Казачий повар. Том 1

Глава 19

Григорий замер. Этого хватило, чтобы Артамонов сбросил его с себя и подскочил на ноги. Гришка упал нехорошо — подвернул под себя ногу, но не закричал. Я выхватил шашку и пошёл на фельдшера. Медведь снова зарычал и направился к нам.

— Стоять, Жданов! — прохрипел Артамонов, пятясь к костру. — Не подходи, пристрелю!

Он скинул с плеча штуцер, но в этот момент медведь, стоявший шагах в десяти, вдруг качнулся вперёд и оглушительно заревел.

Артамонов дёрнулся, принялся быстро заряжать своё оружие, но зверь уже стоял от него в двух шагах.

— Пошёл прочь! — заорал фельдшер, вскидывая штуцер.

Выстрел грохнул, пуля вошла зверю в грудь. Медведь даже не моргнул. Руки у Артамонова затряслись, он пятился, споткнулся о камень и рухнул на спину, прямо у костра.

Зверь навис над ним. Фельдшер срывающимся на писк голосом тонко закричал, закрывая голову руками. Медведь ударил лапой всего раз и крик оборвался.

Я замер, не веря своим глазам. Медведь постоял над телом, обнюхал его, потом развернулся и, тяжело дыша, отошёл к краю поляны.

— Твою мать… — выдохнул Григорий, медленно поднимаясь на ноги. — Он что… специально?

— Не знаю, — ответил я, не сводя глаз со зверя. — Но трогать он нас пока не торопится.

Пока хаматы — почему-то я был уверен, что это не просто случайный квантовый медведь — не пришёл в себя, я разрезал путы девушки. Достал фляжку и плеснул ей в лицо водой. Гришка меж тем смог подняться, но ногу всё равно подволакивал. Он тоже с опаской косился на спокойно стоящего вдалеке медведя.

— Нам бы в лагерь поскорее, — сказал казак.

— Он за нами пойдёт, — сказал я, указывая на медведя. — Помнишь, что тунгусы сказали? Если позовём его, он платы потребует.

— Потребует, железный человек, — сказала вдруг девушка на русском.

— Ты как так далеко на юг забралась, блаженная? — улыбнулся я.

То, что девушка не была тунгуской, я не сразу заметил. Одета она была по-мужски: в штаны, сшитые из множества лоскутов шкуры, и глухую куртку.

Лицо её было очень обветренным, и несмотря на юный возраст, виднелись уже первые морщины — не от лёгкой жизни. Да вот только кожа при этом смуглая. А глаза ещё уже, чем у мойогиров или эхиритов. Даже у встреченных нами недавно хамниганов, что куда чаще женились на богдойках или маньчжурах, глаза пошире.

Была басаган высокой, может быть, даже до плеча мне доставала, как тунгусские мужчины. Но подтвердила мои подозрения сама девушка, назвав меня «железным человеком». Так русских звали чукчи.

— По воде, железный человек. И перестань уже на меня пялиться, ты анкальын спас!

— Дмитрий, там медведик твой в себя приходит, — отвлёк меня Гриша. — Давай мы по-первой спасёмся, а ты потом уже гуранчиков наделаешь.

— Я тебя выпотрошу, — зашипела девушка, подскочив на ноги.

Что-то в ней не давало мне покоя. Но времени на размышления всё равно не было. Хаматы уставился куда-то за наши спины и взревел. И девушка, и Гриша смотрели на медведя.

— Ты как? — спросил я у товарища. — Лучше б сглазил нас фельдшер, честное слово. Колдовство хотя бы с его смертью бы развеялось, в отличие от яда.

— Да что-то легче не стало, — признался казак. — Что с медведем будем делать?

Хаматы, явно довольный произошедшим, пошёл к нам. Блаженная из чукч, непонятно зачем преодолевшая такое расстояние по морю и рекам, направилась к медведю. Мы с Гришей убрали оружие. Элдэбэр басаган, как ни в чём не бывало, погладила здоровенного медведя по морде. Для этого ей пришлось встать на цыпочки.

— Слушай, — шепнул мне Григорий. — А что значит это слово, которым она себя назвала? Она что, вроде тунгусской княжны?

— Не тунгуска она. Да и на княжну не похожа.

— Я анкальын! Из народа, что ходит в море.

— Ты где тут море увидела? Правы были тунгусы, блаженная, — усмехнулся Григорий.

— Я, кажется, понял. У вас ведь два племени: оленеводы и моряки. Ты из последних. Но как тебя зовут?

— Въинэвыт, — усмехнулась девушка. — Это значит «умершая», железный человек.

— Значит, будет тебя Умкой звать, — улыбнулся я.

