Казачий повар. Том 1

Глава 22

Первые тела нашли сразу у ближайшего жилища, крытого корьём и берестой. Мужчина в халате из рыбьей кожи лежал ничком, раскинув руки, а чуть дальше ещё двое. Все с ранами от сабель. Враг не хотел поднимать шума.

— Недавно, — Григорий наклонился, потрогал кровь. — Ещё не запеклась.

Из крайнего шалаша торчали чьи-то ноги. Бедолага, наверное, не успел выбежать. Рядом валялся сломанный лук.

— Врасплох их застали, — Фёдор кивнул на тела. — Пока спали, видать.

Следы уходили к воде, вниз по течению.

— Сколько их? — спросил Фёдор.

— Да разве в темноте разберёшь, — Терентьев прикинул на глаз, вглядываясь в следы. — Много. Сотни, может, полторы, а может, и больше. Конные. И, похоже, пушки везут — вон там следы от колёс тяжёлые, далеко вдавливает.

Мы переглянулись. Нужно было двигаться следом, чтобы хотя бы разузнать, что случилось и сможем ли мы найти способ спасти орочи. Все это понимали, но понимали также и то, что против большого отряда нам пятерым не сдобровать.

— Лошадей оставляем и следом. Грязи и впрямь слишком много, увязнут, родненькие, — коротко высказал Гаврила Семёнович то, что было на уме у каждого.

Гаврила Семёнович, Терентьев и Федя зарядили штуцеры, мы с Гришкой и так шли с револьверами наготове. Мы двигались сперва под прикрытием раскидистых елей, потом, уже ближе к берегу, пришлось выйти на относительно открытое место. На руку нам сыграли опустившиеся сумерки и начавший усиливаться дождь.

Берег оказался крутым. К такому и не причалишь, да и перебираться не слишком удобно. Фёдор оглядел следы, махнул рукой в сторону. Телега, или что там было у захватчиков, следовала вдоль берега. Противника всё ещё не было видно, и мы пошли по уже терявшимся в песке следам.

И почти сразу же остановились. Жалобное конское ржание и фырканье выдали противника ещё до того, как мы его заметили. Бедные лошадки вязли то в грязи, то в песке. До нас донёсся плеск воды. Значит, кто-то всё-таки плюхнулся в воду.

Казаки мигом залегли. Нужно было подкрасться поближе и посмотреть, что было доложить Травину. Дождь припустил всерьёз, заливал лицо, забирался за воротник. Мы проползли по грязи метров сорок, прежде чем нашли удобную позицию.

Ветер, по счастью, дул в нашу сторону. Стало быть, богдойцы нас вряд ли услышат.

Метрах в тридцати, на широкой приречной пойме, стоял целый отряд. Телег пять, не меньше, и все в грязи по самые ступицы. Парочка опрокинулись набок — видать, наскочили на скрытую корягу или колесо не выдержало. Лошади лежали тут же, мёртвые, с выпученными глазами. Некоторые ещё бились, застревая в жиже.

Богдойцы суетились вокруг. Простые солдаты орали друг на друга, махали руками. Офицеры в синих куртках и шапках с шариками скакали на низких монгольских лошадках, тыкали плётками в сторону увязших телег. Да без толку. Кони вязли по бабки, храпели и не хотели идти.

Я передал револьвер Ивану Терентьеву. Тот не сразу понял, что я от него хочу, но от оружия не отказался. Все сразу же повернулись ко мне. Рябой урядник молча кивнул, мол, если надумал что, то излагай.

— А если так, — зашептал я. — Иван с Григорием заходят слева, ближе к реке. Как доберутся до места, пусть поднимают крик. В солдатиков палят, будто нас там сотня. А револьвер — чтобы не перезаряжаться долго. Пуль не жалейте, братцы. А мы с Фёдором и Гаврилой Семёновичем к телегам рванём, пока они суетиться будут.

Урядник крякнул, почесал щетинистую щеку:

— Кони ихние в грязи и так еле стоят. Напуганные, бедняжки. Если шум поднять, они понесут. А телеги те, где пленные, с краю. Ежели кони дёрнутся, их же передавят.

— Затем и шум, — ответил я. — Они кинутся лошадей успокаивать. Им не до нас будет.

