Казачий повар. Том 1

Глава 3

Нихрена ж себе, какой я теперь сильный!

Подбежал к растянувшемуся на земле Григорию. Надеюсь, хоть дух из него не вышиб. Пусть мы друг другу и не нравились, но не могу же я убить другого казака просто так!

Все молчали. Хуже того, с непониманием смотрели на меня. Я поймал эти удивлённые и даже испуганные взгляды, но не знал, как на них реагировать. Вместо этого я склонился над Григорием. К счастью, он был в сознании, просто тоже, как и все, в немалом шоке.

— Живой! — с облегчением крикнул я остальным.

Я нагнулся в сторону, набрал из ручья в ладони воды и выплеснул ему на лицо.

— Совсем сдурел что ли? — недовольно пробурчал он, морщась от холодных брызг.

— Мало ли… Дыхание сбил, спиной ударившись… — неуверенно пробормотал я.

— Не могу понять, в кого ты такой придурочный… — пробормотал Григорий. — Иногда вроде нормальный парень, а порой как накатит…

Что есть, то есть. Притом он не подозревает даже, насколько «странным» стал Дмитрий, в теле которого поселился Павел из двадцать первого века.

Злобы в голосе Гришки больше не слышалось. Что и была — вся вышла при ударе спиной о землю.

Кое-как Гриша поднялся на ноги. Я заметил, что его слегка пошатывает.

— Голова не кружится, не мутит? — поинтересовался осторожно, опасаясь, что Гришка снова взбесится от моего сочувствия.

— Да нет, жить буду, — отмахнулся он беспечно. Хотя, ясное дело, обиду затаил.

— Ну что, расходимся? — миролюбиво предложил я. — Вроде всё решили? К Пашке не задирайся и сестёр моих не тро…

— Ах ты, ублюдок! — внезапно рассвирепел Григорий. И, словно с цепи сорвавшись, снова набросился на меня. Причем уже безо всякого намёка на соблюдение правил боя. Просто схватил за грудки и с размаху ударил лбом, расквасил мне нос. Не ожидая подобного, я потерялся на секунду, а когда пришёл в себя, нас уже растаскивали товарищи.

— Опять за старое! — рычал Григорий. — Я тебя зарежу сейчас!

— Кого ты с одной рукой зарежешь! — попытался урезонить Гришку один из его друзей.

— Зубами ему глотку перегрызу, сукину сыну!

— Успокойся, успокойся! — всё повторяли его друзья.

— Отпустите меня, трусы, он живым не уйдёт! Такое про меня говорить!

Я хотел было что-то ответить, когда нас прервал женский крик.

— Митька! Митька! — донёсся знакомый голос.

Все умолкли, даже Григорий замолчал и перестал вырываться из рук своих товарищей. А через мгновение, к ручью подбежала моя сестра. Она дрожала и была вся бледной. В больших глазах стояли слёзы.

— Митька! — снова закричала она, увидев меня.

— Да чего орёшь-то?

— Митька! Там мама… Пашку зашибла! Хотела ему подзатыльника дать, а он… а он… к печи отлетел! И не встаёт, Мить!

Вот опять эта странная хрень! Прямо-таки история о зелье Астерикса и Обеликса. Только в моем случае совершенно не смешная.

Теперь я уже не сомневался, что источником необычной силы стал тот самый злосчастный кулеш. Так ведь ничего особенного я не делал, не колдовал над ним черной магией. Я и не умею, ни одного заговора не знаю даже. Только вот видение то странное, старуха-Светка, не давало покоя.

Но стоять столбом, когда такая беда случилась, никак нельзя.

Не произнеся вслух ни слова, я со всех ног бросился бежать.

Стёпа и Федя остались успокаивать мою сестру. Даже Гришка не крикнул вслед ничего обидного.

