Казачий повар. Том 1

Глава 14

Я перевёл дух, пытаясь унять дрожь в руках.

Что-то было не так. Не в колдовстве Крытина, а в самом старике. В том, как гордо он стоял прямо под пулями. Будто и впрямь верил, что неуязвим. И словно эта вера наделяла его невероятной силой.

Слуга у телеги наконец зарядил ружьё. Вскинул его, целясь прямо в меня. Чёрное дуло смотрело мне в грудь, в то время как мой револьвер был направлен ему в голову. И тут позади грохнул выстрел.

Алексей Алексеевич приподнялся на локте и выстрелил из своего револьвера. Пуля вошла слуге в живот, но тот всё же успел дёрнуться и нажать на спуск.

Штабс-капитан вскрикнул, выронил револьвер и схватился за плечо. Тёмное пятно быстро расползалось по мундиру. Крытин даже не подумал воспользоваться этим преимуществом. Он просто начал выплясывать посреди двора, потрясая своими костяными амулетами и злобно вереща.

— Ваше благородие! — рванулся я к штабс-капитану, но он остановил меня жестом.

— Стой, Жданов, — прохрипел офицер, морщась от боли. — Слушай. Его сила не столько в колдовстве, сколько в твоей собственной голове.

— Да понимаю я!

— Ты поверил, что он неуязвим, — упрямо цедил Алексей Алексеевич, глядя мне прямо в глаза. — И оттого мажешь. Так не ты первый! Он страхом тебя убьёт, ему и нож не нужен.

Я глянул на Крытина. Тот перестал смеяться и теперь смотрел на нас настороженно, как старый, хитрый зверь. А потом вдруг его рожу перекосило какой-то особенно гадкой ухмылкой.

— Возьми себя в руки, Жданов, — твёрдо сказал штабс-капитан. — Ты ж казак.

Я глубоко вздохнул. Сжал револьвер покрепче. Верил ли я в его колдовство? После того, как сам оказался после смерти в чужом теле? После того, как приготовленные мною блюда ставили людей на ноги или делали их чертовски сильными? Поверил, несмотря на всю свою советскую атеистическую закалку, и тем самым дал сумасшедшему старику власть над собой!

Я прицелился. Крытин вдруг замер, посмотрел на меня с вызовом. Моя рука с револьвером наконец-то перестала дрожать.

Но безумец оказался быстрее. Он рванул ко мне с такой прытью, что я даже не успел выстрелить. Крытин врезался в меня, выбил из рук револьвер, и мы оба рухнули на землю. Пальцы его мёртвой хваткой вцепились мне в горло, ногти впились в кожу. Я захрипел, пытаясь сбросить старика, но силы в этом высохшем теле оказалось немерено.

— Думал, я старый? — прошипел он мне в лицо, и от его дыхания разило гнилью и хвоей. — Думал, легко меня взять? Я тридцать лет так чужую жизнь и силу краду! Тридцать лет! Никто, никто не смел…

Я задыхался. Перед глазами поплыло. Но я уже понимал, что сила безумца кроется только в его вере в собственную неуязвимость. И в моём страхе. Убей веру — и Крытин превратится в жалкого, сумасшедшего старика.

Я рванулся, извернулся и, вместо того чтобы бить, сдёрнул с его шеи амулеты — костяные фигурки, высохшие лапки, какие-то тряпичные мешочки на шнурке. Дёрнул так, что шнурок лопнул. Крытин взвизгнул, отпустил моё горло и попытался схватить амулеты, но я уже накинул их на свою шею.

— Всё, — выдохнул я, глядя ему в глаза. — Забрал я твою силу.

Крытин замер. Глаза его забегали, расширились. Он попятился, споткнулся и повалился на спину, продолжая отползать.

— Нет, нет, не может быть… — забормотал он, тряся головой. — Ты не можешь… это моё… моё…

Крытин тонко и жалобно завыл. В этот момент из окна раздался треск. Я поднял голову. Гриша с трудом перелезал через подоконник на улицу, хватаясь рукой за бок. Вся рубаха в крови, лицо белое, но глаза горят.

— Гриша! — крикнул я. — Живой?