Терентьев кивнул. Я вытащил из подсумка оставшиеся пули и отдал казаку. Вместе с Григорием они поползли влево, в сторону реки, и скоро пропали в серой пелене дождя. Мы замерли, считая про себя.

Прошла минута, другая. А потом с той стороны донёсся дикий крик — не поймёшь, то ли казаки, то ли черти. Григорий принялся палить из револьвера — рухнул как подкошенный один офицер, следом другой. Иван заорал что-то нечленораздельное, будто их там как минимум десяток. И тоже открыл огонь, целясь точно во вражеских офицеров.

Тут и пошло веселье. Лошади заржали, заметались, одна телега дёрнулась и завалилась окончательно. Цинские офицеры заверещали, тыкая в сторону то реки, то подлеска, где скрылись казаки. Солдаты побросали лопаты, похватали ружья. Некоторые падали в грязь, вскакивали, снова падали. В такой-то каше не разберёшь, где что.

— Пошли! — шепнул Гаврила Семёнович.

Мы рванули к крайним телегам. Я побежал, увязая по щиколотку, Федька рядом. Добравшись до телеги с пленными, выдернул хутагу и полоснул по верёвкам. Фёдор рядом рубил другие, а урядник замер со штуцером, вглядываясь в мечущиеся фигуры.

Орочи ждать не стали. Женщины сами похватали детей. Старики, что пободрее, помогали совсем уж немощным выбираться из телег. Я ткнул пальцем в сторону леса:

— Туда, живо!

Они поняли без слов. Метнулись к подлеску и почти сразу пропали в темноте. Последним выбрался старик с костяными амулетами на груди. Он нёс на руках мальчонку лет пяти, прижимая к себе, и при этом умудрялся ещё и прикрывать спиной молодую женщину с младенцем.

Старик оступился на скользком корне, я подхватил его за локоть.

— Давай, отец, не отставай.

Он только кивнул, перехватил пацана поудобнее и побежал дальше. Сзади орали, палили, но пули уходили в сторону — темнота, суматоха и дождь делали своё дело.

Мы влетели в лес, когда за спиной замелькали фонари. Остановились только за ближайшей сопкой, тяжело дыша, прислушиваясь. Погони не было — видать, там у них своя кутерьма. Почти сразу же к нам выскочили и Иван с Григорием. Довольные, как черти, улыбка до ушей. Чуть ли не спорили, кто больше цинских офицеров положить успел.

Старик опустил мальчонку на землю, тяжело вздохнул, переводя дух. Потом подошёл ко мне и положил руку на плечо. В его глубоких, тёмных глазах читалась и мудрость, и какая-то бесконечная тоска.

— Казак, — сказал он по-русски, с трудом выговаривая слова. — Мы твои должники. Век помнить будем. Меня Дянгу зовут. Если надо будет — позови, я приду.

Я только головой покачал:

— Потом благодарить будете. Сейчас уходить надо. Они утром хватятся — пойдут по следам.

Дянгу махнул рукой в сторону сопок:

— За мной. Там тропа есть, звериная. Выведет к нашей стоянке.

Дянгу подхватил мальца на руки, перекинулся парой слов со своими на быстром гортанном языке, и орочи потянулись вперёд. Мы шли следом молча. Только ветки хрустели да дождь шелестел по листве.

Я оглянулся на берег — там ещё гомонили, но огни оставались далеко позади.

Мы шли за Дянгу по звериной тропе, петлявшей между сопок. Дождь никак не хотел затихать, всё ещё в спину дул сырой ветер. Орочи двигались бесшумно, отчего казались какими-то лесными призраками. Фёдор догнал меня, тронул за плечо:

— Ты глянь на Терентьева.

Я оглянулся. Иван шёл чуть поодаль, рядом с молодой женщиной. Она была высокая, с чёрными волосами, выбившимися из-под меховой шапки, в халате из рыбьей кожи, расшитом бисером. Иван что-то шептал ей, а она поглядывала на него смущённо. Улыбалась, но часто отводила взор.

— Это ж надо, — тихо сказал Фёдор. — Он из-за неё, выходит, напросился.

— Похоже на то.

