Имперский повар 5

Глава 11

Я придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Скажите, запрещено ли мне сказать: «Этот порошок имеет настолько богатый внутренний мир, что он светится в темноте»?

Увалов задумался, шевеля губами.

— Нет… Формально это комплимент. Богатый мир, светится— звучит красиво.

— Вот именно, — я написал фразу на листе. — А если я скажу про мясо, накачанное химией: «Этот стейк обладает вкусом, требующим глубокого философского осмысления»?

Глаза Светы начали загораться. Она поняла.

— Или про приправу, от которой вяжет рот: «Выбор для тех, кто устал жить скучно и ищет острых ощущений»! — подхватила она.

— Бинго! — я щёлкнул пальцами. — Мы превратим «Империю Вкуса» в шоу для умных. Мы будем говорить на эзоповом языке. Сарказм, Семён Аркадьевич, ранит больнее, чем прямая дубина. Если я скажу «это мерзость» — меня оштрафуют. А если я скажу «этот продукт вызывает незабываемые эмоции в районе желудка» — никто не подкопается. Интонацию к делу не пришьёшь.

Увалов начал медленно выпрямляться в кресле. В его глазах снова зажёгся тот самый огонёк авантюризма и жадности.

— А запрещённые слова? — спросил он. — «Химия», «яд»?

— Мы их заменим, — я быстро писал на листе. — Вместо «химия» — «слишком смелая таблица элементов». Вместо «невкусно» — «альтернативное гастрономическое видение».

— А ещё, — добавил я, глядя на директора, — мы сделаем из цензуры фишку. Мы будем «запикивать» слова.

— Запикивать? — не понял он. — Мат?

— Нет. Обычные слова. Я буду говорить: «Этот производитель добавил в соус слишком много…» — и тут звук «ПИ-И-ИП»' А губами я произнесу «волшебства». Но зритель… Зритель додумает самое худшее. Он подумает, что я хотел сказать «химии» или «яда». Недосказанность страшнее правды.

Увалов смотрел на меня с восхищением. Он вдруг схватил тот самый страшный гербовый лист, скомкал его и швырнул в корзину.

— Чёрт возьми, Белославов! — он ударил кулаком по столу. — Ты гений! Злой, циничный гений! «Выбор для экстремалов»… Это же станет мемом! Интернет растащит это на цитаты за час!

— Именно, — кивнул я. — Мы будем хвалить их так, что люди будут плеваться. Мы сделаем из Ярового посмешище, не нарушив ни одной буквы закона. Пусть его юристы хоть лопнут, пытаясь доказать, что «богатый внутренний мир» — это оскорбление.

— Света! — заорал Увалов, уже вскакивая с кресла. Энергия вернулась. — Пиши! Срочно переписываем подводки! Новые съёмки — это мастер-класс по иронии! Но с пиканьем, наверное, это ты переборщил.

Света уже строчила в блокноте, улыбаясь.

— «Стейк с характером», «Суп с сюрпризом», «Соус для смелых»… Игорь, это гениально.

Я встал.

— Ну вот и славно. Семён Аркадьевич, готовьте адвокатов. Они понадобятся, когда конкуренты начнут беситься от бессилия. Но лицензию у вас не отберут. Мы будем самыми вежливыми ведущими в Империи.

— Иди, Игорь! — махнул рукой Увалов, уже наливая себе коньяк. — Иди отдыхай, кормилец! Скоро война!

Мы вышли из кабинета. В приёмной секретарша смотрела на нас с ужасом, ожидая увидеть уволенных сотрудников, а увидела двух заговорщиков.

Как только дверь закрылась, я перестал улыбаться.

Война с цензурой — это весело. Но у меня был ещё один фронт, на котором сарказмом не победишь. Там нужен был скальпель. Или метла.

Я достал телефон.

— Ты куда? — спросила Света.

— Мне нужно сделать один звонок, — ответил я. — Личный. Ты иди пиши тексты. Я догоню.

Света кивнула и побежала по коридору, бормоча под нос варианты эвфемизмов для слова «отрава».

Я отошёл к окну, за которым сиял огнями вечерний город. Нашёл в контактах нужный номер.

Гудки шли долго. Я уже хотел сбросить, когда в трубке раздался низкий, бархатный голос с лёгкой ленцой:

— «Зефир и Корень», слушаю. Если вам нужно средство от похмелья, мы закрыты. Если приворот — то вы ошиблись веком.

— Привет, Ника, — сказал я. — Ты ведь знаешь, кто звонит.

Тишина на том конце провисела секунду. Потом голос изменился. Стал заинтересованным и острым, как игла.

— О… Мой любимый подопытный. Неужели в губернской столице закончились продукты, и ты решил сварить суп из моих травок?

— Продукты есть. У меня проблема другого сорта. Мне нужна консультация по… энергетической диетологии.