— Живой, — прохрипел он, спрыгивая на землю и пошатываясь. — Но этому гаду… этого я не прощу.

Он, пошатываясь, подошёл к старику. Крытин, увидев его, заскулил ещё громче и попытался отползти. Тогда я потряс костяными амулетами на шее, и безумца оставили последние силы.

— Ваше благородие, — Гриша покосился на Алексея Алексеевича, который, зажимая плечо, с трудом сел у стены. — Скажите слово. Живым брать?

Штабс-капитан долго смотрел на Крытина, потом перевёл взгляд на нас.

— Колдун ваш, — устало усмехнулся он. — Разбирайтесь сами.

Гриша кивнул. Вскинул револьвер и выстрелил. Крытин дёрнулся и затих.

Я выдохнул. Подошёл к Грише, подхватил его, чтобы не упал. Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга.

— Господа, — позвал Алексей Алексеевич. — Гляньте-ка на это L’œuvre du Très-Haut Tout-Puissant.

Мы обернулись. Штабс-капитан разорвал рукав и во все глаза смотрел на свою рану. Я подошёл ближе и не поверил: кровь остановилась, края раны медленно стягивались.

— Чай, — догадался я. — Гуранский.

Гриша разорвал рубаху на боку — там, куда попала пуля. Рана тоже медленно затягивалась.

— Это что ж выходит, — пробормотал он. — Мы теперь бессмертные?

— До утра, — усмехнулся я. — А там до докторов дотерпим.

Мы стояли втроём посреди двора над телом убитого. За забором уже слышались голоса, к нам бежала подмога. Алексей Алексеевич устало вытер пот со лба и вздохнул:

— Хорошо вам, казакам, живётся. А мне ещё генерал-губернатору докладываться.

Дальше всё пошло как по маслу.

Пришли казаки и солдаты вместе с самим Муравьёвым. Тело быстро унесли, пообещав похоронить за пределами кладбища — Богу такая грешная душа ни к чему. Мы же с Гришкой наконец вернулись в казарму и отоспались.

Утром мы выстроились вместе с другими казаками, которых привёл Травин. Штабс-капитана нигде не было. Сотник провёл смотр, прошёлся по нашим папахам и вообще «разбойничьему виду, для забайкальского казака неприемлемому». Отправил перешиваться, так что уряднику Гавриле Семёновичу пришлось распотрошить отрядную кассу. Почти всё время до самого обеда мы провели у портных.

Конечно, обшить такую ораву за день было сложно — с нас только мерки снять и успели. Зато обещали форму пошить строго по забайкальскому уставу. Поскольку все мы были конными, то и обмундирование полагалось соответствующее: Тёмно-зелёные мундиры с желтыми погонами. Шаровары с желтыми же лампасами и папахи с околышами того же цвета. Можно было носить и фуражки, тоже тёмно-зелёные.

Бурки тем, кто ими владел, Травин разрешил оставить. Простые солдатские шинели, что привезли с собой почти все молодые казаки, тоже трогать не стал. Чем ближе к китайской границе мы будем подходить, тем холоднее станет. Успеть бы до зимы добраться да какие-то времянки построить.

Закончив с мерками, мы оказались предоставлены сами себе. Травин приказал обождать, пока закончат с формой. Гришка запил. Не с горя, а так — поминал покойницу Стерхову да и всех несчастных жертв Крытина. Мне же всё равно была нужна компания, так что я пошёл донимать Фёдора.

— Слушай… я хочу человека одного навестить. Сдаётся мне, ты тут уже истосковался, яхонтовый. Хочешь со мной прогуляться?

— К кому?

— К Завалишину. Мы с Гришей его сына спасли недавно. Интересный дядька, и, может быть, знает, куда наш штабс-капитан запропастился.

— А, к чёрту тебя, Митька, — улыбнулся Фёдор. — Пойдём, всё равно баклуши бить.

Я похлопал друга по плечу, и мы вместе покинули казармы. Лошадей седлать не стали — денёк стоял погожий, пройтись было только в радость. Мы очень скоро оказались у скромного двора Завалишина. Фёдор почему-то прошёл дальше. Я остановил друга.

— Ты куда это?