Дянгу обернулся, посмотрел на нас, потом на Ивана с женщиной, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое. Но он ничего не сказал, только по-стариковски, с пониманием, усмехнулся.

Через полчаса вышли к тому месту, где мы оставили лошадей. Они стояли смирно, только ушами прядали. Буряточка, завидев меня, тихо заржала.

— Живые, родненькие, — Гаврила Семёнович подошёл к своему коню, потрепал по холке. — Ну что, казаки, грузимся.

Орочи смотрели на лошадей с уважением. Дянгу погладил Буряточку по морде, что-то сказал на своём языке.

— Хвалит, — перевёл он, почему-то обращаясь к себе в третьем лице. — Дянгу говорит, хороший конь, дух в нём сильный.

— Ты по-русски хорошо понимаешь, отец, — заметил Григорий.

— Торговать надо, — Дянгу развёл руками. — С купцами говорить надо. По-орочски купцы не говорят.

Мы усадили самых уставших на лошадей. Остальные, с детьми на руках, шли пешком. Несколько женщин выгребли из своих жилищ самое необходимое, связали узлы из кожи и закинули на спины.

Мы, казаки, разбились на две группы. Гаврила Семёнович с глазастым Григорием впереди. Я с Федей и Иваном замыкали, поглядывая назад, не пошлют ли богдойцы погоню.

Иван шёл рядом с девушкой, и она явно занимала его куда сильнее, чем армия Цин. В какой-то момент мы поровнялись.

— Давно? — спросил я тихо, когда Иван оказался рядом.

Он понял. Поглядел на девушку, улыбнулся как-то смущённо.

— Ну как ты раненную в лагерь принёс. Мы тогда на торги ездили. Она там с отцом была, с Дянгу. Я как увидел… — он замолчал, подбирая слова.

— И что молчал, когда сюда ехали?

— А чего говорить? — Иван пожал плечами. — Сотник бы не пустил. Скажи я, что из-за девки прошусь, он бы и слушать не стал. А тут дело, сам понимаешь.

Девушка повернулась к нему, что-то спросила на своём. Он ответил коротко, по-орочски. Она улыбнулась.

— А ты язык знаешь? — удивился Фёдор.

— Учу, как могу. Дянгу помогал, когда на торги приезжали. Он мужик хороший, хоть и старый. Дочку за меня отдать хочет, как обживёмся, — Иван осекся, глянул на меня.

— Ну теперь отдаст, — усмехнулся Федя. — Ты её спас, можно сказать.

Дянгу шёл рядом с нами, слышал разговор, но молчал. Только в темноте поблёскивали его амулеты на груди.

— Отдаст, — вдруг сказал он. — Если Дянгу с Чуруной до весны доживут, то отдаст.

Иван посмотрел на него, хотел что-то сказать, но только кивнул.

Дорога тянулась долго. Дождь превратил относительно проходимую тропку в сущий кошмар. Теперь уже скорая зима не пугала, наоборот, я надеялся, что поскорее ударят морозы и проклятая грязь схватится.

Но грязь только чавкала под копытами. Лошади шли тяжело, то и дело вязли и вздыхали. Орочи, напротив, молчали. Даже дети не плакали. Мы тоже помалкивали — каждый думал о своём.

К лагерю подошли уже под утро. Частокол темнел на фоне едва алеющего неба. Рассвет с трудом пробивался через тучи. У ворот нас встретили казаки с фонарями.

— Живые! — крикнул кто-то.

— Все живы, — ответил Гаврила Семёнович. — Принимайте гостей.

Терентьев первым пошёл к лошадям, помогая спуститься на землю самым немощным и уставшим. Когда закончили со стариками, начали и остальных устраивать под большим навесом.

К тому времени вышел к нам и хмурый, невыспавшийся Травин.

— Докладывайте, казаки.

Гаврила Семёнович ещё возился с орочьими детками. Поймав мой взгляд, урядник махнул рукой — докладывай, мол, сам. Тебе доверяю. Тогда я и рассказал всё коротко: о богдойцах, о размытой к чёртовой матери тропе, о пленных и возможной погоне. Сотник слушал молча, потом кивнул.

