Казачий повар. Том 1

Глава 16

Я подошёл к детине из Иркутска. Тот как раз натягивал чекмень, пытаясь сделать вид, будто ничего и не случилось.

— Слухай, братец, — окликнул я его вполголоса, чтобы не привлекать внимания остальных. — Погоди-ка.

Он замер на мгновение, а потом внимательно поглядел на меня.

— Чего тебе? — спросил он хрипло.

— Вещица твоя, что из кармана выпала, — я кивнул на его чекмень. — Где раздобыл?

— Тебе-то что за дело? — огрызнулся казак.

Рядом возник Терентьев. Он слышал наш разговор и теперь смотрел на сослуживца тяжёлым взглядом.

— Петь, — негромко сказал Иван. — Отвечай, если спрашивают. Если драка вас друзьями не сделает, на шашках биться заставлю.

Пётр зло сплюнул, но руку в карман запустил и вытащил фигурку. Это была костяная поделка в форме человечка, но с маленькими чёрными камушками в глазницах.

— Да выиграл я её, — буркнул Пётр. — В карты.

— Где, братец? — без нажима спросил я.

— Да здесь же, в Чите, позавчерась. В питейном доме.

— А не подскажешь, у кого?

— Да чтоб я вспомнил, ага. Я сперва выигрывал, а потом этот… ну, который фигурку поставил, он меня угостить предложил. За хорошую игру, говорит. Ну, я выпил, а дальше… как в тумане. Ядрёное пойло, видать, заказал.

Терентьев перевёл взгляд с Петра на меня, но вмешиваться дальше в разговор не стал. Заложил большие пальцы за ремень и слушал.

— Кто угощал-то? — продолжал я. — Из наших, из казаков?

— Говорю же, хоть убей не вспомню! Проснулся уже в казарме, ну, слава Богу, хоть голова не трещала.

— И играл ты с ним же? Это точно помнишь? — спросил я.

— Да, это помню, — пожал плечами Борька. — Сначала трезвым играл, выигрывал. А потом…

Терентьев переглянулся со мной, потом кивнул Петру:

— Иди давай. И про разговор этот — молчок. Понял?

Казак кивнул и быстро зашагал к своим, даже не оглянувшись. Тогда Терентьев качнул головой, поскрёб шею и спросил:

— Что стряслось, парень, и что там за дела с этой костяшкой? Сотник сказал приглядеться к тебе, раз ты со штабс-капитаном отираешься. Потом мне доложили, что вы мальца какого-то спасли. Утром кого-то за городом хоронили. Не хочешь поделиться?

— Если его благородие велит, с радостью поделюсь, — глядя прямо в глаза Терентьеву, ответил я. — А пока не велел, ты уж не серчай.

Терентьев помрачнел, но расспрашивать дальше не стал.

— Ты ж понимаешь, что и я должен буду перед Травиным отчитаться и всё рассказать?

— Понимаю, Иван. Даст Бог, они там между собой всё и обсудят, и дела читинские в Чите и останутся.

— Ну, дай Бог, — Иван подал мне руку.

Мы обменялись рукопожатиями. Когда иркутские отошли подальше, я вернулся к Григорию и Фёдору. Гриша наблюдал за нами на протяжении всего разговора и теперь хмуро глядел в спины удаляющихся казаков.

— Что вообще происходит? — спросил Фёдор.

Мы с Гришкой переглянулись.

— Ну, точно не Федя, — ответил я на немой вопрос Григория.

Тот кивнул. И впрямь, коренастый и крепкий Фёдор всегда был у нас на виду. Тогда мы с Гришей быстро пересказали товарищу всю историю с оленьими тушами, пропавшими людьми и бесноватым стариком Крытиным.

Федька нас выслушал, перекрестился разок, а потом спросил:

— И что это, получается, ваш помещик фигурку эту проиграл?

— Скорее, подкинул, — задумчиво протянул я. — Он же верил во всю эту ахинею, может, хотел порчу навести. Меня другое заботит. Во-первых, что, если это не Крытин был, а подельник его? А во-вторых, почему Пётр не помнит ничего?