Спустя уже несколько минут я был дома. Влетел во двор, забежал на крыльцо, распахнул двери…

И сразу же заметил рыдающую в углу мать и успокаивающую её младшую сестру. Пашка, постанывая, лежал на лавке, с подушкой под ногами. Рядом с ним стоял наш фельдшер, Артамонов. Он поглядел на меня и улыбнулся:

— Не переживай. Будет жить, малец, поправится.

— Слава Богу! — я рефлекторно перекрестился. Даже не знаю, чей это сейчас был рефлекс — мой или Димкин.

— Это точно, уберег Господь, — кивнул, соглашаясь, фельдшер.

Был он сам из казаков, окончил военно-фельдшерскую школу пару лет назад. Довольно молодой, тридцати лет еще точно не стукнуло. Артамонов слыл хорошим парнем, пусть и немного занудным.

— Что случилось? — спросил я, подходя к матери.

Но та пока не могла внятно ответить, только всхлипывала. Младшенькая гладила её по голове, целовала в макушку и пыталась, как могла, успокоить. Я осторожно взял мамино лицо в руки. Та посмотрела на меня красными от слёз глазами.

— Простите меня, деточки, — причитала мать. — И ты, Митенька, прости, и Пашка…

Я едва разбирал её слова. Прижал к себе и начал гладить по спине и голове. Мама заревела ещё сильнее, но это было к лучшему. Пусть лучше выплачется и в себя придет.

Я повернулся к Артамонову.

— Сотрясение? — спросил я.

Показалось, что фельдшер меня не очень-то понял. С некоторым опозданием мне дошло, что в девятнадцатом веке сотрясение мозга могло называться иначе.

— Мозги встряхнулись, — пояснил я, с дурацким видом постучав себя по виску пальцем.

— Ну да, можно и так сказать, — усмехнувшись, сказал Артамонов. — Мозговое смятение. А если по-научному, то Commotio cerebri.

Я постарался придать своему лицу максимально тупой вид, чтобы больше не показывать свои неадекватные эпохе медицинские познания. Сработало, так как фельдшер снова принялся меня успокаивать:

— Ты не бойся, в таком возрасте это совсем не страшно. Отлежится — все пройдет. И не вспомнит через пару недель.

— А мать родную, которая едва его не погубила, вспомнит ли? — не переставая всхлипывать, заныла тревожно мать. — Заикаться бы не начал…

Артамонов переключился на женщину, убеждая и её, что волноваться нечего. Тем временем домой вернулась старшая сестра. Она бросилась было к Пашке, но по пути столкнулась с фельдшером. Оба залились краской. Артамонов как-то очень сбивчиво объяснил девушке, что с Пашкой всё будет хорошо. Потом он, продолжая краснеть, неловко раскланялся, и выбежал из хаты.

Я какое-то время смотрел ему вслед. А потом старшая закрыла дверь и тихо подошла к нам.

— Кулеш ещё остался? — спросил я.

— А ты не наелся? — удивилась сестра, нахмурясь.

— Свиньям отдавать не вздумай, — только и ответил я. — И руками не машите почём зря.

— Это всё от кулеша твоего? — догадалась наконец-то мама.

Она вдруг взяла себя в руки, вытерла рукавом слёзы.

Отпираться не было смысла.

— Как будто бы да, от него, — признал я.

— Ты что туда добавил? — спросила мать с ужасом.

— Да ничего… Помолился я, перед тем, как на кулаках с Гришкой выйти.

— Ты ещё и дрался⁈ — возмутилась мама, уже забыв про свои недавние слёзы.

От этого окрика заворочался Пашка. Все мы сразу же повернулись к нему. Братец осторожно приподнялся с лавки. Взгляд его был вполне осмысленным. Он тихо сказал:

— Старшой, извини… Мутит меня что-то после твоей еды…

Я облегченно рассмеялся.

А мать теперь сама взяла моё лицо в руки и повернула к себе. Наши взгляды встретились и не было в глазах этой женщины и намёка на страх или слабость.

