Имперский повар 5

Глава 8

Номер отеля больше не напоминал место для отдыха. За какие-то два часа мы превратили его в оперативный штаб, и теперь здесь царил хаос, понятный только нам двоим.

Кровать, на которой ещё утром я мечтал выспаться, была завалена схемами, распечатками и моими набросками. На столе, среди пустых чашек из-под кофе, гудел мой старенький ноутбук. Воздух стал плотным и наэлектризованным.

Мы работали.

Я сидел прямо на полу, расстелив лист ватмана, который мы чудом купили в закрывающемся канцелярском. Я чертил линии. Жёсткие, прямые, бескомпромиссные.

— Света, — буркнул я, не поднимая головы. — Что там с графиком?

Светлана сидела в кресле, поджав ноги под себя. Она строчила на клавиатуре с пулемётной скоростью. Её очки сползли на кончик носа, а волосы были стянуты в небрежный пучок ручкой.

— Увалов истерит, — отозвалась она, не прекращая печатать. — Хочет впихнуть невпихуемое. Требует, чтобы в новом эпизоде ты готовил с завязанными глазами.

Я замер. Карандаш завис над будущей зоной раздачи.

— Чего?

— Говорит, это поднимет рейтинги, — хмыкнула Света. — Типа, «слепой мастер», интуитивная кулинария, всякая такая чушь. Зритель любит цирк.

— Передай Семёну Аркадьевичу, что я шеф-повар, а не цирковая обезьяна. Я не жонглирую ножами и не угадываю специи на ощупь.

Я провёл жирную линию, отсекая «грязную зону» мойки от «чистой зоны» заготовок.

— Хотя… — я задумался, глядя на план. — Курицу я могу разделать вслепую. Мышечная память. Но только при одном условии.

— Каком? — Света наконец оторвалась от экрана.

— Если Лейла будет стоять минимум в трёх метрах от стола. Не хочу случайно отрезать ей палец. Или что-нибудь ещё, если она решит подойти сзади.

Света рассмеялась. Смех у неё был уставший, но тёплый.

— Ты жесток, Белославов. Она же девочка.

— Я профессионален, — отрезал я. — На кухне нет мальчиков и девочек. Есть повара и помехи. Лейла пока где-то посередине. Честность — наша главная фишка, помнишь? Если я отрежу ей палец в прямом эфире, это будет честно, но негигиенично.

— Ладно, — кивнула она. — Напишу Увалову, что трюк с повязкой отменяется по технике безопасности. Но курицу ты разделаешь на скорость. Это компромисс.

— Договорились.

Я снова погрузился в схему. В голове бывший зал банка уже не был пустым и пыльным. Я видел его живым.

Вот здесь, на месте бывших касс, встанет «горячий цех». Открытый огонь, гриль, шипение масла. Это алтарь. Гости будут входить и сразу видеть пламя.

— «Холодный цех» вынесем влево, — пробормотал я под нос. — Салаты, закуски. Там тише, меньше суеты. А «раздачу» сделаем широкой, с подогревом тарелок. Официанты не должны толкаться. Поток входящий — справа, выходящий — слева. Никаких встречных курсов.

Я чиркал карандашом, рисуя стрелки.

— Посудомойка… Самое больное место. Её надо спрятать, но так, чтобы офики не бегали через весь зал с грязными тарелками. Ага, вот здесь. Пробьём проём в стене, где был кабинет управляющего. Символично. Там, где раньше решали судьбы кредиторов, теперь будут мыть кастрюли.

Света перестала печатать. Я почувствовал на себе её взгляд. Поднял голову.

Она смотрела на меня поверх ноутбука. В глазах было странное выражение — смесь восхищения и какой-то тихой, почти домашней нежности.

— Что? — спросил я. — У меня что-то на носу?

— Нет, — она покачала головой. — Просто… мне нравится, как ты это делаешь.

— Что делаю?