— По первому ничего не скажу. А по второму — сразу ясно, что негодяй казачка опоил, — усмехнулся Григорий невесело.

Я вытащил из кармана костяной нож, который ещё в начале нашего пути снял с тела убитого тунгуса. Вроде бы тоже ритуальная штуковина, но совсем не такая жуткая. Я покачал головой и протянул оружие ребятам. Федя провёл по ножу пальцем, потом глянул на меня и сказал:

— Ты ж среди нас чаще других с местными общался. Вот узоры эти, они… колдовские?

— Да вроде просто тунгусские, — я не был уверен, что парни поймут слово «декоративные». — Может быть, и ритуальные, чёрт его знает.

Мы помолчали. Солнце поднялось выше, обещая тёплый день.

— Ладно, — подвёл я черту. — Как там Алексей Алексеевич говорил: пока знаем мало, голову не забиваем. Смотрим, слушаем да на ус мотаем.

Гулять, конечно, мы не стали. Не до того было. Сходили в баню и в церковь, выспались потом хорошенько. Утром отправились на смотр, где стояли уже плечом к плечу с иркутскими и читинскими казаками.

Всего нас набралось человек двести. Не самый грозный отряд, но с большинством опасностей на пути мы бы точно справились. Да и в задачи наши не входило всех по дороге в капусту рубить.

Травин объяснил, что пока на наш счёт были сомнения. Генерал-губернатор планирует спуск по Амуру и сейчас готовит баржи, корабли и солдат. Если немного подождать, то мы могли бы отправиться с ними и высадиться заранее, рядом с руинами Албазино. Вот только время идёт. Богдойцы наши земли считают своими, пусть почти и не живут там. Так что, как бы самому Травину ни хотелось отправиться с Муравьёвым, ждать было опасно.

Сотник оглядел нас всех, а потом сказал:

— Ну чего встали, казаки? В круг давайте. Такое решение надо всем миром принимать!

Вообще, казачий круг в Забайкалье — штука редкая. Атамана мы обычно слушаемся, кругом только нового выбираем. Да и то, когда дело в родной станице происходит. В походах наши казаки куда ближе к обычным солдатам. Всё строго. Но Травин явно хотел сплотить несколько отрядов из разных полков вокруг себя. И следование давней традиции наших предков подходило для этого отлично.

Казаки сформировали круг. Сотник вышел в центр, снял фуражку — единственную с козырьком.

— Что я думаю, казаки, я уже сказал. Муравьёва ждать ещё неделю, потом с большим войском идти до Амура и там — на баржах. Сам он потом и вовсе морем двинется до Камчатки. Англичане на неё как раз слюну пускают, как голодные собаки. Сердцем я хочу с ребятами дальше идти. В императорском наказе сказано землю по берегу Амура столбить, и чем скорее мы доберёмся, тем лучше. А вы что думаете, казаки?

Он надел фуражку и отошёл в сторону. Казаки переглядывались. Через минуту вышел Иван из иркутских. Он также снял фуражку перед тем, как заговорить.

— Я что думаю… Богдойцы сейчас слабые, вот что скажу. Пусть сами себя «империей» называют, но проблем у них немерено. Слыхал я, что и от англичан терпят, и от соседей, и между собой сладить не могут. Даже если они какие-то земли по Амуру себе заберут, мы их всё равно потом выгнать сможем. А вот англичане и французы — другое дело. И если эти псы на наши порты на Камчатке зарятся, то и нам нужно весь путь с генерал-губернатором пройти. И вместе с нашими на Камчатку плыть, воевать там по чести. Мы же казаки, наше дело — с оружием в руках в первых рядах стоять!

Он надел фуражку. Большая часть иркутских закричала: «Любо!». Мы так почти не говорим, и я только покачал головой. Слово это было скорее данью традиции, которую мы пытались сохранить несмотря ни на что. Но поддержки иркутских было мало. Иван вернулся в строй, и в центр круга вышел наш фельдшер Артамонов.