— Звучит интригующе. Ты кого-то отравил или, наоборот, оживил?

— Оживил. Почти. Слушай внимательно, Ника. У меня пациент. Сильное магическое истощение. Откат от взлома кровного замка. Симптомы: холод, потеря вкуса, мертвенная бледность. Обычная еда не помогает, помогает только моя.

— Твоя? — она хмыкнула. — Ну, это логично. Твоя кровь — это вообще безумный коктейль. Ты её своей энергией кормишь, дурачок. Работаешь донором.

— Я понял. Вопрос в другом: как её залатать? Я не могу кормить её с ложечки вечно. Она выгорит.

— Она? — в голосе аптекарши проскользнула усмешка. — Шерше ля фам. Кто она? Твоя рыжая су-шеф?

— Нет. Другая. Это неважно. Ты можешь помочь?

— По телефону диагнозы не ставят, Игорь. И «залатать» ауру — это не носок заштопать. Но… мне скучно в Зареченске. А у тебя там, говорят, весело. Шоу, скандалы, интриги.

— Ты хочешь приехать?

— Я хочу посмотреть на ту, кто жрёт твою силу и не лопается. И на тебя хочу посмотреть. Ты меняешься, повар. Я чувствую это даже через трубку.

— Приезжай, — сказал я. — Билет и проживание за мой счёт. И ужин.

— Ужин — это само собой. И десерт. Жди, Белославов.

Она повесила трубку.

Я спрятал телефон и прислонился лбом к холодному стеклу.

Нормальная жизнь. Насыщенная.

Главное — не забыть добавить соли.

Степан не стал ждать милости от природы или властей. Он просто пригнал сюда своих парней. Три грузовика, забитых досками, и десяток крепких мужиков в прорезиненных фартуках. Это не тот субботник, где интеллигенты лениво сгребают листву граблями. Это была войсковая операция.

— Взяли! — рявкнул Степан, и его голос перекрыл визг бензопилы. — Не мешки с пухом ворочаете! Раз-два!

Четверо грузчиков, кряхтя, подняли массивную балку. Степан, похожий на разъярённого медведя в своей рабочей куртке, подставил плечо под самый тяжёлый край.

Стройка шла не с грустными лицами, а со злостью. Той самой правильной мужицкой злостью, когда хочется не плакать, а вбивать гвозди по самую шляпку одним ударом.

В центре этого хаоса, словно островок стабильности, дымила трубой полевая кухня. Настоящая, армейская, на колёсах, которую Степан одолжил (или «реквизировал» за пару ящиков тушёнки) у знакомого прапорщика.

Даша стояла на раздаче.

На ней не было поварского кителя. Простая тёплая жилетка, джинсы, заправленные в резиновые сапоги, и косынка, стягивающая рыжие волосы. Но командовала она здесь так, словно на плечах у неё были погоны генерала.

— Вовчик! Дров подкинь! — крикнула она, мешая варево в огромном котле. — Огонь падает!

Вовчик, перемазанный сажей, метнулся к топке.

В котле булькал кулеш. Густая, наваристая похлёбка из пшена, с картошкой, мясом и салом. Еда не для гурманов, а для тех, кто работает спиной. Даша бросила на гигантскую сковороду новую порцию лука и сала. Жир зашипел, выбросив в воздух облако ароматного пара, которое тут же накрыло пепелище, заглушая вонь гари.

Это был запах жизни.

К полевой кухне подошли двое. Местный журналист, щуплый паренёк с камерой, и девушка-репортёр с микрофоном, на котором болтался логотип местного канала «Зареченск-ТВ». Они жались друг к другу, опасаясь попасть под горячую руку (или под бревно) работающим мужикам.

— Дарья Степановна! — пискнула репортёрша, протягивая микрофон через ограждение. — Можно пару слов?

Даша вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на виске мучную полосу. Она не стала жеманиться или поправлять причёску. Просто повернулась, опираясь на половник, как на скипетр.

— Только быстро, — бросила она. — У меня лук горит.

— Мы видим, что работа кипит, — затараторила девушка. — Но скажите… Вам не страшно? Ведь, поговаривают, это был поджог и это было предупреждением. Вы не боитесь, что они вернутся и сожгут всё снова?

Даша усмехнулась. В этой усмешке было так много от её отца, что журналистка невольно отступила на шаг.

— Пусть попробуют, — спокойно сказала Даша. — Они жгут — мы строим. Они ломают — мы чиним. У кого раньше силы закончатся? Спойлер: не у нас.

Она зачерпнула из котла немного варева, подула и попробовала.

— Соли мало, — пробормотала она себе под нос, а потом снова посмотрела в камеру, хищно прищурившись. — Передайте нашим «доброжелателям»: в следующий раз мы будем жарить не лук, а… скажем так, мы будем готовы. А пока — подходите с мисками. Голодный работник — плохой работник. У меня тут кулеш, а не высокая кухня, но сил даёт на полдня.

