Казачий повар. Том 1

Глава 20

Наши казаки укрылись за высоким бортом, временами отстреливаясь из ружей почти вслепую. Расстояние до джонки сокращалось, но ещё не было ясно — попытаются ли богдойцы брать нас на абордаж?

Я побежал к борту, чтобы не оставаться на открытом месте слишком долго. Прямо на бегу разрядил весь барабан револьвера — первый ряд стоявших на джонке богдойцев попадал за борт. Вражеская пуля высекла щепки из деревянной постройки на палубе, что мы использовали как стойло для лошадок.

Добравшись до борта, я спрятался за ним вместе с остальными казаками.

— Хорошая прогулка, правда, ребята? — улыбнулся я, перезаряжая револьвер.

Богдойцы сделали ещё несколько залпов. Мы слышали, как под вражескими пулями трещит деревянный борт баржи.

— Да вот только чайки разгалделись, — ответил один из наших.

Из-за деревянной постройки показались Гриша, Федя и наш урядник. Вооружённые штуцерами, они стреляли по богдойцам и потом сразу прятались за стойлом. Гаврила Семёнович прокричал нам:

— Что ж вы, казаки, как девицы, попрятались? Зарядились, так по моей команде! Раз, два, залп!

Мы поднялись над бортом и выстрелили одновременно. С десяток богдойцев повалился на палубу. Остальные начали спешно разворачивать джонку. Я поберёг револьверные пули и спрятал оружие в кобуру. Джонка на вёслах стремительно разрывала расстояние. Гаврила Семёнович подошёл к нам.

— Раненые есть? — спросил урядник.

— Никак нет, — ответили казаки.

— Был бы у нас дощаник, — вздохнул рябой, разглаживая пышные рыжие усы.

— Задали бы им жару, — согласился Григорий.

Но богдойцы позорно бежали, попытавшись откусить кусок больше, чем могли бы проглотить.

Спустя несколько дней мы прибыли к разрушенному старому острогу. Одна стена его ещё сохранилась каким-то чудом и успела порасти травой. Но все прочие были сожжены вместе с другими деревянными постройками.

Руины смотрели на нас с двух сторон — на берегу, должно быть, стоял основной острог. На островке рядом — ещё один. От него тоже мало что осталось.

— Мощная крепость была? — спросил я у Игната Васильевича, старейшего казака из всего нашего отряда.

Большую часть времени он проводил с лошадьми, и работы у него было немало. Конечно, и мы помогали старику убирать навоз и кормить, да поить лошадок. Но всё равно перевозка лошадей по реке отнимала у него много сил. Сейчас он выбрался на воздух, чтобы хоть немножко перевести дух.

Игнат Васильевич пожал плечами.

— Не такой уж я старый. Острог лет сто пятьдесят как оставили. Но он же весь из дерева был, чтоб против эвенков с их стрелами обороняться. Вот только эвенки сами к нашим пришли, попросили их от манчжуров защитить. А когда цинские подошли на своих лодках, да с пушками… сам понимаешь. Но дрались хорошо, я слышал.

— А как это место называется?

— Так Албазино, Мить.

Я ещё раз поглядел на сожжённые руины острога. Наши баржи проплыли мимо, дальше по Амуру. Всё это время я не отводил взгляда от берега.

Вдруг, словно по волшебству, из ниоткуда появилась девичья фигурка. Я подбежал к заднему борту, чтобы проверить — не почудилось ли. Умка никак не могла догнать нас, но всё же среди поросших травой руин бродила девушка в куртке и штанах. Заметив меня, голубоглазая улыбнулась и махнула рукой.

Не припомню, чтобы этот жест был распространён среди местных племён. Но я тоже помахал Умке рукой. После этого спускаться дальше по реке стало как-то веселее.

Путешествие наше заняло не один день. Лето подходило к концу, когда Травин отдал приказ причаливать к левому берегу. Местечко, что он выбрал, мало чем отличалось от тех, что мы проплывали ранее. Обычный берег, с парой сопок вдалеке, да хорошим хвойным лесом вокруг. Травин точно знал, где причаливать, но с нами своими соображениями делиться не спешил.

Мороки с установкой лагеря было много. Сперва мы вытащили на берег обе баржи. Часть казаков — почти все читинские, привычные к такому делу — принялась разбирать их на доски. Потом из барж можно будет строить первые зимовья и укрепления.

Игнат Васильевич и с ним ещё тройка доверенных казаков из наших, верхнеудинских, следили за лошадьми. После долгого речного путешествия тем нужно было размять ноги.