— Ты драться ходил? Совсем себя не бережёшь? Тебе же завтра в путь! А если бы сломал чего?

— Я, кажется, Гришке руку сломал, — слегка сконфузившись, повинился я. — А может еще и спину ушиб.

Мать недовольно помотала головой, но не нашлась, что ответить. В следующую минуту ее внимание переключилось, к счастью, на Пашку. Она встала, подошла к младшему сыну и обняла его. Паша, видимо забывший вовсе про подзатыльник и его эффект, непонимающе уставился на меня. Я лишь улыбнулся ему и пожал плечами.

Пока женская часть нашей семьи суетилась вокруг Пашки, я собрал остатки кулеша и упаковал в берестяной туесок. Плотно закрыв крышкой, на всякий случай отнёс его в подвал. Не стал заходить в ледник, а просто поставил на один из коробов. Не скажу, что у нас был прямо-таки полный подпол припасов, но жили мы не слишком бедно.

Вернувшись в хату, я быстро попрощался с домашними и вышел на улицу. Мелкая пыталась меня остановить, но мне совсем не хотелось сейчас оставаться внутри. Слишком много дел ещё нужно было решить, прежде чем отправляться в путь.

Солнце уже село. Я прошёлся взад-вперёд по двору. Димкина память цеплялась за знакомые ему предметы, а мне от этого хотелось всё потрогать. Коснулся рукой стены сарая. Прошёлся до свинарника. Животные уже спали, но я всё равно почесал самую жирную хрюшку по загривку. Потом всё-таки собрался с силами и вышел со двора.

На улице никого не было. Из изб доносились когда песни, когда причитания, а когда и рыдания. Все собирались в дорогу, прощались с родными.

На дороге показался Федька, идущий мне навстречу. Верный товарищ хотел узнать, как там мой Пашка.

— Что кислый такой? — спросил я с улыбкой.

— С Пашкой всё хорошо?

— До свадьбы заживёт. Мозги в голове встряхнулись слегка. Может теперь умнее станет, — отшутился я. — А Степка с женой прощается?

— А вот тут беда, — вздохнул Фёдор. — Не пускают его.

— Как так? Жеребьёвка же была…

— Была да была, — Фёдор в сердцах ударил кулаком по раскрытой ладони. — Но жена молодая ведь. А он единственный сын в своей семье.

Я положил руку на плечо другу, стараясь как-то приободрить.

А потом заметил в ночном сумраке двоих казаков, без дела стоявших у входа во двор нашего атамана. Узнал в них дружков Григория, тех самых, что сегодня приходили на ручей.

— Приезжий офицер у атамана остановился? — спросил я Федора, хотя уже и сам сообразил.

— Угу, — подтвердил товарищ. — Гришка к нему пошёл. За Степана просить.

— За нашего Степана? Я ничего не понимаю, Федь… — честно признался я.

— У Стёпки жена, да серьга в ухе. Он один у семьи, как ни посмотри. Вот Гришка и пошёл себя на него менять. От всей души, сукин сын. От всего его благородного, мать его растак, сердца!

Последние слова Федя произнес так громко, что парочка, ошивавшаяся у атаманова дома, нас заметила. Не успели они нам крикнуть чего-нибудь обидного, как во двор вышел и сам Гришка.

Похоже, новой перепалки, а то и драки, было не избежать. Но что поделать, не убегать же нам. Остались на месте, ожидая, пока троица сама к нам приблизится.

Между тем, Григорий сказал что-то своим дружкам и те принялись его обнимать.

— Да может это и к лучшему… — поразмыслив, попытался я успокоить возмущенного Федора. — И Стёпка с женой останется, и ублюдок этот у нас на глазах всегда будет.

Григорий наконец-то повернулся в нашу сторону. Как я и ожидал, вся троица направились к нам. Федя подобрался, готовый к драке. Мои кулаки тоже непроизвольно сжались.