— Видишь то, чего нет. Мы были в этом банке два часа назад. Там разруха, пыль и холод. А ты сидишь на полу в отеле и уже расставляешь там сковородки. Ты уже там готовишь, Игорь. Я прямо слышу, как у тебя в голове шкварчит.

Я усмехнулся и покрутил карандаш в пальцах.

— Это профессиональная деформация, Свет. Кто-то видит руины, а я вижу трафик и логистику. Кафе — это завод. Если станки стоят криво, деталь выйдет бракованной. А у нас деталь — это эмоция гостя. Она должна быть идеальной.

— Завод по производству счастья, — повторила она мои слова из кабинета Печорина. — Красиво звучит. Только вот рабочие на этом заводе скоро сдохнут от голода.

Только тут я понял, что в животе у меня урчит так, что можно перекричать шум улицы. Мы не ели с самого утра, если не считать того несчастного бутерброда, что мы купили по пути в отель.

— Чёрт, — я посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи. — Мы пропустили ужин.

— Мы пропустили всё на свете, — Света потянулась, хрустнув суставами. — Кухня в отеле уже закрыта. Только бар.

— В баре еды нет, только орешки, — поморщился я. — А мне нужно мясо. Белок. Мозгу нужно топливо.

— Я заказала, — она махнула рукой в сторону телефона. — Из «Золотого Тельца». Говорят, лучший ресторан в городе. Пафосный, дорогой, всё как ты любишь критиковать. Привезут через десять минут.

— «Золотой Телец»? — я скептически поднял бровь. — Название многообещающее. Надеюсь, они не идолов там жарят.

— Стейки они жарят. И салаты режут. Жди.

Еду привезли ровно через десять минут. Курьер в ливрее (серьёзно, в настоящей ливрее с позументами) вручил нам два огромных крафтовых пакета с золотым тиснением и исчез, получив щедрые чаевые от Светы.

Мы разгребли место на журнальном столике, сдвинув ноутбук.

Запах из пакетов шёл… сложный. Пахло дорого, но как-то неправильно.

Я достал контейнеры. Чёрный пластик, прозрачные крышки. Выглядело всё «дорого-богато». Стейк, гарнир из спаржи, какой-то салат с креветками.

— Ну-с, — Света потёрла руки и вскрыла приборы. — Давай дегустировать конкурентов.

Я открыл свой контейнер. Стейк лежал там, глянцевый, с идеальной решёткой от гриля. Он был полит густым коричневым соусом. Сверху — кусочки моркови, явно для красоты, потому что запаха от неё не было.

Я разрезал мясо пластиковым ножом. Оно поддалось легко, слишком легко. Внутри оно было равномерно розовым. Не кровавым, не серым, а именно кукольно-розовым.

Отправил кусок в рот. Пожевал.

Света тоже начала есть, с аппетитом накинувшись на салат.

— М-м-м, — промычала она. — Слушай, а неплохо. Соус такой… насыщенный. И мясо мягкое.

Я проглотил кусок. Он упал в желудок тяжёлым кирпичом.

— Света, — сказал я тихо, откладывая вилку. — Это не еда.

— В смысле? — она замерла с креветкой у рта. — Вкусно же.

— Это мертвечина, — я ткнул ножом в стейк. — Смотри. Текстуры нет. Волокна разваливаются, как мокрая бумага. Знаешь почему?

— Передержали?

— Нет. Его замариновали в размягчителе. Скорее всего, в какой-то алхимической дряни на основе кислоты. Они убили корову дважды. Сначала на бойне, а потом здесь, в этом маринаде.

Я подцепил на вилку каплю соуса.

— А это? Чувствуешь привкус? Сладкий, но в конце горчит и вяжет язык.

— Ну… есть немного. Я думала, это специи.

— Это не специи. Это усилитель вкуса «Ярость вепря» или что-то из той же серии от Ярового. Порошок, который обманывает твои рецепторы. Он кричит мозгу: «Это вкусно! Это наваристо!». Но на деле это просто химия.

Я с отвращением отодвинул контейнер.