Она не ответила. Только странно посмотрела на меня, с каким-то неясным подозрением. У девушки были пронзительно голубые глаза, какие редко встретишь среди чукчей.

У Танюхи глаза были такими же голубыми. Я тряхнул головой, чтобы не думать о том, что навсегда потерял в прошлой жизни. Вернуться всё равно не получится, пора уже к этой мысли привыкнуть.

Медведь, успокоенный её поглаживаниями, вёл себя тихо. Гриша проверил, как там Буряточка и Монголик. Лошадки пришли в себя, но к хаматы приближаться опасались. Я спросил у чукчи:

— Ты знаешь, чем мы можем накормить хаматы?

— Нет, не знаю. Не все тайны духов мне открыты. Но долго я его удерживать не смогу, железный человек.

— Гриш, — позвал я товарища. — Ты сможешь снова в седле усидеть, привези из лагеря мою поваренную книгу? Она в походной сумке, Федька должен знать где. Может, там найду что.

— У тебя поваренная книга с собой⁈

— Декабристы подарили, — махнул рукой я. — Пожалуйста. Я в долгу не останусь, Гриш.

— Ладно, — Григорий цокнул языком и подошёл к трупу Артамонова.

Он снял с его пояса фляжку, из которой фельдшер нас опоил и засунул себе за пазуху. Затем с трудом, но всё же влез на Монголика.

— Оставлю тебя наедине с твоей чукотской княгиней, раз так просишь, — подмигнул он мне.

— Ты своей смертью не помрёшь, казак, — прошипела Умка.

Григорий стянул фуражку, прижал её к груди и картинно покачал головой.

— Каюсь, матушка, но никогда Бога о скучной смерти не просил, — ответил он, вернул фуражку на голову и поскакал в сторону лагеря.

Дождь наконец закончился. Я шатаясь подошёл ближе к девушке и медведю. Хаматы смотрел на меня умными, всё понимающими глазами. Умка, завидев моё приближение, чуть отошла в сторону.

— Не смей меня трогать, казак, — сказала она.

— И в мыслях не было, — я качнул головой. — Почему у тебя такие глаза? Кто-то из твоих родителей русский?

— Нет, — отрезала Умка.

И всё, больше ничего не сказала. Разговор был окончен. Я покачал головой, посмотрел на медведя. За моей спиной обрушился ритуальный костёр.

— Дух не обидится, если мы прямо там будем готовить? — указал я рукой на костёр. — Раз уж там какое колдовство творили, может, для духа наоборот сытнее получится угощение.

— Хорошая мысль, — согласилась чукча.

Я раздербанил костёр так, чтобы на нём сподручнее было готовить. Отволок подальше тело Артамонова — лесным зверям на угощение. Медведь лениво поглядывал на меня, но на тело колдуна не претендовал.

Я принёс из подлеска ещё веток, чтобы подсушивать у костра. Снял с Буряточки уже погрызенный другим медведем котелок. Был он, конечно, маловат для хаматы. Скоро вернулся и Гриша. Он передал мне поваренную книгу, всё так же бережно завёрнутую в ткань. Потом коротко рассказал о том, что в лагере волнуются, но нас подождут. Григорий не стал ничего говорить про духа горы и чукчу, только о том, что нам удалось добраться до Артамонова. Гриша протянул мне небольшой пузырёк.

— Дай Бог, поможет, но в лагере не уверены. Не бывает же от всех ядов сразу средства, но кажется тамошний фельдшер определил, что там Артамонов нам дал.

Я сразу же вспомнил, как Гриша снимал с тела душегуба фляжку и кивнул.

— В общем, Травин расстроился, что теперь их, иркутскому фельдшеру, одному все двести человек штопать, — с ледяной улыбкой заявил Гриша перед тем, как я осушил содержимое пузырька и погрузился в чтение.

Первые страницы поваренной книги, со столичными рецептами коврижек, меня не интересовали. Я пролистал в самый конец.

Медведи, конечно, всеядны. Но сдавалось мне, что блюда из мяса он оценит лучше всего. Я всё листал и листал книгу, пока не нашёл на страницах книги блюдо, которым человека угощать точно не стал бы.

— Умка, а у тебя порос есть с собой? — спросил я.

— Конечно же! Я из дома щедрый запас взяла.

— Не поделишься?

— Порос? — не понял нас Григорий. — А это ещё что такое?

— Рыбная мука. Чукчи, когда рыбу мелкую ловят, морозят её, а потом в пыль крошат. Хранится хорошо, в походы с собой берут.

— Да разве то рыба, — усмехнулась Умка, передавая мне крупный кожаный мешочек. — Мальки.