— Императорский наказ мы не нарушим, — сказал он. — Каждому надо на своём месте быть и делать то, что у него лучше получается. Мы в седле, почитай, родились, а много мы в седле на Камчатке сделаем? Там морские битвы будут, может, на берегу какая заварушка, но казак — он степной воин. Да, англичане куда страшнее богдойцев, и их бить почётнее. Но мы же не за славу служим, казаки, а по долгу! Застолбим земли, прогоним богдойцев, пустим поселенцев. И как свой долг выполним — даст Бог, пошлют нас и на Камчатку.

Фельдшер надел фуражку, закончив говорить. Тут уже большая часть казаков ответила: «Любо!». Травин удовлетворённо кивнул.

Я тут понял, как ловко он всё провернул. Вопроса о том, чтобы просто ждать Муравьёва, никто не поднял. Ну, кроме самого Травина. А потом вышел его, судя по всему, доверенный казак и увёл разговор в совсем другое русло. Конечно, далеко не всем хотелось на Камчатку. Ивана поддержали, но умеренно. Мысль о том, чтобы выждать неделю и ехать вместе с генерал-губернатором, просто затерялась.

— Иркутские хотели Травина продавить, чтобы вместе с Муравьёвым ехать, — шепнул я стоящему рядом Григорию.

Тот кивнул.

Получалось складно. Теперь, даже если кто-то из казаков и начал бы роптать, решение, принятое на круге, свято. А сам Травин поставил себя как «отца солдатам», готового выслушать и поддержать. При этом он не потерял ни крупицы авторитета. Круг был закончен, мы отправились седлать лошадей.

Я оседлал Буряточку, проверил вещи — ничего ли не забыл. Осторожно переложил поваренную книгу в седельную сумку. Мы отправились в путь.

Наш отряд в две сотни человек уже выглядел серьёзной угрозой для любых возможных неприятностей. Дикие звери сторонились, лихие люди не решались связываться. Травин объяснил, что на Шилкинском заводе уже готовится флотилия для сплава Муравьёва. Там же и мы сможем добыть баржу. По примерным расчётам, в пути мы должны были провести дней двадцать.

Первая неделя прошла совсем без приключений. Казаки даже заскучать успели. Мы с Григорием временами вспоминали оставшегося в Чите штабс-капитана. Я также беспокоился, что могут начаться конфликты с иркутскими казаками, но, по счастью, всё обошлось.

Путешествие превратилось в рутину. Всё те же стоянки, дозоры, разъезды для разведки. Меня всё-таки назначили сотенным кашеваром, так что готовил я и для наших, и для читинских. У иркутских, оказывается, за котлом стоял Иван Терентьев!

Мне приходилось всё время отводить глаза от огня. Со временем это стало получаться так ловко, что я уже не переживал. Случайно волшебная искра в варево у меня бы уже не попала.

К концу первой недели путешествия начались дожди. Сперва решили, что покапает день и перестанет. Но чем дальше на восток мы шли, тем хуже становилось. Лагерь ставить было всё сложнее. Холмы и площадки хоть с каким-то дренажным уклоном, чтобы вода стекала мимо лагеря, встречались далеко не всегда. Повезло только, что у Травина с собой был запас хорошего брезента, который мы натягивали между деревьев и сооружали нехитрые навесы.

Реки стали разливаться, в какой-то момент вода почти дошла до того, что мы по доброте душевной называли дорогой. На десятый день дождь перешёл в ливень. Казаки хотя бы не болели и носом не шмыгали. Но сдавалось мне, что это только пока.

— Мить, ну раз ты так с бурятами якшаешься, может, спляшешь с бубном, дождь отзовёшь? — попытался пошутить на десятый день Фёдор.

Я только вздохнул и отмахнулся. Но Фёдор, наверное, говорил слишком громко, потому что сразу же привлёк внимание Травина.

— Эй, ребята весёлые! Я как раз думаю, кого в разъезд пустить.

— Да это мы запросто, господин сотник, — улыбнулся Фёдор.

— Давно пора размяться, — кивнул я.