— Они берут посредственное мясо, заливают его магией, чтобы скрыть отсутствие вкуса, и продают за бешеные деньги. Это обман, Света. Красивая упаковка для пустоты.

Света медленно опустила вилку. Аппетит у неё явно пропал.

— Ну вот, — вздохнула она. — Пришёл Белославов и всё испортил. А я так хотела поесть.

— Ешь, — разрешил я, снова берясь за вилку. — Топливо нужно. Калории там есть, белки тоже. Организм переварит. Но души там нет.

Я начал есть, методично пережёвывая «пластиковое» мясо. Мне нужно было набраться сил перед завтрашним днём. Но каждый кусок укреплял меня в одной мысли.

— Знаешь, почему мы победим? — спросил я, проглотив очередной кусок «Ярости вепря».

— Почему? — Света ковыряла салат, выбирая креветки.

— Потому что люди устали от суррогатов. В этом мире всё пропитано магией, но настоящей жизни в ней мало. Еда стала функцией. Закинулся порошком — сыт. Съел красивый пластик — получил статус.

Я вытер губы салфеткой и посмотрел на Свету.

— Скоро этот город узнает, что такое настоящая еда. Люди будут стоять в очереди к нам не за магией, Света. И не за шоу. Они будут приходить, чтобы почувствовать себя живыми.

Я обвёл рукой наш заваленный бумагами номер.

— Когда ты ешь настоящий стейк, который пахнет огнём и мясом, а не «вепрем», ты вспоминаешь, кто ты такой. Ты чувствуешь кровь, чувствуешь землю. Мы с тобой будем продавать им эту жизнь. Порционно. По двести грамм на тарелке.

Света смотрела на меня, забыв про еду. Её глаза блестели в свете мониторов. Она медленно вытерла губы салфеткой и улыбнулась — немного грустно, но очень светло.

— Знаешь, Игорь… — тихо сказала она. — Когда ты так говоришь… про мясо, про жизнь…

— Что? Звучит пафосно?

— Нет. Это звучит сексуальнее, чем любые стихи, которые мне читали.

Я хмыкнул, чувствуя, как краснеют уши.

— Доедай креветки, продюсер. Нам ещё смету считать. Сексуальность — это хорошо, но смета сама себя не сведёт.

Мы вернулись к работе. Но теперь в комнате висело что-то ещё. Понимание. Мы строили кафе и готовили революцию. И наше оружие было куда страшнее, чем магия Ярового.

Нашим оружием была правда. И она была вкусной.

— Игорь, — позвала Света через минуту.

— М?

— А в «холодном цехе» холодильники точно влезут? Там колонна мешает.

— Влезут, — уверенно сказал я, не глядя на план. — Я её обойду. Сделаем столешницу фигурной. Это даже удобно будет.

— Гений, — пробормотала она и снова застучала клавишами.

За окном спал город, наевшийся химических снов. А мы чертили карту его пробуждения.

Дверной замок щёлкнул тихо, но в ночной тишине этот звук прозвучал оглушительно.

Света ушла.

Она задержалась в дверях на секунду — я чувствовал это спиной. Наверное, хотела что-то сказать. Может быть, пожелать спокойной ночи не так официально. Или просто ждала, что я обернусь, отложу этот проклятый карандаш и скажу ей… что? Что она мне нравится? Что без неё я бы уже повесился на собственном фартуке в этом безумном городе?

Это была бы правда. Но правда сейчас была непозволительной роскошью. У меня на ватмане вентиляция пересекалась с канализацией, и если я не разведу эти потоки до утра, мой ресторан будет пахнуть не высокой кухней, а городским коллектором.

Я так и не обернулся. Просто кивнул в пустоту.

Шаги Светы затихли в коридоре, заглушённые мягким ковролином отеля.

Я остался один.

Адреналин, который держал меня в тонусе последние часы, схлынул, оставив после себя липкую, тяжёлую усталость. Она навалилась на плечи бетонной плитой.

