Имперский повар 5

Глава 18

Двадцать минут.

Для ресторана с полной посадкой — это вечность. За двадцать минут можно отдать три стола, получить нагоняй от су-шефа и выкурить сигарету у чёрного входа. Но здесь, на холодном складе, в окружении угрюмых мужиков с заточками, время текло иначе. Оно капало, как густое масло из пробитой канистры.

Баклажаны томились в печи. Запах уже пошёл, но пока ещё слабый. Ему нужно время, чтобы набрать силу.

Я огляделся. Бандиты переминались с ноги на ногу. Хасан снова начал вертеть в руках свой нож. Скука — враг дисциплины. Если дать им заскучать, они вспомнят, что я чужак, а они хищники.

Нужно было занять сцену. Шоу должно продолжаться.

— Мука есть? — спросил я, нарушая тишину.

Хасан дёрнулся, словно очнувшись от дрёмы.

— Чего?

— Мука, — повторил я, вернувшись к рабочему месту. — Белая, пшеничная. И кусок того рассольного сыра, что я видел в корзине.

— Зачем тебе? — прищурился Омар, не выпуская из рук стаканчик с чаем. — Баклажаны ещё не готовы?

— Баклажанам нужно время, чтобы подумать о своём поведении, — ответил я, протирая стол тряпкой. — А желудок не умеет ждать. Пока суть да дело, я сделаю закуску. Amuse-bouche, как говорят французы. Или «разминка для челюстей», как говорят у нас в Зареченске.

Хасан что-то буркнул и кивнул одному из своих подручных. Тот метнулся вглубь склада и вернулся с бумажным пакетом муки. Сыр я уже достал из корзины.

Я высыпал горку муки прямо на деревянную доску. Сделал в центре углубление — «колодец». Плеснул туда воды, добавил щепотку соли и немного масла.

Хасан, наблюдавший за мной через плечо, презрительно фыркнул.

— Тесто? — пробасил он. — Ты будешь кормить нас тестом, повар? Мы что, бедняки, чтобы пустой хлеб жевать? У Омара денег куры не клюют, а ты…

Он хотел сказать что-то ещё, более обидное, но Омар поднял руку. Старик молчал, но его глаз внимательно следил за моими движениями.

— Не суди, Хасан, — произнёс он. — Хлеб — всему голова. Даже султаны не брезговали хорошей лепёшкой.

Я начал замес.

Это самая простая магия в мире. Мука и вода. Две субстанции, которые по отдельности не представляют интереса, но стоит приложить к ним руки — и рождается жизнь.

Тесто под пальцами становилось упругим, тёплым, живым. Я вымешивал его быстро, агрессивно, вкладывая в движения ту злость и напряжение, которые копились во мне весь день.

Потом нарезал тесто на небольшие шарики. Скалки не было. Не беда. Я взял пустую стеклянную бутылку из-под какого-то дешёвого пойла, которую заметил у стены, протёр её и присыпал мукой.

— Смотрите, — сказал я, начиная раскатывать первый шарик.

Тесто подавалось неохотно, но я давил. Тоньше. Ещё тоньше. До состояния папиросной бумаги, чтобы сквозь него можно было читать газету.

— Гёзлеме, — тихо произнёс Омар. — Ты делаешь гёзлеме.

— Именно, — кивнул я, раскладывая тончайший пласт теста. — Еда кочевников. Еда воинов. Быстро, сытно и ничего лишнего.

Я раскрошил брынзу руками. Добавил к ней целую гору рубленой петрушки и немного зелёного лука. Этой смесью я щедро посыпал центр лепёшки. Затем сложил края конвертом, запечатывая начинку внутри.

— Сковорода сухая? — спросил я.

— Сухая, — буркнул Хасан.

Я бросил первый конверт на раскалённый металл.

Пш-ш-ш…

Звук был тихим, но многообещающим. Тесто тут же начало пузыриться, покрываясь коричневыми подпалинами.

Через минуту по складу поплыл новый запах.