Травин улыбнулся и жестом указал нам направление.

— Далеко не отъезжайте, — сказал он напоследок. — Вёрст три-четыре, если скучно. Смотрите, как вода разливается, и нет ли где опасных холмов. Нам ещё под сель попасть не хватало.

Мы с Фёдором кивнули, накинули шинели да отправились в путь. Дорогу уже размыло, так что лошадки печально шлёпали копытами по грязи. Хотя бы не проваливались. Свернуть, в общем-то, было некуда — размыло почти всё, насколько хватало глаз. Обоз с припасами завтра пройдёт — и слава Богу. Фёдор отъехал метров на сто в сторону, пытаясь найти хоть сколько-нибудь сухой участок.

Дождь в степи — штука премерзкая. Высоких деревьев, под которыми можно было укрыться, не было совсем. К тому же, если налетал чёртов ветер, воду он заливал прямо за шиворот.

Мы проехали первую версту и добрались до невысоких сопок. Они слиплись одна с другой, выстроившись три в ряд. В самой маленькой было, может быть, метров пятьдесят в высоту. Самая большая высилась на добрых сто метров от земли. Склоны сопок были пологими, и водяные потоки весело стремились с них прямо на «дорогу».

— Надо бы их обогнуть, — вздохнул я. — Лагерь на такой не поставить, лошадок не завести. А если и впрямь сель пойдёт…

— Ну, мимо мы поедем уже утром… может, и дождь закончится?

— На Бога надейся, Федя, а сам не плошай.

Мы начали искать, как обогнуть сопки и не переломать лошадкам ноги. Левее было нельзя — река уже почти подступила к «дороге». Поехали правее, в бесконечную степь.

Лошадок послали вперёд осторожно, не спеша. Затянутое тучами небо всё равно пропускало свет луны, но от этого было не легче. Фёдор наконец запалил фонарь. Мы проехали ещё немного, когда я скорее почувствовал, чем услышал опасность.

— Федя, — успел сказать я и выхватил револьвер.

Только через мгновение до моих ушей донёсся ужасный рёв. В первую секунду я был уверен, что это дикие звери — оголодавшие степные волки или какой-нибудь забравшийся слишком далеко в степи медведь. Но в следующую секунду я понял, что это ревели сами холмы.

— Накаркали, — вздохнул Фёдор.

Мы поспешили прочь, и я успел бросить всего один взгляд на сопки. За спиной всё нарастал и нарастал рёв. Поток грязи, камней и мелких степных деревьев катился прямо на дорогу. Мы были в относительной безопасности, но вот завтра точно нужно будет искать другой путь.

Я повёл лошадку дальше, в обход. Через минуту или около того грохот и рёв со стороны сопок уже стал привычным. Мы с Федей даже улыбнулись друг другу. Проехали ещё метров двадцать, всё равно стараясь не приближаться к сопкам слишком близко. Шансы на то, что селевой поток где-то изменит направление или вообще разделится, были невысоки. Но они были, а жизнь у нас одна.

И как в воду глядели. Сопки продолжали рокотать, и в какой-то момент с самой большой из них тоже хлынул поток грязи и земли. Тут уже мы оказались в прямой опасности, потому как покатилось всё это богатство природы прямо на нас!

Первой пришедшей в голову идеей было подстегнуть Буряточку, но я не поддался инстинкту и страху перед стихией. Повреди лошадь ногу — и меня уже ничто не спасёт. А в такой грязи, да ещё и ночью, напуганное животное могло убиться на ровном месте.

Так что мы с Федей поспешили убраться подальше. Я послал Буряточку вперёд рысью, Федька рискнул и перешёл на иноходь. За нашими спинами раздался оглушительный, ревущий грохот. А потом я словно спиной почувствовал подступающий поток.

Хватило разок оглянуться, чтобы понять — дела у нас плохи! Грязевой поток катился за нами куда быстрее, чем я мог ожидать. А хуже всего было то, что сель катила не узкой струйкой! Это был широкий поток, и просто повернуть в сторону да убраться с его пути мы бы уже не успели!