— Кстати, — вдруг сообразил Григорий, тяжело оседая на мокрую от дождя траву. — А где олень? Они ж всегда с собой туши таскали.

— Олени тут недалеко, — анкальын кивнула в сторону леса. — Там, за сопкой, стадо было. Я видела.

Я переглянулся с Григорием. Медведь сидел на месте, но надолго ли его терпения хватит? Если он голоден, рано или поздно он вспомнит про нас.

— На охоту значит, — Григорий сплюнул. — Ты как думаешь, утащим мы в таком состоянии оленя?

— Если волоком, чтоб не утащить, — попытался я убедить самого себя.

Мы оба были в таком состоянии, что не то чтобы охотиться. Ходить то могли только с постоянными передышками.

— Идём тогда, — сказал я.

Григорий кивнул, достал револьвер и направился следом за мной. Девушка осталась сидеть у медведя, что-то шепча себе под нос.

Я двинулся в лес, стараясь не делать резких движений. Медведь проводил меня взглядом, но с места не сдвинулся.

За сопкой и впрямь оказались олени. Небольшое стадо в пять или шесть голов паслось на склоне, шагах в пятидесяти. Я подкрался поближе, выбрал молодого, прицелился из револьвера. Руки всё ещё дрожали, да и рана ныла, но я заставил себя выдохнуть и нажать на спуск.

Олень дёрнулся и упал, остальные бросились врассыпную. Вместе с Григорием мы чертыхаясь, матерясь и останавливаясь через каждые десять шагов, притащили тушу к костру.

После этого я принялся потрошить зверя. Большая часть содержимого туши была мне без надобности, и я выбрасывал требуху прочь. Но очень аккуратно извлёк желудок. Григорий отошёл на почтительное расстояние, чтобы не чувствовать запаха. Я попросил его набрать воды, и он с радостью поковылял к ближайшнему ручью. За это время я надрезал желудок, опорожнил его, выскреб всё лишнее.

Когда Гриша вернулся, я хорошо промыл желудок оленя. Запах всё равно стоял специфический. А вот Умка улыбалась, глядя на меня, и от этой улыбки почему-то на сердце становилось теплее. Тряхнув головой, я вернулся к Буряточке. Вытащил из седельной сумки сало, нарубил его на маленькие квадратики.

Фарш без разделочной доски я бы приготовить никак не сумел. Но Грише за радость было снова проехаться, лишь бы подальше от моей готовки, медведя и чукчи. Когда он вернулся, я уже и взятого с собой лучка порубил, и срезал самое сочное мясо с оленьей голени.

Верная хутага тут бы мне никак не помогла. Пришлось взяться за два кухонных ножа, что я прикупил в Чите, но до сих пор не использовал. Процесс этот был совсем не быстрым. Мясорубки не было, а шинковать мясо до почти однородной массы — это я скажу вам, то ещё приключение. Двумя ножами сразу я рубил мясо в разных направлениях. В чём плюс фарша без мясорубки, так это в том, что получившиеся маленькие квадратики были во много раз сочнее.

Пока я был занят фаршем, Гриша снимал кожу с оставшихся частей оленя. Умка уже попросту уселась на землю рядом с хаматы. Она с интересом поглядывала на меня, и я смущался как двадцатилетний пацан от взгляда этих странных голубых глаз.

Закончив с фаршем, я перемешал его с салом, луком и порос. Затем набил этим все складочки оленьего желудка, насадил его на ветку и подвесил над костром.

Через некоторое время фаршированный желудок был уже готов. Я поднял ветку и осторожно поднёс его к хаматы. Медведь вцепился зубами в желудок и выдернул его у меня из рук вместе с веткой. Не успел я ничего сказать, как хаматы развернулся и побежал куда-то в сторону гор. Когда он скрылся в подлеске, не треснула ни одна ветка.

Я сжал и разжал кулаки. Кажется, противоядие, которое дал нам иркутский фельдшер, начало действовать. Тошнота уж точно прошла, и я уже спокойно стоял на ногах. А может, дело было в гуранском чае.

— Удачная ночь, Григорий, — усмехнулся я. — Душегуба порешили, мяса добыли. Понесли оленя к нам?

— Да пора бы уже. Скоро светать будет.

Я вернул Умке мешочек. Там ещё оставалось прилично рыбной муки. Девушка зачерпнула немного пальцами, отправила в рот. Гриша закашлял, поторапливая меня.

— Мы ещё встретимся? — вдруг спросил я.

Сам от себя не ожидал.

— Дурной, я за тобой пойду, — ничуть не смутившись, ответила девушка. — Духи на тебя точно указали. Они говорят, ты меня к моему мужу приведёшь.