— Спасибо… — растерянно кивнула журналистка.

— Снято! — выдохнул оператор, опуская камеру. — Классно сказала. В номер пойдёт как есть.

Даша потеряла к ним интерес и вернулась к котлу.

Чуть в стороне от кухни, возле импровизированного стола из ящиков, крутился Кирилл.

Парень Насти и официальный стажёр «Очага» сегодня тоже был здесь. Он честно таскал доски первый час, но потом выдохся и вызвался «помочь с учётом».

Вид у него был бледный. Он то и дело оглядывался, дёргал плечом и вытирал потные ладони о джинсы.

На ящиках лежали папки. Накладные на стройматериалы, списки волонтёров и, самое главное, — реестр новых поставщиков «Зелёной Гильдии». Те самые имена фермеров, которые решили работать с Игорем вопреки угрозам Алиевых.

Телефон в кармане Кирилла вибрировал, прожигая ткань.

СМС пришло десять минут назад. Отправитель был скрыт, но текст не оставлял сомнений:

«Фото списков. Срочно. Или мы отправим Насте запись твоего разговора с нами».

Кирилл сглотнул вязкую слюну. Он любил Настю. Искренне, до дрожи. И именно поэтому он попал в эту ловушку. Один неосторожный долг, одна встреча с «серьёзными людьми» — и теперь он был на крючке.

Он огляделся.

Даша была занята котлом, на неё наседали голодные грузчики. Степан орал на водителя грузовика. Настя ушла с Павлом смотреть фундамент.

Никто на него не смотрел.

Кирилл дрожащей рукой достал смартфон. Разблокировал экран. Включил камеру.

Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.

«Только одно фото, — уговаривал он себя. — Просто имена. Они ничего им не сделают. Просто попугают. Зато Настя ничего не узнает».

Он наклонился над столом, делая вид, что поправляет бумаги. Навёл объектив на список поставщиков.

Палец завис над кнопкой.

В этот момент чья-то рука мягко, почти нежно легла ему на плечо.

Кирилл вздрогнул так, словно его ударило током. Телефон чуть не выскользнул из потных пальцев.

Рядом стояла Наталья Ташенко.

Она выглядела здесь, на стройке, как инородное тело. В своём строгом пальто, с идеальной укладкой и в чистых сапогах, она казалась королевой, случайно зашедшей в свинарник.

Женщина улыбалась. Но от этой улыбки у Кирилла внутри всё обледенело. Это была улыбка удава, который уже обвил жертву кольцами и теперь просто разглядывает её перед обедом.

— Кирилл, милый, — проворковала она. Её голос был тихим, ласковым, но в нём звенела сталь. — У тебя воротник сбился.

Она протянула руку и аккуратно, по-матерински поправила ворот его куртки. Потом её пальцы скользнули ниже, накрыв его руку с телефоном.

Хватка у «железной леди» оказалась неожиданно сильной. Она мягко, но непреклонно опустила его руку с гаджетом вниз.

— Хорошая камера у тебя, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её зрачки были расширены, как у кошки перед прыжком. — Чёткая. Наверное, дорогие снимки получаются.

— Я… — Кирилл попытался что-то сказать, но голос сорвался на писк. — Я просто… хотел Настю снять. За работой. Для архива.

— Конечно, — кивнула Наталья, не разжимая пальцев на его запястье. — Настя — золото. Она у нас доверчивая девочка. Верит людям. Любит тебя, дурочка.

Она чуть наклонилась к нему, и её голос стал ещё тише, почти шёпот:

— Но знаешь, в чём беда, Кирилл? Иногда техника подводит. Можно снять то, что не следует. И тогда… техника ломается.

Она сжала его руку чуть сильнее. Больно.

— И пальцы тоже иногда ломаются. Случайно. Уронил кирпич, прищемил дверью… Всякое бывает на стройке. Особенно когда руки лезут не туда.

Кирилл побелел. Пот тёк по спине холодной струйкой. Он понял: она знает. Она всё видит.

— Мы семья мясников, Кирилл, — продолжала Наталья с той же жуткой, вежливой улыбкой. — Степан рубит кости, Даша командует ножами. А я… я слежу за чистотой. Крысы — они ведь умные животные. Но в доме мясника они долго не живут.

Она отпустила его руку и разгладила складку на его рукаве.

— Почему-то они всегда попадают в капканы. Или съедают что-то не то. Береги Настю, Кирилл. И береги доверие семьи. Потому что если Настя поплачет — мы её утешим. Она забудет. А вот ты… ты просто исчезнешь. Понимаешь меня?

— Д-да… — выдавил из себя парень. — Я понимаю, Наталья.