— Смотри! — успел крикнуть я, указывая Феде на небольшой холмик метрах в сорока от нас.

Секунду мне казалось, что казак просто не разобрал моих слов. Грохот вокруг стоял невероятный.

— Не поспеем! — рыкнул мой приятель, но всё равно направил свою лошадь туда.

Буряточка зацепилась за что-то ногой, взбрыкнула. Я прижался грудью к её шее, начал шептать что-то ласковое и гладить. Вряд ли она услышала хоть слово. Сель за нами рокотала, подступая всё ближе.

Буряточка выпуталась и поспешила вперёд. Я отставал от Феди метров на пять. В какой-то момент он не выдержал и всё-таки пустил свою лошадь галопом. Я покачал головой, но перешёл на иноходь. Сель преследовала нас по пятам, но и расстояние до холма сокращалось. Тридцать метров, двадцать, десять… Федя почти добрался, а потом его лошадь запнулась и полетела мордой в грязь.

Казак успел вскрикнуть, и, слава Богу, хотя бы не завалился набок. Он вылетел из седла вперёд — прямо как в кино, когда машины сталкиваются и непристёгнутый водитель вылетает через лобовое стекло. Фонарь быстро утонул в грязи.

С трудом сдержав порыв поспешить к другу на помощь, я снова оглянулся назад. Селевой поток в высоту был метра три, если не больше, и он приближался. Я чуть развернул плечи и колени в сторону Федьки, мягко и плавно натянул левый повод. Буряточка изменила направление так, чтобы в случае чего я успел подхватить казака.

Его лошадь поднялась на ноги раньше, как раз тогда, когда я проезжал мимо. Помня о том, как важен для казака его конь, я схватил её поводья и потащил за собой. Слава Богу, лошадка ничего себе не сломала. Она не упиралась, а послушно двинулась иноходью в сторону своего хозяина. Вот только Федька лежал без движения.

Я спешился рядом с ним и послал лошадей вперёд на холм. Те не стали упрямиться — благо, холм был не особенно крутой. Фёдор лежал лицом в грязи, фуражка слетела, а голова его была липкой от крови. Как будто проблем было мало, сверкнула молния.

Она осветила почти скрытый водой и грязью камень, в который бедолага влетел. Я подхватил друга на плечо. Жив ли он, дышит ли — дело десятое. Оставлю Федю под селем — точно никогда не узнаю.

Лошади взбирались на холм, я следовал за ними. С взрослым мужчиной на плече делать это было не так легко. И всё же я старался подниматься вверх как можно быстрее. Цеплялся за деревца и выглядевшие надёжными камни. С ногами только старался быть осторожнее. Если рука сорвётся — не страшно. Если какой камушек выскочит из-под ноги — пропадём вместе с Федькой.

Сель ударила в холм как раз тогда, когда я добрался до вершины. Лошади беспокоились, но ждали своих хозяев. Я упал спиной на мокрую траву. Та с чавканьем разошлась в стороны, и я сантиметров на пять погрузился в грязную землю. Но самое страшное было позади. Сель разделилась и пошла себе дальше.

Времени прохлаждаться у меня всё равно не было. Перевернув Федю на спину, я проверил его пульс. Пытаться услышать дыхание в таком грохоте всё равно было бесполезно. Казак был жив, и пульс отчётливо прощупывался. Тогда я принялся счищать грязь с его лица, потом проверил, не наглотался ли мой друг воды, не застряла ли грязь в носу.

Только убедившись, что дыхательные пути относительно чисты, я принялся бить его по щекам. Очень не хотелось трясти его слишком сильно — если у парня сотрясение или что ещё хуже, это точно не поможет. На третий удар казак судорожно закашлялся, выплёвывая грязную воду, и открыл глаза.

— А я думал, ты помер, — усмехнулся я. — Хотел уже лошадь твою съесть.

Лошадка обиженно заржала, словно понимала меня.

— Голова трещит…

— Ясное дело, ты ж ей прямо в камень влетел.