— Ну, ты ж сам сказал про дом какого-то Завалишина? — пожал плечами казак и указал на совершенно другое строение.

Я проследил за его рукой. Ночью мне было совсем не до того, чтобы разглядывать соседские дома. Метрах в пятидесяти от нас стоял особняк. Двухэтажный, с мезонином и балконами. Конечно же, всё ещё деревянный, но выглядел этот домик куда богаче и краше. И куда больше подходил ссыльному дворянину, чем изба, в которой ютились Завалишины.

— Нет, Федя, нам не сюда, — покачал головой я и повёл друга к калитке.

Войдя во дворик, Фёдор огляделся, чуть сдвинул фуражку и почесал затылок.

— Как-то всё обыденно, — сказал он.

У нас под ногами как раз пробежала курица.

— Чуи, мы дома, — не смог удержаться я.

— Ты опять каких-то словечек у бурят нахватался? — неодобрительно покачал головой казак.

На крыльцо, услышав наш разговор, вышел Завалишин. Он сперва не понял, что вообще происходит. На его умном, волевом лице отразилось недоумение, затем — решимость. Бывший декабрист явно был готов к новым гонениям. Но, узнав меня, Дмитрий Иринархович улыбнулся.

— Гостей не ждал, но вам всегда рад, казаки! — сказал он.

— Знакомьтесь, Фёдор, мой надёжный друг, — представил я товарища.

Тот вышел вперёд. Было ли дело в том демократизме, за который пострадали декабристы, или же это Чита и ссылка смыли с Завалишина всю дворянскую заносчивость, но он без обиняков пожал Феде руку. Тогда подошёл и я. Мы обменялись рукопожатиями, Дмитрий Иринархович открыл дверь и крикнул:

— Танечка, завари чай — у нас гости.

Внутри меня что-то на секунду оборвалось. Имя жены, оставленной в прошлой жизни, всё-таки кольнуло под ложечкой. Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Ничего уже не вернёшь. Жизнь я прожил хорошую, нужно быть благодарным за то, что дали второй шанс.

Мы вошли в дом. Васька — младший Завалишин — подбежал к нам и уставился на нашу новенькую форму.

— Как вырастешь, пойдёшь в казаки? — спросил я.

— Конечно, пойду! Я шашкой хорошо махать умею! — сразу же выпятил грудь малец.

Старший Завалишин покачал головой, но ничего не сказал. Его жена уже поставила на стол сперва поднос, а уж на него — самовар. Сапогом, вопреки виденному в фильмах, она его не раскочегаривала. Как вежливый человек, я должен был поддерживать беседу с Дмитрием Иринарховичем и его сыном, но, слава Богу, эту работу взял на себя Фёдор. Болтуном он, конечно, не был, а вот добряком и рубахой-парнем — ещё каким.

Я же с интересом наблюдал за действиями жены Завалишина. Хоть убей, но даже в своей голове не хотелось её по имени звать. Сняла она с самовара крышку. Внутри, оказывается, была труба. Женщина ковшом залила в самовар воду — не в трубу, а в само «тулово». Вода дошла до того места, где «тулово» сужалось, как горлышко. Затем хозяйка закрыла крышку, но труба так и осталась снаружи.

Следом она бросила в трубу несколько крупных кусков угля и три-четыре тонкие деревянные дощечки. Открыла печку, вытащила оттуда щипцами горящую головешку и тоже пустила в дело. Когда топливо разгорелось, женщина надела на первую трубу колпачок, а сверху водрузила ещё одну, уже в форме буквы «Г» — видимо, чтобы дым уходил.

— Принимай, — с улыбкой сказала она мужу.

Дмитрий Иринархович погладил её по плечу, шепнул что-то ласковое, а потом извинился перед Федей и подошёл к самовару. Он откуда-то извлёк небольшие меха и вставил их в незаметное отверстие у самого донышка.

— Богато живут, — шепнул мне Фёдор.

— Дорогая штука? — спросил я тоже не повышая голоса.

— Чего шепчетесь? — правая бровь Завалишина удивлённо взметнулась вверх.

— У нас в станице сапогом раздувают, — развёл руками Фёдор.