Я посмотрел на Григория, но тот был слишком занят складыванием оленьего мяса в мешки. Тогда я снова повернулся к девушке. Лес наконец наполнился шумом зверья и птиц. Видать, его обитатели слишком боялись приближаться к поляне, пока на ней творилось колдовство.

— У тебя есть муж? — с трудом спросил я.

Гриша предательски заржал. Я метнул на товарища полный злобы взгляд, но тот сделал вид, что ничего не замечает. Девушка развела руками.

— Был или будет. Духи не сказали. Я только начала видеть его во сне, и братья помогли мне добраться до земель эвенов. Там я встретила духа горы и охраняла его покой. Пока не пришли вы.

— И ты не боишься ехать с двумя стами казаками?

— С вами я не поеду, глупый. Я буду следовать за вами своей тропой.

— Одна? Без лошади?

Умка посмотрела на меня так, как будто это я тут сошёл с ума, а не она. Лукавая улыбка скользнула по её смуглому, обветренному лицу. Блеснули болезненно-голубые глаза.

— С духами, дурачок.

— Вот что я тебе скажу, — наконец вступил в разговор Григорий. — Пусть идёт за нами. Если ещё с каким колдовством, не дай Бог, встретимся, кто нам ещё поможет? Алексей Алексеевич в Чите остался.

— И то верно, — согласился я. — Ладно, Умка. Спасибо, что медведя успокоила…

Анкальын только качнула головой. Мы с Григорием сели на лошадей, а Умка попросту растворилась где-то в лесной чаще. До лагеря доехали молча. Там уже я подробно рассказал обо всём Травину. О девушке мы с Гришей, на всякий случай, умолчали.

Дальнейший путь оказался совсем уж лёгким. Ну, не считая того, что иркутский фельдшер вытаскивал из нас пули и всё дивился, как мы живы остались. Дальнейшее выздоровление обеспечил бухлер.

Безо всяких приключений мы добрались до Шилкинского завода, который представлял собой гигантскую судоверфь. Со всех сторон его окружали как жилые домишки, так и большие промышленные здания. Из одного такого валил густой чёрный дым, от другого шёл сильный запах дерева и смолы. А на самой реке уже спускали на воду баржи и плоты.

Но самым удивительным для нашей полусотни, должно быть, был уже достроенный пароход. Больше тридцати метров в длину, с огромными гребными колёсами и несколькими широкими трубами. К тому же у парохода было ещё и две мачты с парусами.

Я уверен, что будь тут Алексей Алексеевич, он бы даже не обратил внимания на речное чудовище. Но мои друзья и соседи смотрели на пароход как на чудо света. Даже я, отвыкший за месяцы в новом теле от каких-то плодов индустриализации, восхитился его величием.

— Сколько вообще судов будет у Муравьёва? — спросил я у Ивана Терентьева.

Тот пожал плечами, но ответил подъехавший к нам урядник Гаврила Семёнович. Закусив пышный рыжий ус, он важно сказал:

— Семьдесят семь, Жданов. Последние как раз достраивают. А эта махина «Айгунь» зовётся. По имени реки.

— Гаврила Семёнович, — не удержался Фёдор. — А вы же под Крым ходили, видели корабли больше?

— Видеть-то видел, — хмыкнул урядник. — Я и морские суда видал, вот там махины. И пушек больше, чем у тебя баб было. В прошлом годе к нам на восток фрегат отправили, «Паллада» зовётся. Так у него пятьдесят две пушки на борту!

— На Камчатку? — догадался я.

Урядник согласно крякнул.

— Там сейчас добрая заварушка с англичанами, — вставил Фёдор.

Гаврила Семёнович кивнул, а потом вернулся к первоначальной теме:

— Но «Айгунь» всё равно ладно скроена. Железо, может, и не лучшее брали, как я погляжу. Но мачты вместе с паровым котлом хорошую скорость дадут. И палуба широкая. Доплывёт пароходик, зуб даю.

Мы ещё немного поглазели на реку и на то количество судов, что сейчас готовилось к сплаву, затеянному генерал-губернатором. Потом уже отправились по выбитым Травиным казармам. Всем хотелось принять баню и отдохнуть. Вот только спалось мне тяжко — всё не уходили из головы голубые глаза Умки.

Наутро мы погрузились на две большие баржи вместе с лошадьми и припасами. Я всё смотрел на берег, думая разглядеть где-нибудь фигуру в куртке и кожаных штанах. Но либо духи не слишком помогали Умке пешком поспевать за конным отрядом, либо она старалась держаться подальше от городов. Навидавшись за время своей жизни разных чудес, во второй вариант я верил чуть больше.