— Ох, — Фёдор сел и огляделся.

Дождь даже не думал заканчиваться. Я поднял с земли камень и бросил его в грязь. Сель тут же поглотила его.

— Надо утра ждать, пока хоть немножко не засохнет.

— Наши волноваться будут.

— Ну а что поделаешь? — я пожал плечами. — Давай лучше голову твою непутёвую осмотрю.

Фёдор не стал сопротивляться. Без фонаря было трудно, но я ощупал его голову. Крови было много, но та уже запеклась. Рана оказалась неглубокой. Слава Богу, Фёдор скорее сильно оцарапался, чем действительно повредил череп.

— Голова не кружится?

— Только трещит.

— Тошнит?

— Нет, Мить. В порядке всё.

Я покачал головой. До порядка нам было ещё далеко. Я подошёл к Буряточке и погладил её по боку, затем вытащил из седельной сумки небольшой тент, чтобы укрыть нас от дождя. На холмике было не так уж много растительности, но одно деревце нашлось. Так что навес получился треугольным, со скатом. Вода весело застучала по брезенту.

Федя в это время расчистил небольшую площадку под нашим укрытием. Вряд ли мы бы смогли собрать достаточно сухих деревьев для костра, но казак не сдавался.

— Федь, тут на версту вокруг ни берёзки для бересты, ни хвои. Нам с чего костёр жечь? — всё-таки спросил я.

Фёдор посмотрел на меня и усмехнулся:

— А я смотрю, твои буряты тебя не всем премудростям научили?

— Ты к чему это?

— Просто радуюсь, что ты хоть где-то в простаках остался, — весело заявил мой друг.

Он подошёл к своей лошади и вытащил из седельной сумки несколько заранее заготовленных кусков бересты. Я хмыкнул, похлопал приятеля по спине. И впрямь, о некоторых вещах я даже и не подумал. А он вот готов был! Мне осталось только собрать по холму переломанные деревца — всё, что можно было высушить рядом с костром, когда тот разгорится.

Федя между тем сложил ветки шалашиком, положил в углубление бересту и достал ещё какой-то мусор из своей сумки. Что там было, я не разглядел — но вспыхнуло хорошо. Береста загорелась сразу же, мы сложили мокрые деревца рядом. И по мере того, как они сохли, подкладывали их в костёр.

Я снял с Буряточки котелок и набрал в него дождевой воды.

— Что готовить собрался? — с интересом спросил Федя.

— А что у тебя есть? — я почесал затылок. Сам я особенно много припасов в разъезд не брал.

— Ох, я ж саламату с собой взял! Можем её и сварить, — нашёлся Фёдор.

— Нашу или бурятскую?

— Опять ты со своими рецептами бурятскими! Нашу, конечно, на гречке прожаренной.

— Доберёмся до завода — я тебя настоящей саламатой угощу, на сметане.

— Нужно попросить Травина, чтобы он запретил тебе с бурятами общаться. Совсем от казака ничего не осталось, саламату на сметане готовить вздумал.

— Да вкусная она, Федь, вкусная! — ответил я, потирая руки в предвкушении.

Саламата — это не столько походное блюдо, сколько заготовка. Саму саламату готовили дома, прожаривали муку или зерно. Потом заливали кипятком, варили и ставили в печь. Можно было есть сразу, а можно было дождаться, пока засохнет, и взять с собой в поход. Так что мы просто бросили в котелок несколько кусков «пайка», заготовленного Фёдором. Я вытащил из своей походной сумки кусок сала, нарубил его и бросил туда же. Овощей я с собой не брал, но нашлись сухари. Они тоже отправились в котелок.

Подумав немного, я уселся возле костра. Сопки наконец замолчали. Сель сошла, и утром можно было бы отправляться назад. Я вздохнул, отвернувшись от костра. Был, конечно, соблазн рискнуть. Но рисковать собой — это одно, а ставить эксперименты на друге — совсем другое.

А потом я услышал рёв. Уже настоящий, животный. Кажется, постоянные дожди всё-таки выгнали к нам медведя.