Травин отрядил по три пары казаков в разъезды, чтобы разведать местность. Все прочие, включая меня, были заняты подготовкой лагеря. Будь это простая стоянка, могли бы дотащить всё до сопок и там уже развернуться. Но землю столбить — это другое: через год, а то и раньше, если всё пройдёт удачно, сюда уже придут поселенцы.

А для них нужны и земли для возделывания, и река поближе. Да и нам самим было сподручнее, чтобы цинский берег всегда был перед глазами. На той стороне реки, впрочем, было тихо. Мы больше не встречали ни джонок, ни даже выходящих на берег крестьян и рыбаков. Империи Цин и правда хватало проблем, так что на этот счёт мы быстро успокоились.

— Господин сотник, — подошёл я к Травину, всё поглядывая на берег. — А не слишком ли близко встали? Вдруг затопит?

— Не должно, терраса высокая, — ответил тот. — Потому в устье Зеи, как я сначала хотел ставиться, и не остановились. Там бережок пониже. Чуток дальше проплыли.

К сожалению, у меня не было времени и дальше расспрашивать сотника о деталях. Хотя и было жутко интересно узнать, какие племена живут поблизости и далеко ли ближайшее цинское поселение. Вопросов у меня вообще была тьма, но нужно было приниматься за работу.

За первые три дня мы смогли вырыть землянок на весь наш большой отряд. Разъезды отправлялись ежедневно, каждый раз на всё большее расстояние. Наши нашли стоянки чжурчжэней и следы нанайцев.

У нас освободилось с десяток свободных рук, и мы с Терентьевым подошли к сотнику. Попросили его снарядить в леса регулярные охотничьи вылазки. Река по-прежнему кормила нас рыбой, да и свои припасы у казаков ещё оставались. Но парням была нужна энергия и белок от свежатины. Сотник с нами согласился, так что к вечеру четвёртого дня у нас уже была лосятинка.

И всё же обустройство нового поселения изматывало казаков. Впереди ещё было возведение постоянных укреплений — рытьё валов, установка частокола. Лопата грозила стать нам куда более привычной, чем шашка.

Вечером пятого дня у меня выдалась свободная минутка. Я достал поваренную книгу декабристов, зажёг фонарь и уселся с ней на земле.

Какая-то связь между рецептами и их эффектом несомненно была. Нужно было только понять логику. Кулеш придавал сил, что могло бы нам сейчас помочь. Вот только картошки всё равно не было. Бухлер позволял почти незаметно оправиться от ран. Щи позволяли дышать под водой. Гуранский чай вообще творил чудеса, но очень сильно зависел от ингридиентов. На молоке и яйцах он буквально исцелял раны в мгновение ока, на каймаке просто позволял не помереть.

— Жданов, — окрикнул меня Иван Терентьев. — Чего расселся?

— Думаю, что готовить, — ответил я.

Казак подошёл ко мне, бросил короткий взгляд на книгу. Потом покачал головой. Мимо нас как раз кто-то протащил доску, оставшуюся от разбора баржи.

— Ну так не сиди посреди лагеря, раз ничем не занят. Лучше по лесу шишек собери, или кореньев, ты ж разбираешься. Заодно и книгу свою прогуляешь, пусть воздухом подышет, — гоготнул над своей, не очень-то и смешной шуткой, Иван.

Потом Терентьев похлопал меня по плечу. Взяв фонарь, я отправился в лес. С полчаса бродил между высоких царственных елей, собирая шишки. Выкопал с дюжину корешков, собрал поздние лесные ягоды шиповника.

— Чего делаешь? — вдруг раздался за моей спиной насмешливый женский голос.

Я ошалело обернулся на Умку.

— Ты как тут оказалась? — спросил я.

— Да заскучала что-то, — невозмутимо сказала Умка. — Решила прогуляться. Что делаешь, спрашиваю?

— Ягоды собираю и шишки, — ответил я. — Послушай, а ты… ты же почти шаманка?

— Я морской человек, — Умка метнула в меня полный злобы взгляд. — Рыбачка. То, что меня выбрали духи после удара кита, не моя заслуга.

— Тебя ударил кит?

— Хвостом, — вздохнула девушка. — Так что ты хотел спросить, железный человек?

Я коротко объяснил чукче ситуацию с поваренной книгой и готовкой, которая наделяла блюда волшебными свойствами. Умка согласилась помочь. На русском девушка читала с трудом, но всё же разбирала текст. Выслушав меня и пролистав книгу, она сказала:

— Духи говорят, что пока не разберёшься, железный человек. Сперва тебе надо мудреца спасти.

