

«Девятка» резко ушла в сторону, превратившись в летящий в небе крест. Вдруг от крыла что-то оторвалось. Прежде чем я успел ахнуть, самолет перевернулся, сорвался в отвесное пике и врезался в землю. В небо поднялись клубы пламени пополам с черным дымом. Бетон под ногами вздрогнул от удара.

Пожарная машина помчалась к горящим обломкам. На подножке, схватившись за поручни, стоял инженер Лосев. Он что-то кричал водителю — кажется, торопил его.

Новенькая «скорая», завывая сиреной, покатила от аэропорта. Марина — она уже давно вышла из декретного отпуска — бросилась в ее сторону. Вот только спасать было уже некого. Да и к обломкам никто не рискнул приблизиться: гром рвущихся снарядов раскатился над аэродромом.

Несколько секунд я стоял в замешательстве, потом бросился на летное поле. Меня схватили за плечи чьи-то железные руки.

— Куда? — прямо над ухом послышался голос Петра Ивановича. — Только мешать будешь. Без тебя разберутся. Каждый в своем деле хорош. Не ровен час тебя зашибет, жена глаза выплачет. Да и начальник без толкового летуна как обойдется?

Никогда бы не подумал, что калека может быть так силен. Да и говорил он разумно. Я сдался и поплелся за старым кладовщиком в его маленькую «вотчину». Там я и торчал почти весь день, пока Поликарпов не созвал всех на срочное совещание.

Кабинет главного конструктора был набит, что называется, до отказа. Правда, среди присутствующих не было инженера Лосева. Кажется, он остался разбирать обломки. Сам Николай Николаевич выглядел бледно. Круглое лицо его словно сразу похудело и осунулось. Но голос остался прежним. Его заместитель Томашевич разглядывал собственные руки и вздыхал без перерыва.

— Я не давал разрешения Гриневичу выполнять фигуры пилотажа, — сразу сказал главный конструктор. — Но это и не важно. Я не снимаю с себя ответственности за гибель талантливого летчика. Сейчас нам нужно во всем разобраться. Оснастка серийного для производства И-300 уже производится. Выяснить причины катастрофы критически важно. Поправьте меня, если что-то не так сказано.

Со своего места поднялся заводской технолог — худой мужчина средних лет с торчащими вперед лошадиными зубами.

— У нас есть два варианта оснастки: для производства И-308 и для И-308М… второй модификации с пушками по бокам кабины летчика. Руководству и военпредам последняя машина показалась более перспективной. Новый И-308М почти построен. Осталось провести государственные испытания — и можно запускать истребитель в установочную серию.

— Спасибо. Теперь я хотел бы послушать нашего второго летчика-испытателя. Алексей Васильевич, вы же не отрывали глаз от Гриневича?

Я кожей ощутил, словно все присутствующие направили на меня пальцы. Вот-вот раздадутся крики: «Давай, летун, ври!» Но в кабинете стояла мертвая тишина.

— Мне кажется, с крыла сорвало элерон. Гриневич резко бросил машину в вираж и шарнир не выдержал. Самолет перевернулся, потерял управление и… здесь бы даже Чкалов не справился. Почему это произошло, я не знаю. Может, слабость конструкции. Может, производственный дефект. В любом случае Гриневич спас мне жизнь. Я должен благодарить его всю оставшуюся мне жизнь.

— Спасибо, Алексей Васильевич, — Поликарпов потер виски ладонями. А сейчас мы должны разработать план…

Вдруг меня осенило. Конечно, перебивать главного конструктора — верх невежливости и полное нарушение производственного этикета, но ждать я не мог.

— Подождите, Николай Николаевич! — вскричал я. — Есть мысль! Пока я не забыл!

— Слушаю, Алексей Васильевич, — Поликарпов поднял вверх руку.

— Я почти не знаю Гриневича, но мне кажется, он не стал бы рисковать жизнью без прямого указания кого-то из начальства. Я бы не стал во всяком случае. Нужно найти, кто отдал ему этот приказ. Мы узнаем немало интересного. Впрочем, я могу и ошибаться. В таком случае, к сожалению, Гриневич сам накликал на себя беду.