Если запах жареного лука — это уют, то запах печёного хлеба и горячего сыра — это гипноз. Это аромат, который пробивает любую броню. Он будит в человеке что-то древнее, детское. Запах материнских рук, запах дома, запах безопасности.

Я видел, как изменились лица бандитов. Суровые складки разгладились. Глаза перестали бегать по сторонам в поисках угрозы и сфокусировались на сковороде. Они втягивали этот запах носами, и я готов был поклясться, что слышал, как урчат их желудки.

Я перевернул лепёшку. Ещё минута — и готово.

Снял её с огня, бросил на доску и тут же, пока она была огненной, смазал кусочком сливочного масла. Масло таяло, впитываясь в хрустящее тесто, делая его золотистым и мягким.

Я разрезал гёзлеме на четыре части.

Хасан непроизвольно сделал шаг вперёд, протягивая руку. Его инстинкт главаря требовал, чтобы первый кусок достался ему.

Но я прошёл мимо него. И мимо Омара.

Я подошёл к самому молодому парню из их шайки — тощему, лопоухому пацану в слишком большой для него куртке, который стоял у дверей и жадно глотал слюну.

— Держи, — я протянул ему горячий кусок. — Осторожно, капает.

Парень опешил. Он испуганно покосился на Омара, потом на Хасана, не решаясь взять еду.

— Эй! — возмутился Хасан. — Ты попутал, повар? Сначала старшие, потом шелупонь!

Я обернулся и спокойно посмотрел на амбала.

— На кухне закон простой, Хасан. Ест тот, кто больше всех нуждается. Посмотри на него — он же светится от голода. А сытый боец — ленивый боец. Голодный — злой, но слабый. А нам нужны сильные.

Я перевёл взгляд на Омара.

— У вас на Востоке говорят: если накормить ребёнка или слабого, Аллах зачтёт это дважды. Разве не так, Омар-бей?

Старик усмехнулся в бороду. Ему нравилась эта игра. Я ломал их иерархию, но делал это с уважением к традициям.

— Пусть ест, — махнул он рукой. — У парня и правда глаза голодные.

Мальчишка схватил лепёшку, обжигая пальцы, и вонзил в неё зубы. Хруст теста был слышен, кажется, даже на улице. Он зажмурился, и на его лице появилось выражение абсолютного, чистого счастья.

— Ну, теперь остальные, — сказал я, возвращаясь к плите.

Следующие десять минут я работал как конвейер. Раскатать, начинить, обжарить, смазать. Лепёшки разлетались быстрее, чем я успевал снимать их со сковороды.

Бандиты забыли про свои заточки. Они стояли вокруг стола, жуя, перебрасывая горячие куски из руки в руку, и улыбались. Магия хлеба работала безотказно.

— Слышь, шеф… — прочавкал Хасан, доедая уже третий кусок. Масло блестело у него на подбородке. — А добавки дашь? Вкусно, зараза. Просто, а вкусно.

— Вкусно, потому что честно, — ответил я. — Там только мука, сыр и огонь. Никакой химии. А насчёт добавки…

Я перевернул последнюю лепёшку.

— На кухне есть ещё одно правило: кто работает, тот ест. Поможешь потом посуду помыть — получишь ещё.

Хасан хохотнул.

— Ну ты наглец, повар. Хасана — посуду мыть? Но за такую лепёшку… может, и договоримся.

Я снова положил кусок на маленькую тарелочку и поставил перед Омаром.

— Прошу, — сказал я. — Простая еда для сложного человека.

Омар взял кусок двумя пальцами. Понюхал. Откусил.

Он жевал медленно, глядя в пустоту. Потом вытер усы салфеткой.

— Брынза солёная, тесто пресное, масло сладкое, — произнёс он задумчиво. — И зелень… ты положил мяту?

— Немного, — кивнул я. — Для свежести.

— Это не еда гяура, — покачал он головой. — Это еда брата. Ты удивил меня, Белославов. Не сложностью, а душой. Многие пытаются поразить меня икрой или трюфелями, думая, что богатый старик забыл вкус хлеба. А ты дал мне хлеб.