— Ну, грешен, — согласился Завалишин. — Всякому человеку хочется себе жизнь упростить.

Хозяин начал раздувать мехами жар в самоваре. Его сын уселся на лавку, к нему присоединилась и хозяйка. Женщина взяла в руки старую, потрёпанную книгу. Уже не обращая на нас внимания, начала читать что-то с Василием. Точнее, мальчик послушно читал (не слишком хорошо для своего возраста), а жена Завалишина помогала с особенно трудными словами. Я прислушался — вдруг что-то знакомое?

— Ничто так не убивает время и не сокращает путь… как упорная, всепоглощающая мысль, — по слогам читал мальчик.

Я глянул на Федю, тот пожал плечами. Вдруг в дверь постучали. Женщина сразу же спрятала книгу. Я положительно ни черта не понимал.

— Открыто! — крикнул Дмитрий Иринархович.

Дверь через мгновение отворилась, и в дом вошёл штабс-капитан. Он усмехнулся, увидев нас, и начал стягивать перчатки.

— Как почуял, — с усмешкой заявил Завалишин.

— Чай? — спросил Фёдор.

— Запрещёнку, — ответил Алексей Алексеевич, проходя к нам.

Он обменялся рукопожатиями с Завалишиным. Мы с Фёдором отдали штабс-капитану честь.

— Вы б хоть окна закрывали, когда читаете, — продолжил штабс-капитан, а потом устало кивнул. — Продолжайте, это не моё дело.

Женщина кивнула и снова извлекла книгу. Я попытался приглядеться к обложке. Книга была переплетена заново, и, судя по ветхому состоянию, не в первый раз. Василий продолжил чтение:

— Внешнее существование человека похоже тогда на дремоту…

— Что-то знакомое… — пробормотал я себе под нос.

— Не дай Бог, — улыбнулся Алексей Алексеевич, и я про себя проклял его тонкий слух.

— Как встреча с Муравьёвым? — спросил его Завалишин.

— Всё уладили, если ты о Крытине.

— Когда отбываешь?

Мы с Фёдором переглянулись. То, что Алексей Алексеевич обращался к Завалишину на «ты», еще куда ни шло. Но вот то, что тот не выкал его благородию, уже наводило на подозрения. При этом я точно помнил, что в церкви тот обращался к штабс-капитану на «вы», как и положено. И когда только так сблизились?

— Ещё пару дней попользуюсь гостеприимством Николая Николаевича, — ответил штабс-капитан.

Василий между тем продолжал читать:

— Во власти такой вот галлюцинации, д’Ар… д’Артаньян…

У меня глаза на лоб полезли. Но поскольку Алексей Алексеевич говорил о «запрещёнке», я не стал ничего выспрашивать у младшего Завалишина и его матери. Подошёл ближе к штабс-капитану и очень тихо, почти шёпотом, обратился к нему:

— Ваше благородие, а что… «Три мушкетёра» запрещены?

Я даже не знал, что их на русский переводили до советской власти! Штабс-капитан с улыбкой кивнул мне:

— Указом его Императорского Величества Николая I, долгих лет ему здоровья.

Очень хотелось сказать что-то вроде «понял, отстал», но я сдержался. Завалишин к тому времени отложил меха в сторону.

— Кстати говоря, Алексей, — совсем уж панибратски обратился он к штабс-капитану, — ты всё-таки поделишься со мной сокровищем?

— Я же обещал, — ответил тот.

Алексей Алексеевич извлёк из поясной сумки небольшой журнал. Он положил его на стол, и я прочитал на обложке: «Москвитянин».

— Здесь весьма недурственный перевод на русский «Макбета». Михаил Николаевич хорошо постарался, — сказал штабс-капитан.

— Да, я помню его перевод Гёте, — кивнул Дмитрий Иринархович. — Спасибо большое, Алексей. Всё-таки ты золотой души человек.

— Я просто очень ценю образованных людей. За сим откланяюсь.

Он снова обменялся рукопожатиями с хозяином дома, а потом повернулся к нам. Мы с Федей вытянулись по стойке смирно и отдали штабс-капитану честь.