Григорий остановился в паре метров от нас. Дружки его встали за спиной, насмешливо пялясь, но ничего не говоря вперед «старшого». Несмотря на сегодняшнее поражение, выглядел Гришка не просто уверенным в себе и в своих силах, но по-настоящему радостным.

Сложив руки на груди, он глянул на меня искоса, с хитрецой.

— Ну что, Дмитрий? Всё-таки вместе служить будем! — и неожиданно улыбнулся, причем совершенно беззлобно.

Я крякнул от удивления, слегка растерявшись от неожиданно дружелюбного поведения своего противника.

— Ну, значит на то воля Божья… — пожав плечами, пробормотал в ответ.

— Хорошо ты дрался сегодня, — вдруг похвалил меня Григорий. — Недооценил я тебя. Как там Павел?

— Жить будет, — ответил я. — Спасибо.

— Языком с ним трепите меньше, тогда подружимся, — посоветовал Гришка. И, махнув рукой своим, зашагал прочь. Все трое обошли нас с Федей вежливо, никто даже не подумал задеть плечом, как бывало раньше.

Мы с Федей лишь удивленно переглянулись.

На рассвете мы уже седлали коней. Путь предстоял неблизкий. Сперва надо было добраться до Читы. Скорее всего, этот участок пути будет самым безопасным — впрочем, от местных можно было всего ожидать. Казаки не боялись столкновений с коренными народами, но всё же надо было держать ухо востро.

Проводы были короткими. Успели наобниматься и наплакаться за ночь. Только мы с Федей задержались, прижимая к себе Стёпу. Тот чувствовал себя ужасно, явно виня себя в том, что сломался под напором матери и жены. Мы, как смогли, успокоили друга и сказали, что так будет для всех лучше.

Затем казаки пустились в путь. Благодаря мышечной памяти Димы, я удивительно хорошо держался в седле. Пока ехали, размышлял о том, где сейчас его сознание. Парень ведь просто сидел на завалинке, никакой опасности не было, не мог он внезапно умереть. Тем более, что я ведь могу обращаться к его памяти, а значит и она уцелела. Пусть это труднее, чем рыться в своих собственных воспоминаниях, но тем не менее. Главное, что работает. А значит, мое «переселение» не убило Димку, ему просто пришлось потесниться и теперь мы вместе делим это тело. Спрашивается, почему тогда его не слышно? Ну, видимо, мозги человека двадцать первого века, пожилого вдобавок, все-такие помощнее будут — вот меня и выбрали за главного. На том и порешил, утешая себя тем, что Димка не умер и моей вины в случившемся никакой нет.

Наш отряд в почти шестьдесят человек двигался не слишком быстро, но вполне уверенно. Первый день прошёл без происшествий, и рассказывать о нём нечего. Но когда стало смеркаться, и мы остановились на ночлег, начались первые неприятности.

Атаман остался в станице, а нас вёл тот самый офицер, что выступал перед собравшимися. Он так до сих пор никому и не представился, мы не знали даже его имени-отчества. Потому если кто-то хотел обратиться, то мог использовать лишь «ваше благородие» или «господин штабс-капитан». Впрочем, насколько я видел, желания заговорить с чужаком ни у кого и не возникало. Сам он наших тоже не цеплял, ехал молча, нахохлившись и кутаясь в дорожный плащ. В седле, кстати, держался неплохо — не скажешь, что из пехоты.

Местность вокруг была холмистая. Чтобы осмотреться, было решено подняться на видневшуюся впереди голую сопку.

Подъем к ней оказался лёгким, лошадки даже не запыхались. Зато вид сверху открывался отличный, и подобраться незамеченным к нам бы никто не смог.

Затем штабс-капитан на правах старшего начал раздавать указания.

— Жданов! — выкрикнул он мою фамилию.

'Он что, полсотни наших фамилий запомнил? Или это я какой-то особенный? — мысленно удивившись, я выехал вперед.