— Сложность нужна, чтобы скрыть плохие продукты, Омар-бей, — ответил я. — Хорошим продуктам нужна простота. И уважение.

В этот момент печь издала характерный звук — металл щёлкнул, остывая. Аромат из духовки стал густым, насыщенным, властным. Он перекрыл запах хлеба.

— Пора, — сказал я.

Взял тряпку, открыл дверцу печи и достал противень.

Облако пара вырвалось наружу, и склад наполнился ароматом, от которого, казалось, даже ржавые балки под потолком стали мягче.

İmam bayıldı.

Баклажаны лежали в форме, как драгоценные слитки. Они осели, стали мягкими, маслянистыми. Их бока лоснились от золотистого масла. Начинка из помидоров и лука карамелизовалась, превратившись в густой джем. Зелёный перец сверху чуть прихватился огнём, но остался ярким.

Масло на дне формы ещё кипело мелкими пузырьками.

— О Аллах… — выдохнул кто-то из бандитов.

Я поставил противень на стол перед Омаром.

— Имам упал в обморок, — тихо сказал я. — Надеюсь, вы удержитесь на стуле, Омар-бей.

Старик подался вперёд. Его ноздри трепетали. Он смотрел на блюдо так, словно перед ним лежал не овощ, а карта сокровищ.

Он взял вилку.

Я затаил дыхание. Сейчас решалось всё. Не важно, как хороши были лепёшки — это была разминка. Основное блюдо — это экзамен.

Омар отломил кусочек баклажана вместе с начинкой. Мякоть поддалась вилке без усилий, как мягкое масло. Он отправил кусок в рот.

Закрыл свой единственный глаз.

На складе в который раз повисла тишина. Слышно было только, как гудит лампа под потолком и как где-то далеко, за стенами, кричат чайки.

Секунда. Две. Три.

Омар сидел неподвижно. Его лицо застыло маской.

У меня внутри всё сжалось. Пересолил? Слишком много масла? Не тот сорт лука?

Потом я увидел, как по его щеке, из-под закрытого века, скатилась одна-единственная скупая слеза и затерялась в седой бороде.

Он открыл глаз и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым, но в нём не было злости. В нём была тоска. Глубокая, вековая тоска по чему-то утраченному.

— Ты опасный человек, Игорь Белославов, — прохрипел он. Голос его дрогнул. — Ты вор.

Бандиты напряглись, хватаясь за ножи.

— Ты украл вкус моей матери, — закончил Омар шёпотом. — Я не ел этого пятьдесят лет. С тех пор, как покинул Трабзон. Ни один ресторан, ни один повар не мог повторить этого. Они делали красиво, но они не делали… так.

Он ткнул вилкой в сторону блюда.

— Здесь правильное масло. Здесь правильная горечь. Здесь есть сахар, который никто не кладёт, кроме старых женщин с побережья. Ты… ты ведьмак?

— Я просто слушаю продукты, — выдохнул я, чувствуя, как адреналин отпускает, оставляя приятную слабость в коленях.

Омар вытер слезу тыльной стороной ладони. Потом вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули стаканы.

— Хасан! — заорал он. — Несите Ракы! Лучшую бутылку! И стаканы всем! Сегодня у нас пир!

Напряжение, которое висело в воздухе последний час, лопнуло. И на смену ему пришло то особое, пьянящее чувство братства, которое возникает только за общим столом после хорошей еды.

Откуда-то из тёмных углов Хасан и его парни вытащили ещё ящики, соорудив импровизированный дастархан. На досках появилась бутылка с прозрачной жидкостью и этикеткой, на которой гарцевал золотой лев. Yeni Rakı.

— Анисовая водка, — пояснил Омар, свинчивая пробку. — Молоко львов. Она развязывает язык честному человеку и заплетает ноги лжецу.

Он плеснул прозрачную жидкость в высокие узкие стаканы, заполнив их на треть. Затем добавил ледяной воды из графина. Жидкость мгновенно помутнела, став молочно-белой. Магия химии, которую я знал, но которая здесь казалась частью ритуала.

— Шерефе! — провозгласил старик, поднимая стакан. — За здоровье твоих рук, повар.