— Казаки, вы больше не в моём распоряжении. Но, может, ещё увидимся. Я обещал вашему приятелю Гордееву журнальчик. Да и тебе, Жданов, на пользу пойдёт.

— Будем рады свидеться, ваше благородие, — по-простецки сказанул Фёдор.

Алексей Алексеевич усмехнулся, кивнул нам и добавил на прощание:

— Помолюсь за вас ещё, казаки.

И с этими словами штабс-капитан нас покинул. Чай между тем был готов. Я пропустил момент, когда на самоваре оказался крупный заварочный чайник, и, отвлекшись на Алексея Алексеевича, не заметил, как и какой чай заварили. Завалишин налил его в пять больших кружек, поставил на стол блюдо с пряниками. Фёдор посмотрел на меня, и я сразу понял, о чём он.

— Дмитрий Иринархович, мы помолимся перед чаем? — спросил я.

— Бога ради, казаки, — улыбнулся он.

— Не по-порядку, — качнул головой Фёдор. — Старший в доме должен молитву читать, а не гости.

— Тоже верно, — кивнул Дмитрий Иринархович. — Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистой Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков.

Мы перекрестились. Василий сделал это не слишком уверенно, то и дело поглядывая на отца. Значит, молитва в их доме звучала не так уж и часто. После этого мы принялись за чай.

Оказался он на удивление мягким. Не слабо заваренным, а именно мягким. В котелке чай всё равно чуть горчил, а к тому же у этого был интересный привкус «дымка». Я с удовольствием отпил из чашки и улыбнулся. Завалишин положил передо мной пряник. Кивнув в знак благодарности, я откусил кусочек.

Пряник был не обычным, а с изюмом. Я немного подивился тому, что в доме ссыльного Завалишина был изюм, но пряник был слишком вкусным, чтобы открывать рот для глупых вопросов. Зато Федька не удержался:

— Дмитрий Иринархович, а вот… дом рядом с вами, двухэтажный. Он чей?

— Сейчас уже купца какого-то… но он редко там бывает. Купил у моих друзей, когда те поехали на Петровский завод.

— Друзей? — спросил я, с трудом оторвавшись от пряника.

— Нарышкины, — ответил Дмитрий Иринархович. — Елизавета Петровна его ещё в двадцять восьмом построила. А потом следом за Мишкой уехала.

Про Михаила Михайловича Нарышкина я со школьной скамьи ещё что-то помнил. Великий был человек, и тоже декабрист. К счастью, переживший ссылку и вернувшийся потом на государственную службу.

— Слышал, большого сердца человек, — сказал я.

Дмитрий Иринархович кивнул. На пару минут разговоры смолкли. Я спокойно доел пряник и потянулся за следующим. Мне положительно был необходим этот рецепт! Хотя как я в походе печь что-то собрался?.. Второй пряник и вовсе взорвал мои вкусовые рецепторы. То есть в своём-то времени я бы даже не удивился, но в тысяча восемьсот пятидесятых!

О, я был поражён. Вкус был чуть острым, чуть сладковато-пряным, и послевкусие ещё оставалось надолго. Ошарашенный, я поглядел на хозяина дома, потом на хозяйку.

— Дмитрий Иринархович… — сообразил я. — Где вы раздобыли кардамон⁈

— Ого, — удивленно улыбнулась жена Завалишина.

— А казак-то не простой, — кивнул Дмитрий Иринархович. — Я просто очень добрый человек, тёзка. А добрым людям добрые люди всегда помогут.

— И всё же… Дмитрий Иринархович, а можно у вас рецепт попросить? Мне, может, и не удастся в ближайший год у печи постоять, но вкусно же — пальцы откусишь!

Супруги Завалишины переглянулись. Потом хозяин кивнул, а хозяйка вышла из комнаты. Она вернулась спустя минуту, держа в руках старую книгу в кожаном переплёте. Раскрыв её и положив на стол, стала водить пальцем по пожелтевшим страницам.

Книга была рукописной. Посмотрев на это сокровище, я не поверил своим глазам. Это было до безумия похоже на «Поваренную книгу декабриста», о которой мне рассказывали в кулинарном техникуме. Вот только в моём времени эта книга хранилась в каком-то музее…