Я отложил карандаш. Пальцы свело судорогой — я сжимал грифель так, словно хотел проткнуть стол насквозь.

Перед глазами всё плыло. Чёрные линии на белой бумаге начали танцевать, превращаясь в змей. Цифры сметы прыгали, как блохи. «Зона мойки», «горячий цех», «посадка» — слова потеряли смысл, рассыпавшись на буквы.

Я снял очки, бросил их на чертёж и с силой потёр лицо ладонями. Кожа была сухой и горячей.

Маска уверенного в себе шеф-повара, которую я носил весь день перед Печориным, Додой, Светой и даже перед самим собой, сползла. Остался просто сорокалетний мужик, запертый в чужом теле и чужом мире, который взвалил на себя неподъёмную ношу.

Империя Вкуса… Звучит гордо. А на деле — куча долгов, враг-монополист с магией и здание с призраками в подвале. И я, сидящий на полу в номере отеля посреди коробок и стаканчиков от кофе.

— Твоя самка ушла спать, — раздался знакомый голос совсем рядом. — А ты всё чертишь, шеф. Глаза красные, как у кролика-альбиноса.

Я не вздрогнул. Я ждал его.

Медленно повернув голову, я увидел Рата. Он сидел на краю стола, свесив лысый хвост, и деловито расправлял усы лапой. Откуда он взялся? Из вентиляции? Из-под кровати? Крыс умел появляться из ниоткуда, как дурная мысль.

— Она не моя самка, Рат, — ответил я, голос хрипел от усталости. — Она партнёр. И если я не закончу с вентиляцией, мы все прогорим. В прямом и переносном смысле.

— Прогорим… Хех, — Рат дёрнул носом, принюхиваясь к запаху остывшего «химического» стейка, который мы не доели. — Мои братья в городе говорят, что люди Ярового бегают, как ошпаренные тараканы. Ты знатно наступил им на хвост с этим своим чёрным соусом.

— Рассказывай, — я откинулся спиной на ножку дивана, вытягивая затёкшие ноги. — Что на улицах?

Рат спрыгнул на пол и подбежал ко мне. В его глазках-бусинках светился недобрый, но довольный огонёк.

— Хаос, Игорь. Прекрасный, упорядоченный хаос. Аптекари в шоке. Твои люди скупили многое, а что осталось — спрятали под прилавки, ждут повышения цены. Слухи ползут быстрее чумы. Говорят, что «Тёмный боб» даёт мужскую силу. Кто-то пустил байку, что это секретная разработка императорской кухни.

— Это был я, — усмехнулся я. — Через Доду.

— Хитрый жук, — одобрительно цокнул Рат. — Конкуренты в панике. В местных ресторанах пытаются понять, что делать. Они привыкли к порошкам. А тут — жижа. Они не знают, как её подделать. Яровой злится. Мои слышали, как его люди орали на поставщиков.

— Пусть орут, — я закрыл глаза. — Гнев — плохой советчик. Пока они ищут виноватых, мы запустим эфир. И тогда им придётся не орать, а догонять.

— Это только начало, шеф. Но что слышно про банк?

Вопрос прозвучал серьёзно. Рат перестал паясничать.

— Я сделал чертежи, — я кивнул на ватман. — Кухня встанет идеально. Но подвал…

— Пахнет там, — перебил Рат, нервно дёрнув шкуркой на холке. — Старыми деньгами и страхом пахнет. Я тебе говорил. Эхо там дурное.

— Мы его выветрим, — пообещал я. — Едой, вином и работой. Но мне нужно больше информации, Рат. Твои… друзья. Они могут разузнать чуточку больше и Гильдии?

Крыс замер, внимательно глядя на меня.

— Могут. Щели есть везде. Но то поместье — место опасное. Там магическая защита. Крысы не любят туда ходить. Это риск.

Он подошёл ближе, почти вплотную к моей руке.