— Шерефе! — эхом отозвались бандиты.

Мы выпили. Ракы обожгла горло холодной анисовой свежестью, а затем упала в желудок горячим шаром. Я выпил лишь половину, делая вид, что наслаждаюсь букетом. Терять голову в логове контрабандистов, даже дружелюбных, было бы верхом непрофессионализма.

Бандиты навалились на остатки еды. Имам баялды исчезал с пугающей скоростью. Хасан вымакивал маслянистый соус куском лепёшки, жмурясь от удовольствия, и уже не выглядел как человек, готовый перерезать мне глотку. Теперь он был похож на сытого кота.

— Скажи мне, Игорь, — Омар отставил стакан и закусил кусочком белого сыра. — Где ты берёшь специи?

— В разных местах, — уклончиво ответил я. — Аптеки, рынки. Иногда приходится самому сушить.

Старик недовольно цокнул языком.

— Рынки… Тьфу. То, что здесь продают под видом сумаха — это крашеные опилки. Я плачу, когда вижу это. Они убивают вкус. Они убивают историю.

— Согласен, — кивнул я. — Найти настоящий сумах — проблема. Но у меня есть… друзья. Фермеры из «Зелёной Гильдии». Они выращивают то, что я прошу. Без магии, без химии. Честный продукт на честной земле.

Глаз Омара загорелся интересом.

— Выращивают? Здесь, на севере?

— У них есть теплицы. И у них есть совесть. Если вам интересно, Омар-бей, я могу свести вас. Им нужен рынок сбыта, а вам — качественный товар для… личного пользования. Или для перепродажи ценителям. Правда, до сложных специй мы пока не добрались, но… уверен, у них найдётся, чем вас удивить. За это я отвечаю лично.

— Сведи, — веско сказал он. — Если их травы пахнут так же, как твоя петрушка в гёзлеме — я озолочу этих землепашцев.

Он налил нам по второй. Я лишь пригубил.

— Ты обещал мне шоу, — напомнил Омар, глядя на меня поверх стакана. — Ты сказал, что ты — голос честной еды в этом городе.

— И я держу слово.

— Тогда сделай мне подарок, — он подался вперёд, и его лицо стало серьёзным. — Приготовь на своём телевидении Мерджемик чорбасы.

— Чечевичный суп? — уточнил я.

— Да. Но не ту бурду, которую подают в столовых. Настоящий. С лимоном, с мятой. И с острым перцем, чтобы кровь бежала быстрее, чем вода в горной реке. Расскажи этим северным варварам, что суп может согревать лучше шубы.

Я улыбнулся. Он сделал заказ на культурную экспансию. Омар хотел уважения к своей родине, и он выбрал меня своим послом.

— Я сделаю это, — твёрдо сказал я. — В следующем блоке съёмок. Уже завтра. Увалов, мой директор, поседеет от того, что мы будем готовить «простую похлёбку» вместо фуа-гра, но я заставлю его это снять. Я расскажу всей губернии, что такое Мерджемик. Единственное, я не могу вам точно сказать, когда выйдет этот выпуск. На телевидении всё сложно. Однако, я пришлю вам запись до эфира. Вы будете первым человеком вне студии, кто увидит эту серию.

Омар расплылся в улыбке, показав крепкие, хоть и жёлтые от табака зубы.

— Слово мужчины, — кивнул он. — Я буду ждать.

Он сделал едва заметный знак рукой.

Хасан, который только что доел последний кусок баклажана, вытер руки о штаны, крякнул и исчез в глубине склада. Вернулся он через минуту, неся небольшой деревянный ящик, обитый железом.

Музыка и звон стаканов стихли. Бандиты перестали жевать.

Омар положил ладонь на крышку ящика.

— Ты накормил меня, Игорь. Ты вернул мне вкус детства. Теперь моя очередь платить.

Хасан открыл ящик.

Внутри, в гнёздах из соломы, стояли пузатые стеклянные банки с тёмной жидкостью. В ней плавали узловатые корни, похожие на сморщенные грибы.