— Какого ещё мудреца?

— Не знаю, — девушка пожала плечами. — Но всё само придёт. Пока готовь, как сердце прикажет. Духи тебе благоволят.

— Спасибо, Умка, — вздохнул я.

Девушка кивнула. Пару минут мы постояли в тишине. Потом девушка, видимо вовсе не знавшая, что люди умеют смущаться, сказала:

— Ну, бывай. Мне ещё порыбачить надо, да стоянку организовать. Вы тут надолго, казаки?

— Думаю, уже насовсем, — хмыкнул я.

— Значит, буду ждать, — ответила Умка.

С этими словами девушка, не прощаясь, исчезла в чаще. Я успел только рукой махнуть ей вслед. А потом отправился обратно в лагерь. Поделился с Терентьевым шишками да шиповником, отсыпал ему кореньев. Сам Иван готовил для иркутских кулеш. Что там было на полевой кухне у читинских, я не разглядел.

Казаки неохотно, но всё же перемешивались между полками. Заводили знакомства, вместе рыбачили и охотились. Парочка наших даже присоединилась к иркутским в ожидании кулеша.

Рядом с костром, у которого я обычно готовил, стоял счастливый Павел Ильич. Рядом с ним, на холщовом полотнище, лежала здоровенная щука. И здоровенная означает, прям здоровенная — метра полтора!

— А вы с гостинцем, — кивнул я немолодому уже рыбаку.

— Сготовишь? — сразу же спросил он.

— Мы ж больше месяца на рыбе, Павел Ильич? — вздохнул я.

Но вокруг нас уже собирались остальные байкальские казаки. И почти каждый из них поглядывал на щуку с нескрываемым интересом. Общественное настроение было понятно: несмотря на продолжительную рыбную диету, парни были рады улову Павла Ильича.

— Ну хорошо, казаки. Как хотите, чтобы я сготовил: по-нашенски или по-царски?

По-нашему было совсем уж просто: почистить, выпотрошить, да настрогать сало. Потом это сало нитками обвязать вокруг щуки, чтобы поплотнее. И на вертел. Поставить на углях котелок, чтобы всем, что с щуки стекает, обратно её поливать. Благо рыбину Павел Ильич вытащил ого-го какую, и когда волшебный побочный эффект от моей готовки в силу вступит (что еды на всех хватает), никто, может, и не заметит.

Казаки меж тем переглянулись.

— А сможешь по-царски? — улыбнулся Павел Ильич. Остальные закивали, загалдели. Я только руками развёл.

— Как же не смогу, для меня только в радость. Но, Павел Ильич, помогать будете. Нам бы ещё гарнирчику, чтобы на всех хватило.

— Это мы организуем, Мить.

По-царски — значило щуку фаршировать. Самой же щукой. Рецепт этот не простой, но требует не столько концентрации или опыта, сколько ловкости. В молодом теле казака я о последнем и не беспокоился. Мы с Павлом Ильичом быстро распределили обязанности. Он развёл второй костерок неподалёку, принялся варить оставшуюся у нас гречку. Мы с ним быстро поделили овощи — ему для более сытного гарнира, мне для фаршировки.

Первым делом я отсёк щуке голову. Почистил здоровенную рыбину, выпотрошил — ничего сложного. А потом пришлось браться за хутагу, потому что операция началась и впрямь деликатная. Очень осторожно я отделил мясо щуки от кожи. Ушло на это минут десять кропотливого труда — там надрезать, тут потянуть. И чтобы драгоценную кожу не повредить!

Когда мясо было извлечено, я вытащил из него кости и убрал хутагу в сторону. Положил мясо на доску, взял два ножа, порубил всё в мелкие квадратики. Нарубил следом лука, морковки и что там ещё у нас оставалось из припасов. Обжарил их в котелке вместе с мукой. Были бы дома — можно было бы хлебной мякоти набросать.

Подумав секунду, я растолок в пыль мешочек с сухарями, да смешал их с оставшимся у меня порсо. Рыбная мука пришлась кстати. Всё это добро я потом смешал в однородную массу. Пожалел только, что ни яичка нет, ни сметанки.

— Коровку пора у местных покупать, — посетовал я Павлу Ильичу.

Тот лишь согласно крякнул в ответ, занятый своим гарниром.

Фарш, перемешанный с сухарной пылью и порсо, лег в рыбу плотно, с горкой. Я аккуратно зашил брюхо щуки суровой ниткой, стараясь, чтобы кожа не лопнула при жарке. Для красоты, ещё и голову пришил обратно. Не смог удержаться — подача всё-таки важная часть блюда. Чай не в школьной столовке уже.