— Вот и умница, — она похлопала его по щеке. — Убери телефон, милый. Он тебе здесь не нужен. Иди лучше помоги Даше тарелки разносить. Руки займи делом.

Кирилл судорожно сунул телефон в глубокий карман, словно тот был раскалённым.

— Я… я пойду. Да. Помогу. Он попятился, споткнулся о ящик, но удержался на ногах и почти бегом бросился к полевой кухне, подальше от этой страшной женщины.

Наталья проводила его взглядом. Улыбка исчезла с её лица, сменившись выражением холодного расчёта. Она подошла к столу, собрала папки с документами и небрежно бросила их в свою дорогую сумку.

— Не сегодня, мальчик, — прошептала она. — Не сегодня.

Со стороны кухни раздался зычный голос Степана:

— Обед, мужики! Налетай, пока горячее! Дашка такую кашу сварганила — ложку проглотишь!

Грузчики и плотники побросали инструменты и потянулись к котлу, гремя мисками. Запах кулеша окончательно победил запах гари.

Кирилл стоял на раздаче, принимая тарелки из рук Даши. Руки у него тряслись, но он старался улыбаться. Страх перед далёкими шантажистами померк перед ледяным взглядом Натальи, который он всё ещё чувствовал спиной.

Стройка продолжалась. Жизнь, грубая, шумная и вкусная, брала своё.

После шума студии и нервного напряжения в кабинете директора эта тишина номера казалась ватной. Она закладывала уши.

Я швырнул пиджак на кресло, даже не заботясь о том, помнётся он или нет. Галстук полетел следом. Я чувствовал себя выжатым лимоном. Нет, хуже. Лимоном, который выжали, прокрутили в блендере, а цедру пустили на цукаты.

День был долгим. Слишком долгим.

Я подошёл к мини-бару, достал бутылку воды и выпил половину залпом. Холодная жидкость немного остудила пылающее горло, но мысли в голове продолжали носиться как тараканы при включённом свете.

Лейла.

Моя еда помогала ей, но это не лечение. Это как заклеивать пробоину в корабле скотчем. Рано или поздно вода прорвётся.

— Рат! — позвал я в пустоту. — Вылезай, хвостатый.

Шорох под кроватью. Через секунду из тени вынырнул мой серый осведомитель. Он выглядел довольным — в лапах он сжимал сухарик, явно утащенный с подноса горничной в коридоре.

— Чего шумишь, шеф? — прочавкал он, усаживаясь на ковёр. — Ночь на дворе. Порядочные крысы уже спят или воруют. А ты всё не угомонишься.

Я сел на край кровати, уперевшись локтями в колени.

— Мне нужно связаться с Травкой, — сказал я прямо.

Рат замер. Сухарь выпал из лап. Он посмотрел на меня как на умалишённого.

— С Лесной Хозяйкой? — переспросил он, дёрнув усами. — Сейчас? Из центра каменного города?

— Да. Мне нужен её совет. Она знает о магии жизни больше, чем все алхимики мира. У меня… проблема с персоналом. Лейла сохнет.

Крыс фыркнул, подбирая сухарь.

— Сохнет… Ну так полей её. А Травку не трогай. Ты просишь невозможного, шеф.

— Почему? Ты же общаешься с ней? Ты её фамильяр… в каком-то смысле.

— Я? — Рат рассмеялся, и этот звук был похож на скрип старой двери. — Я для неё — как блоха для медведя, шеф. Я просто зверь, который нажрался волшебного сыра и получил капельку разума. Это земная магия. Низшая. А она… Она — Дух. Сущность самого Леса. Высшая природная сила.

Он откусил кусок сухаря, громко хрустнув.

— Я могу пищать. Могу орать. Могу бить хвостом. Но она не услышит. Она приходит только к тем, в ком есть Искра. К тем, кто ей интересен. Я для неё — забавный паразит, не более.

— А я? — спросил я.

— А ты — особенный, — Рат посмотрел на меня серьёзно. — Ты её заинтересовал. Но звать её… Это как звать грозу. Если она захочет — она тебя из-под земли достанет. А если нет — хоть обкричись. Не придёт.

Я потёр лицо ладонями.

— Мне нужен совет, Рат. Я повар, а не экзорцист. Я не знаю, что делать с девчонкой, которая тает на глазах. Я вижу, как из неё жизнь уходит, и не могу ничего сделать, кроме как булки ей скармливать.

— Ну так спи, — философски заметил крыс. — Утро вечера мудренее. Может, она сама придёт. Во сне. Границы там тоньше.

— Спи… Легко тебе говорить.

Но усталость брала своё. Тело налилось свинцом. Я откинулся на подушку, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой.

— Я покараулю, — донёсся до меня голос Рата, удаляющийся, словно сквозь вату. — Спи, шеф.

Темнота накрыла меня мгновенно. Но это была не обычная, спокойная темнота сна без сновидений.