— Орочей разместите у костров. Пусть обогреются, поедят. У нас пусть остаются сколько хотят, мы обещали их защищать. Устроить бы им жилища получше, но это дело завтрашнее. Вы тоже отдохните. Утром круг созовём.

Мы повели орочей к кострам. Женщины грели руки над огнём, дети жались к ним. В котле ещё оставалась тёплая уха, которую мы быстро разложили по мискам. На счастье, всем хватило.

Иван сидел рядом со своей Чуруной и не сводил с неё глаз. Она улыбалась казаку, поправляла сбившуюся шапку.

— Ну дела, — Фёдор покачал головой. — А мы и не знали.

— Это ты слепой, потому что, — Григорий зевнул. — Как Терентьев перестал каждый день люльку курить, да к бутылке прикладываться, я сразу сообразил. Бабой запахло.

Федя смущённо рассмеялся. Я же всё смотрел на Дянгу. Старик сидел у огня, глядел на дочь и на Ивана. Он явно о чём-то думал о своём, но я никак не мог понять, о чём. И вот, странное дело. Дянгу был моего возраста. Ну, моих лет, до того, как я в этом молодом теле очутился.

Заметив мой взгляд, Дянгу словно вздрогнул. Повернулся ко мне, похлопал рукой по полену, на котором сидел. Мол, давай, казак. Присаживайся.

Я опустился рядом с Дянгу на сосновый чурбак. Старик молча смотрел в огонь. Я наконец-то расслабился. Смог вытянуть ноги, улыбнуться. Мне нравился звук того, как потрескивают сырые дрова.

— Устал, — сказал наконец Дянгу.

Он повернулся ко мне, поглядел долгим взглядом.

— У тебя дети есть, казак?

Я пожал плечами. В этом теле — нет. А в прошлой жизни… и жена была, и дочка, и внуки. Я их почти не видел последние годы. Дочка в Питер уехала, учиться, да так и осталась. Зять хороший, толковый парень. Внуков я и не нянчил почти. Работа, школа, пенсия… А теперь вот сижу у костра с орочским стариком, и он спрашивает про детей.

Я так и не смог ничего ответить. Дянгу кивнул, будто понял что-то своё.

— Дянгу тоже дочку одну вырастил. Сыновей богдойцы убили. Давно, ещё когда она маленькая была. — Он помолчал. — Теперь Иван есть. Хороший казак. Чуруна его любит. Дянгу видит.

Так, стоп! Что значит «тоже», я же молчал? Мы помолчали. Где-то в лагере заржала лошадь, кто-то крикнул во сне. Дождь уже стоял плотной стеной, ветер завывал. Костёр под навесом казался единственным островком покоя.

— Ты другой, — вдруг сказал Дянгу. — Другие казаки есть, и ты есть. Ты как старик внутри. Дянгу чувствует.

Я вздрогнул. Он смотрел на меня всё так же спокойно, без тени удивления или насмешки. Хотел было рот открыть и сказать что-то, но старик продолжал говорить сам:

— Дянгу много лет живёт. Видел шаманов, видел людей, которых духи трогали. Ты не трогали. Ты… другой. — Он постучал себя пальцем по виску. — Там у тебя два человека живёт. Один молодой, один старый. Старый сильнее.

Я не знал, что ответить. Просто смотрел на него и молчал.

— Не бойся, казак. Дянгу никому не скажет. Дянгу должник твой. — Он положил руку мне на плечо. — Спи. Утром кровь будет.

Я кивнул, поднялся. Попрощался с казаками, подмигнул Терентьеву. Он показал мне кукиш, но тоже улыбнулся в ответ.

До землянки я пробежался, чтобы поменьше намокнуть. Внутри было темно, только жирник едва теплился. Умка лежала всё так же, укрытая тулупами. Я подошёл, потрогал прохладный лоб. Девушка дышала ровно.

Я разделся, обтёр голову и тело сухой тряпицей. Сложил вымокшие вещи у очага, чтобы хоть немного просохли. Переоделся в свою старую, ещё со станицы одежду. И улёгся на шкуры, что расстелил на полу землянки. Нужно было урвать хотя бы пару часов сна.

Казаки собирались у большого костра неспешно — кто с кружкой, кто просто так, руки погреть. Орочи держались чуть поодаль, только Дянгу сидел у самого огня.