Обычно баржи тянули бурлаки или лошади. В случае флотилии Муравьёва большую их часть должен был протащить по реке пароход. Однако эти плоскодонные широкие суда могли спускаться вниз по реке, чем мы и воспользовались. Конечно, на борту была ещё и команда, которая следила за рулем. Но в остальном баржи просто дрейфовали вниз по Шилке.

Мы боялись, что могут снова начаться дожди, но погода была к нам относительно милосердна. Пару раз мы проплывали мимо стоянок хамниганов. Те приветствовали нас криками и даже подплывали на своих лодках, чтобы поторговать немного.

Я спросил у одного из хамниганов, не видел ли он странной женщины с голубыми глазами. Тот посмотрел на меня странно, но сказал, что никого такого не видел. Я не удержался и потратил уж чересчур большую сумму на большое блюдо боорцогов.

Конечно же, я не мог не угостить ими товарищей. На полсотни хватало едва-едва, так что другие казаки начали потрошить свои запасы. Гриша прикупил у хамниганов молока, жаль, у них не было яиц. Готовили прямо на палубе, в специально отведённом для этого очаге. По старому рецепту, снова заменив яйца обжаренной мукой и растопленным салом, я наварил на всех гуранского чая.

Боорцоги, которые меня соблазнили, не были очень сладким блюдом. Это всё-таки пресное тесто, обжаренное в масле. Оно приятно хрустит, а потом распадается мякотью во рту. Запивая сливаном боорцоги, мы отпраздновали четверть пути.

После того, как земли хамниган остались позади, нас стала кормить река. Павел Ильич сиял, получив даже себе в подчинение небольшую группу рыбаков. Мы и сетью тралили, и удочки у хамниганов купили.

Такие азартные рыбаки, как Павел Ильич, брались за остроги, чтобы потом нырять за борт и вытаскивать убитую рыбу. Разумеется, когда течение было относительно спокойным. Рыбы было так много, что часть мы просто начали вялить, а часть и вовсе стали выбрасывать. Каждый день у нас была и уха, и жареная речная рыба.

За день до того, как Шилка должна была впадать в Амур, сотник Травин приказал всем проверить своё оружие. Теперь по правую руку от нас будут земли империи Цин. И как бы ни ослабли богдойцы, каким бы медвежьим углом ни был север их империи, мы должны быть готовы ко всему.

Селений на том берегу почти не было. Пару раз мы замечали какое-то движение, но никто не стрелял и не пытался с нами торговать. Казалось, богдойцы были слишком заняты своими делами на юге империи. После того, как в первый день путешествия по Амуру ничего не случилось, мы успокоились.

А наутро второго дня впереди появились яркие паруса из бамбука и циновок. Паруса эти поворачивались, словно жалюзи, ловя малейшие изменения ветра. Команда небольшой плоскодонной джонки сразу же ощетинилась ружьями.

Травин вышел на палубу второй баржи, сложил руки в рупор и прокричал:

— Ву мэнь джи хи ханси! Бу ху йи шанхай ни мен!

Фёдор и Григорий, с которыми я проводил почти всё своё свободное время, присвистнули. Я тоже почесал в затылке — это ничего себе, что наш сотник может. К нам подошёл урядник Гаврила Семёнович. Он тоже с интересом наблюдал за переговорами.

— Как думаете, что он сказал? — спросил я.

— Когда англичан били, я одно слово запомнил, — важно кивнул урядник. — Ву мэнь. Он спрашивает, есть ли у них бабы на борту.

— Гаврила Семёнович, ну опять вы про баб, — покачал головой Фёдор.

— Он что-то про то, что вреда не причинит, — сказал Григорий, чей отец как-то ходил на восток и дрался с богдойцами.

Люди на джонке успокоились. Баржа с иркутскими прошла мимо богдойского судёнышка. Когда мы проплывали мимо, я с интересом разглядывал причудливые наряды наших потенциальных врагов. Будут ли богдойцы мешать нам столбить землю? Ответ пришёл слишком быстро.

Стоило нашей барже пройти мимо, как джонка начала разворачиваться.

— За оружие! — крикнул Гаврила Семёнович, сразу сообразив, что к чему.

Расстояние позволяло использовать револьвер, так что я выхватил его из кобуры и побежал по палубе. Баржи не смогли бы преследовать джонки, они могли лишь идти по течению вниз. Даже если мы развернёмся, толку от этого не будет. А вот богдойцам ничего не стоило как напасть, так и отступить, полагаясь на паруса и вёсла.

Раздались первые выстрелы.