— Гордеев! — следом за своей услышал я фамилию Гришки.

Битый ещё вчера, сейчас он чувствовал себя прекрасно. Уверенно держался в седле, улыбался. Ушибленная, а может и сломанная, ладонь была туго перевязана, но держать поводья это, как видно, не мешало.

Гришка выехал вперёд и поравнялся со мной. Правда, в мою сторону даже не глядел.

— В разъезд поедете, казаки! — строго приказал офицер. — Места тут вроде спокойные. Десять вёрст на восток сделаете — и возвращайтесь обратно.

Мы отдали офицеру честь и, ничего не говоря друг другу, поехали в заданном направлении.

Напоследок я бросил взгляд из-за плеча на Фёдора. Тот кивнул мне ободряюще, а потом перекрестил. Я тоже перекрестился. Гришка, заметив это, только презрительно хмыкнул. А через минуту, когда мы отъехали достаточно, спросил язвительно:

— Никак боишься, Дмитрий?

— Тебя что ли? — огрызнулся я в ответ.

Григорий заулыбался еще шире, но дальше на конфликт не нарывался.

Конечно, мне было интересно, не сам ли он попросил штабс-капитана отправить нас вдвоём. Впрочем, вряд ли он сдружился с нашим командиром всего за один вечер. А с другой стороны, сумел же наперекор жеребьевке влезть вместо Степана…

Чтобы не молчать всю дорогу, я попытался как-то завести разговор:

— Слушай, Григорий, а какая у нашего командира фамилия?

Гришка глянул на меня в этот раз не насмешливо, а вполне серьёзно.

— Того я не знаю, Дмитрий, и тебе влазить не советую.

— Это еще почему?

— Потому, что даже атаман его ни разу по имени-отчеству не называл, а уж по фамилии и подавно. Притом, что нам наказал офицерика слушаться, как себя самого. Ну не странно ли?

— Ну может он просто гордый такой. Дворянин и все такое… — предположил я, руководствуясь своими былыми познаниями о сословиях. — Не с руки ему с простонародьем расшаркиваться.

— Казак — не мужик подневольный. С ним поздороваться не зазорно даже царю-батюшке! — важно изрек Григорий, подняв вверх указательный палец.

— Так-то оно так… — неопределенно протянул я. — Однако из-за того, что армейский чин решил не представляться по-человечески, на весь наш поход напраслину возводить зачем? Что плохого в том, что мы выдвинулись на дело?

— Слыхал я одним ухом, что никакой он не офицер, — зачем-то приглушив голос, словно рассказывал страшную байку, поведал Григорий. — Ну или может офицер, но здесь он не по армейским вопросам.

— Ты уж определись, офицер или не офицер! — со смехом упрекнул я Григория, намеревавшегося, похоже, надо мной пошутить. — А по каким-таким вопросам он здесь — не нашего с тобой ума дело. В Чите ведь все равно пойдем под руку сотника Травина. Так что командир этот временный. Почти не командир даже, а просто попутчик. Велел атаман его слушаться — будем слушаться. Ему виднее. Верно говорю?

Григорий нахмурился, но ничего не ответил. Просто покачал головой и насупился.

Солнце окончательно село, но мы продолжали путь. Что Димка, что Гришка не раз бывали в Чите и помнили многочисленные ориентиры. К тому же, хорошо понимали своих лошадей. Мне оставалось только положиться на память своего тела. Двадцать вёрст мы должны были преодолеть за пару часов. И если никого и ничего интересного не встретим, спокойно вернуться домой. Доспать можно будет уже завтра в седле.

Через полчаса мы заметили вдалеке огонь.

— Похоже на костёр, — первым нарушив долгое молчание, сообщил очевидное Григорий.

Попридержали лошадей, начали вглядываться, пытаясь что-то разобрать в отблесках далекого пламени. Вокруг костра неспешно суетились неясные силуэты.

Соблюдая осторожность, мы направились в их сторону.