Старик смолил свою трубку. Была она железной, с длинным прямым мундштуком и круглой головкой величиной с куриное яйцо. Он набивал её не спеша, пальцем утрамбовывая табак в головке. Потом вытянул из костра уголёк, бросил поверх табака и с присвистом затянулся.

— Дянгу старый, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Курить любит. Табак у Дянгу свой, сам сушил. Крепкий, русским не понравится.

Я кивнул. От его трубки и правда пахло не махоркой — чем-то терпким, чуть сладковатым, с дымком и пригоревшей травой. Наблюдая за Дянгу, я и не заметил, как казаки стали собираться в круг. Тряхнув головой, я подошёл к своим.

Травин вышел в круг, снял фуражку. Подождал, пока стихнут разговоры, обвёл всех спокойным, но уставшим взглядом.

— Казаки! — начал он. — Дело такое. Богдойцы рядом. Сколько точно — не поняли, в суматохе не сосчитать. Может, двести, а может, все триста. И, судя по следам, пушки у них есть или скоро подвезут. Орочье стойбище вырезали и, может быть, скоро будут здесь.

В кругу загудели. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то, напротив, начал бахвалиться. Терентьев погрозил храбрецу кулаком, и тот замолчал.

— Тихо! — Травин поднял руку. — Выбор у нас небогатый. Либо в крепости отсиживаться, либо в поле бить. В крепости — частокол у нас крепкий. Но сами должны понимать, у богдойцев пушки. А в поле — грязь. Наша главная сила, казачья, верхом драться. Только вот конница в этой жиже по брюхо пойдёт. Тоже не сахар.

Травин закончил, надел фуражку и отошёл в сторону. Несколько секунд все только глядели друг на друга, да размышляли. Наконец Гаврила Семёнович крякнул, почесал рябую щеку и вышел вперёд.

— Я так скажу, Михаил Глебович. В крепости нас заморят. Еды у нас на неделю, не больше. А у них обозы, они долго простоят. Если пушки подтащат, стены рухнут. Так что, братишки, что угодно, но не за стенами отсиживаться.

Терентьев шагнул в круг следующим, раздвинул плечом молодняк.

— А если ночью ударить? Как тогда, с пушками? Пока они спят, подобраться, шуму наделать…

— Какое ночью! — перебил его рябой урядник. — Дожди который день, они мокрые спят, небось. Чуткие, как псы. Подберёшься тут…

— Племена надо звать, — сказал я, выходя в круг. — Орочи, нанайцы, гольды. Они лес знают, грязь им не помеха. Если вместе ударим — у нас не сотня, а триста стволов будет.

— Ага, и пока мы их соберём, богдойцы придут, — с сомнением произнёс Григорий.

— Успеем, — ответил я. — Я верхом, за день обернусь.

— Один? — спросил Травин.

— Дянгу с собой возьму. Он с ними говорить будет.

Дянгу поднялся с корточек, подошёл ближе к нам. В свете костра блеснули его амулеты.

— Казаки, — сказал он по-русски, медленно, но твёрдо. — Дянгу пойдёт. Орочи пойдут. Дянгу с нанайцами говорит, с гольдами говорит. Они послушают. — Он помолчал. — Дянгу старый, а помнит. Когда русские пришли, они не убивали. Торговали, помогали. Богдойцы убивают. Нанайцы помнят. Гольды помнят. Придут.

В кругу зашумели, но уже по-другому. Кто-то крикнул: «Любо!», кто-то закивал. Травин поднял руку и, дождавшись наконец тишины, произнёс:

— Значит так. Жданов, бери Дянгу и дуй к нанайцам. Ваня, найди себе тоже проводника и к гольдам. Остальные готовятся к бою. Если к вечеру послезавтра не вернётесь, помянем тебя, умника.

— А если они сами раньше сунутся? — спросил Фёдор.

— Значит, встретим, — жёстко ответил Травин. — Частокол у нас есть, ружья есть. Продержимся. А вы пошевеливайтесь. Время не ждёт.

Я кивнул. В кругу заголосили, но возражать никто не стал. Только Григорий подошёл, да похлопал по плечу:

— Вертайся, Жданов. Мне без тебя скучно будет.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/565542