— Мы своё дело сделали, Игорь. Информация течёт по трубам, как вода в стоке. Мы следим за врагами. Мои братья… они в предвкушении. Ты обещал Пир, шеф. Настоящий. Не объедки со стола, не корки от пиццы.

Он встал на задние лапы, уперевшись передними мне в колено. Теперь он был похож на маленького, требовательного рэкетира в серой шубе.

— Ты обещал.

Я посмотрел на него тяжёлым, но тёплым взглядом. В этом мире, где люди врали, предавали и носили маски, эта крыса была, пожалуй, самым честным существом. Он служил за еду и уважение. И ни разу не подвёл.

— Я помню, Рат, — тихо сказал я. — Я не забыл. Слово Белославова крепче, чем печати Печорина.

Я наклонился к нему.

— Как только откроем кухню… Как только дадим первый газ и прогреем плиты… Первой же ночью, когда все уйдут, я останусь. И я приготовлю.

— Что? — жадно спросил крыс. Усы его дрогнули.

— Огромный чан ризотто, — произнёс я, смакуя каждое слово. — Настоящего. Из риса, который я закажу специально.

Я начал описывать, и сам почувствовал, как рот наполняется слюной.

— Я возьму лучший куриный бульон, золотистый, наваристый. Я буду вливать его в рис по половнику, не переставая мешать, пока каждое зерно не напьётся и не станет кремовым, но твёрдым внутри. Аль денте.

Рат слушал, замерев, как под гипнозом.

— Я добавлю туда белых грибов, обжаренных на сливочном масле с тимьяном. И, в самом конце, — я сделал паузу, — я вмещаю туда гору пармезана. Настоящего, твёрдого, острого. И кусок холодного масла. Чтобы оно стало гладким, тягучим…

Крыс громко сглотнул.

— Никакой химии? — прошептал он. — Никакого «Вкуса грибов» из пакетика?

— Только честные продукты, Рат. Только рис, бульон, грибы, сыр и вино. Лучший рис в Империи для Короля крыс и его свиты.

Глаза Рата заблестели влажным блеском. Он облизнулся длинным розовым языком.

— Ризотто… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Звучит как музыка. Смотри не обмани, шеф. Мы помним добро, но и голод помним крепко. Крысиная память — она такая. Если обманешь — мы сожрём твою проводку. Всю.

— Я не обману, — я протянул руку и осторожно почесал его за ухом. Он не отстранился. — Но мне нужны «уши» в стенах Гильдии, Рат.

— Будут тебе уши, — буркнул Рат, млея от почёсывания. — И глаза будут. И носы. За такой рис мы тебе план поместья составим подробнее, чем у архитектора.

Он отстранился, отряхнулся, возвращая себе важный вид.

— Ладно. Ты меня убедил. Готовь своё меню, шеф. А я пойду. Надо собрать стаю. Сказать им, чтобы готовили животы.

Он метнулся к углу комнаты, где тень была гуще всего, и растворился в ней так же бесшумно, как и появился. Лишь едва слышный шорох лапок по плинтусу подтвердил, что мне это не привиделось.

— Удачи, проглот, — сказал я в пустоту. — Всё будет в лучшем виде.

Я с трудом поднялся с пола. Колени хрустнули. Подошёл к столу, посмотрел на чертёж. Вентиляция. Потоки воздуха. Теперь я знал, как это сделать. Решение пришло само собой. Я провёл две линии, соединяя вытяжку с шахтой.

Всё.

Я щёлкнул выключателем настольной лампы. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь светом уличных фонарей за окном. Город спал. Стрежнев спал, переваривая химические ужины и видя синтетические сны.

Но где-то там, в канализации и подвалах, уже шептались крысы о грядущем пире. А в аптеках пылились пузырьки с соевым соусом, готовые завтра стать золотом.

Империя Вкуса строилась. Пока — на бумаге и на крысиных обещаниях. Но фундамент был заложен.

Я рухнул на кровать прямо в одежде и провалился в сон раньше, чем голова коснулась подушки.