— Консервированная мандрагора, — торжественно объявил Омар. — Урожай пятилетней давности. Южные склоны. Законсервирована в масле из виноградных косточек с добавлением эссенции жизни. Цена одной такой банки на чёрном аукционе — как стоимость хорошего автомобиля.

Я смотрел на банки. Это было спасение для Лейлы. Но Омар не спешил отдавать их.

Он полез во внутренний карман своего жилета и достал оттуда небольшой свёрток, завёрнутый в тёмно-красный бархат.

— Но банки — это для продажи, — тихо сказал он. — Это бизнес. А для друга… для друга есть кое-что другое.

Он развернул бархат.

На ткани лежал корень. Свежий. Он был странным, пугающим и притягательным одновременно. Узловатый, раздвоенный снизу, он действительно напоминал маленького, скрюченного человечка с грубыми чертами лица. От него исходил слабый, землистый запах, перебивающий даже аромат анисовой водки.

— Mandragora Edulis, — прошептал Омар. — Живая. Последняя из моей личной коллекции. Я берёг её для… особого случая. Я думал, что съем её сам перед смертью, чтобы уйти с правильным вкусом на губах.

Он подвинул свёрток ко мне.

— Бери.

Я замер.

— Омар-бей… это слишком щедро. Я просил консервы. Свежий корень — это бесценно.

— Бери, пока я не передумал! — рявкнул он, но глаза его смеялись. — Это лично от меня. Для твоего… дела. Я не спрашиваю, кого ты спасаешь. Но я вижу по твоим глазам, что это не просто сотрудник. Человек, который идёт в Чёрный Порт один ради другого, достоин помощи.

Я осторожно взял корень, завернул его обратно в бархат и спрятал во внутренний карман.

— Спасибо, — сказал я. Голос сел. — Я не забуду этого.

— Деньги, — напомнил Омар, возвращаясь к образу циничного торговца. — Я сказал, что продам по честной цене. Но бесплатно — это оскорбление для товара.

Я достал конверт, который передал мне Воронков, перед тем, как я уехал. Барон не жадничал, он знал, что я добуду мандрагору, а значит, что что-то достанется и ему. Ну и пусть, лишь бы хватило Лейле.

Омар даже не пересчитал. Он взвесил конверт на руке, усмехнулся и бросил его Хасану.

— Маловато для мандрагоры, — заметил он. — Но достаточно для входного билета в клуб друзей Омара Оздемира. Считай, что остальное ты отдал баклажанами.

Хасан спрятал деньги, довольный. Сделка состоялась.

— Шерефе! — снова гаркнул Омар, поднимая стакан. — За удачную сделку! И за то, чтобы твой суп поднял на ноги даже мёртвого!

— Шерефе! — поддержал я, поднимая свой стакан.

Атмосфера окончательно расслабилась. Бандиты начали травить байки, кто-то даже попытался напевать тягучую восточную мелодию. Я чувствовал, как напряжение последних суток отступает. У меня был корень. У меня был новый, могущественный союзник. И у меня был шанс спасти Лейлу.

Оставалось только уйти отсюда живым.

И тут всё рухнуло.

Прямо посреди тоста, когда звон стекла ещё висел в воздухе, раздался пронзительный визг.

Из-за штабеля ящиков, привлечённая запахом еды, выскочила крупная серая крыса. Она метнулась к столу, схватила упавший кусок лепёшки и замерла, сверкая глазками.

Реакция Хасана была мгновенной.

Амбал, который секунду назад блаженно улыбался, выхватил из-за пояса огромный пистолет и с грохотом передёрнул затвор.

— Опять эти твари! — заорал он, багровея. — Везде они! В мешках с рисом, в ящиках с чаем!

На складе началась суматоха. Бандиты повскакивали с мест, хватаясь за что попало.

Лицо Омара исказилось гримасой брезгливости и ненависти.

— Ненавижу, — прошипел он. — Грязные разносчики чумы. Они портят мой товар. Они жрут мой рис, который я вёз через три моря!

Он ударил кулаком по столу.

— Убить! — приказал он ледяным тоном. — Пристрели её, Хасан!