Павел Ильич тем временем сгрёб угли в сторону, освобождая место прямо на золе, прогретой до жара.

— В углях её, Мить? — уточнил он, вытирая пот со лба.

— В самый раз будет, — ответил я. — Коже она даст обуглиться, а внутри пропечётся, как в печи. Фарш добро пропитается.

Мы уложили рыбину на слой углей, присыпали её сверху ещё горячей золой и мелкими угольками, а поверх набросали пару полешек, чтобы жар дольше держался. Гречка у Павла Ильича уже томилась рядом, заправленная луком и салом.

Казаки, занятые своими делами, то и дело косились на наш костёр. Запах пошёл такой, что у меня самого слюна набежала, хоть я за последние месяцы привык к походной стряпне. Рыбный дух смешивался с ароматом жареного лука и топлёного сала, разлетаясь по лагерю.

Ждать пришлось с час. Всё это время я глядел в костёр и почти с облегчением провалился в своё обычное видение. Удаган плясала в огне, и вдруг, как в самый первый раз, заговорила:

— Вот вы и дома, Павел Валтасарыч.

Хотел я что-то ответить, да только видение почти сразу же исчезло. Сделав вид, что ничего не произошло, я принялся собирать отряд на ужин.

Когда я, вооружившись самодельной рогатиной, отгрёб угли и золу в сторону, перед нами предстала щука — чёрная, обугленная снаружи, но источающая такой умопомрачительный запах, что возле нас моментально собралась половина отряда. Я осторожно надрезал кожу вдоль хребта. Пар повалил густой струёй. Под обгоревшей коркой оказалось нежнейшее белое мясо, пропитанное соками.

— Ну, казаки, с Богом! — скомандовал я, и мы принялись разбирать рыбину.

Ели руками, прямо с досок, макая в миски с гречкой. Щука таяла во рту. Фарш впитал в себя весь жир и сок, став невероятно сочным и сытным. Я сам не заметил, как умял порцию, которую бы едва одолел раньше, даже если бы весь день маковой. Но сейчас желудок требовал добавки, и сил после еды почему-то не убавилось, а наоборот, прилило.

— Вот и знатная же щука! Всю усталость то, как рукой сняло! Лёгкость какая-то во всём теле. Жданов, а не подмешал ли ты чего в рыбку? — всё качал голоой рябой урядник, нахваливая мою стряпню.

— Всё натуральное, Гаврила Семёнович, — усмехнулся я, чувствуя, как по мышцам разливается сила.

Щука, фаршированная сама собой, с добавлением рыбной муки и сухарей, да ещё и печёная в углях, дала тот самый эффект «силы и выносливости», на который я и надеялся.

— А давайте-ка, ребята, — подал голос Григорий, который тоже только что облизал пальцы. — Пока совсем темно не стало, да пока силы есть, возьмёмся за укрепление. Чего зря время терять?

Идею поддержали моментально. Обычно после ужина казаки валились с ног, но сегодня их будто подменили. Все пошло в ход, и топоры с пилами, и лопаты. Сотник Травин, сперва скептически наблюдавший за этой самодеятельностью, скоро и сам схватил топор и принялся помогать ставить первый ряд частокола.

Работа закипела с невиданной доселе скоростью. Тяжёлые брёвна, которые утром мы едва втроём перекатывали, теперь двое казаков не без труда, но тащили. Земля летела из-под лопат, как пух.

Ров перед будущей стеной углублялся прямо на глазах. Кто-то рубил жерди для надолбов, кто-то подтаскивал плахи для ворот. В темноте, при свете факелов и костров, лагерь гудел, как растревоженный улей.

Я работал наравне со всеми. К трём часам ночи, когда небо на востоке начало сереть, работа была закончена. Частокол — пусть и не самый длинный — опоясывал наш лагерь полукругом, лицом к реке. Ров перед ним зиял глубиной в полтора аршина. В проёме будущих ворот громоздилась тяжёлая калитка.

— Ну, казаки, — Травин оглядел дело рук наших, вытирая пот рукавом. — Не ожидал. Если б мне кто сказал, что мы за ночь такое возведём, ни в жисть бы не поверил. Видать, земля амурская силу даёт.

Я переглянулся с Григорием, но промолчал. Усталость навалилась на меня только сейчас, когда работа прекратилась. Но то была не изнемогающая усталость, а приятная, тягучая истома. Мы разбрелись по землянкам, завалились спать, зная, что утром предстоит новый день.