Поликарпов записал мои показания в блокнот. Вдруг, словно в подтверждение сказанного мной, в кабинет без стука ворвался Лосев — опаленный, весь черный от копоти, в прогоревшей рубашке. На лбу его вздулись волдыри ожогов. Инженер потрясал широкой алюминиевой пластиной, обломанной с одного конца.

— Вот! Половину летного поля обыскал! — выкрикнул он с порога. — Еле нашел. Часть элерона, оторвалась от крыла в полете.

Поликарпов осмотрел деталь и печально посмотрел мне в глаза.

— Вы правы, Алексей Васильевич. Кажется, правы. Отдадим элерон на металлургическую экспертизу и дождемся заключения. Полеты на «десятке» временно прекращены. Пока вы, Алексей Васильевич, назначаетесь в комиссию по расследованию инцидента вместе с Вадимом Петровичем Лосевым.

Не сказал бы, что подобный расклад меня обрадовал. Все же мне хотелось летать, а не заниматься бумажной волокитой.

Совещание длилось долго. За окном погасли краски осеннего вечера, потемнело небо, а дискуссия все продолжалась. Количество окурков в пепельницах росло в геометрической прогрессии. Свет люстры едва пробивался сквозь табачный смрад. Мое несчастное горло терзали спазмы, грудь разрывалась от кашля.

Когда удушье стало невыносимым, я, пользуясь дымовой завесой, тихонько выскользнул из кабинета в коридор — глотнуть свежего воздуха. Там меня и поймал майор Брагин. Для затравки он сказал одно-единственное слово:

— Диверсия.

Я, жадно глотая воздух, слабо мотнул головой:

— Ошибки бывают у всех. Может, кто-то неправильно рассчитал элерон или его шарниры?

— Слишком много совпадений. Чересчур много. Здесь и недопустимые, не проверенные на данном самолете маневры, и мнимое самовольство летчика, и повреждения элерона. Еще и мои наблюдения…

— Какие?

— Вряд ли тебе это будет интересно.

— Тогда зачем вы меня позвали, Василий Иванович?

— Предупредить. И попросить: раскрой пошире глаза и растопырь уши. Обо всем подозрительном докладывай мне.

Я не удержался от издевки:

— Используете меня втемную? По-моему, Фернандо годится для этого куда больше. Он еще и радист. Слушать — его призвание.

Брагин серьезно кивнул:

— Фернандо — само собой. Его задача наблюдать с земли. Твоя — с неба.

Неожиданно мне пришла в голову страшная мысль:

— Постойте… Вы подозреваете Николая Николаевича?

— Разумеется, нет. Поликарпов чист, как младенец и далек от интриг и шпионажа. Он — мечтатель и романтик. Витает в облаках. Но у кого-то из его окружения рыло в пуху.

— Томашевич?

— Может быть. Но вряд ли. Кто-то не настолько близкий к главному. Эх, проверить бы мою теорию… Нужно выполнить маневры Гриневича на другом самолете.

Я уныло покачал головой:

— На «десятке» элероны усилены. Мы ничего не узнаем. Нужно строить копию «девятки», а это делать никто не будет. Нет смысла.

— Вот именно, — Брагин помрачнел. — Придется надеяться на себя. Не задерживаю вас больше, товарищ Вихорев.

Я заглянул в кабинет, где все еще продолжалось совещание, и тут же закашлялся: табачный дым разъедал горло. Как люди выживают в этом аду?

— Алексей Васильевич, вернулись? — слабо улыбнулся Поликарпов. — Я думал, вы с концами.

— Поживу еще. Если не задохнусь.

— Да… здесь действительно немного накурено.

— Немного? Да здесь как будто химическая атака прошла. Только в противогазе сидеть можно.

В кабинете послышались смешки.

— Вы ведь не курите, да? — спросил Поликарпов, наливая себе стакан воды из графина. — Поезжайте домой, Алексей Васильевич. Вы свое слово уже сказали.

Я попрощался, переоделся и поехал к семье. Жена ни о чем меня не спрашивала — она и сама все видела. Я рухнул в постель и тут же, словно выключили рубильник, меня накрыло тяжелое забытье. И снился мне странный, гротескный, фантасмагорический сон. Вот что значит отравиться табачным дымом!