Казачий повар. Том 1

Глава 7

Казаки быстро распределились по склону, каждый занял свое место, притаившись и выцеливая себе жертву. До самого последнего мгновения тунгусы нас не замечали.

Когда все приготовились, Гаврила Семёнович коротким, резким взмахом руки велел начинать.

Два десятка стволов грохнули залпом одновременно. Холм затянуло едким дымом, запах пороха ударил в нос.

Перезаряжаться времени не оставалось. Почти сразу, отбросив ружья за спины, мы ринулись вниз, обнажив шашки.

Тунгусы опомнились быстро. Схватив луки и копья, развернулись в нашу сторону. Пелена дыма была все еще достаточно густой и, надеюсь, никто из наших не успел поймать стрелу, пока мы преодолевали полсотни метров, отделяющих нас от врагов.

Сшибка получилась яростная. Я перерубил пару копий, ворвался в самую гущу врагов. В следующее мгновение в лицо брызнула горячая кровь. Даже не понял чья — кого-то из наших или тунгусская.

Отмахнулся от одного, рубанул промеж перекошенной дикой хари другого. Через пару мгновений уже не мог ни до кого дотянуться — понял, что тунгусы сами отхлынули, испугавшись моего напора. На мгновение перевел дух, оценивая обстановку.

Казаки обступили неприятеля полукольцом. Тунгусы хоть и были куда мельче и ниже ростом, но бились отчаянно. И, что удивило, молча. Они не кричали даже когда шашка рассекала их плоть.

В этот миг сбоку подскочил еще один, целясь копьем мне в грудь. Я перехватил древко свободной рукой, дернул на себя, но чуть в сторону. Противник покачнулся — и сам напоролся на острие моей шашки.

Очередного тунгуса, пытавшегося меня достать, перехватил Федор. Сбил супостата с ног и пригвоздил упавшего к земле, пробив насквозь одним ударом.

Чужая кровь заливала мне глаза, стекала по рукавам. Пару раз и меня задело — располосовали форму, царапнули плечо.

Но тунгусы не отступали и не пытались бежать. Рвались в бой, словно одержимые, и падали мертвыми один за другим.

Прошло еще пару минут — и всё стихло.

Так и не проронив ни слова, тунгусы погибли все до единого. С нашей стороны насчитали с полдюжины раненых, но ни одного убитого.

— Смело дрались, — нехотя, но все-таки похвалил мертвецов урядник.

Молчаливое согласие казаков стало ему ответом. Мы не жаловали иноверцев. Но если те дрались достойно и погибли с честью, то проявляли к ним некоторое уважение.

Мы стащили тела мойогиров, выложив их ровным рядком. Потом занялись сбором трофеев, пытаясь отыскать хоть что-то ценное и полезное. Я сильно не присматривался, кого что больше интересовало. Видел, что казаки забрали все пороховницы, заряды, не слишком-то многочисленное стальное оружие.

Всё быстренько отправлялось в поясные сумки. Урядник не возражал, а сам участвовал в сборе трофеев не меньше прочих.

Мне удалось найти причудливый костяной нож. Искусно вырезанный, но совершенно бесполезный.

Григорий обшарил трупы, снимая с них амулеты. Перебрал с десяток, большинство выбросил, но парочку оставил. Я с удивлением поглядел на него:

— И зачем тебе эти побрякушки? Сам же плевался: нехристи, иноверцы! Не боишься замараться?

— Раз тунгусов не спасло, то и силы не имеет, — усмехнулся Гришка. — Кроме того, я крепок в своей вере, меня таким не проймешь.

— И все-таки, зачем они тебе?

— А ты глянь-ка сюда. Видишь? Никак золотая проволочка! И здесь вот тоже. Теперь понял?

— Хм… Как не понять…

Тела мы хоронить не стали. В конце концов, православными людьми мойогиры не были. Лесные звери позаботятся об останках, если другие тунгусы не придут за своими мёртвыми.

Но мы быстро соорудили волокуши из еловых ветвей. Нужно было перенести в лагерь двоих наших раненых. Остальные могли идти сами.

Положив товарищей на мягкий хвойный настил, мы потащили волокуши вниз с холма. Спустились напрямую к тропе — опасаться уже было некого.

Когда пошли по ней, Гаврила Семёнович вдруг запел:

— За Аргунью-рекою казачок гулял, лошадей спасал, коням травку рвал!

Я услышал знакомый мотив, но не узнал его. Следом за урядником запели и другие казаки:

— Свои раночки перевязывал…

— Уж вы раны мои, вы тяжёлые, тяжёлым-тяжело к сердцу подошли, — вступил Федька.

Наконец, песня всплыла из глубин памяти Димки и я тоже подхватил:

— Уж ты конь ты мой, конь вороненький. Уж беги ты, конь, по дорожке вдоль на родимую сторону к отцу, к матери.

Дальше мы пели уже все вместе, и казалось, что хвойный лес своим шумом только подпевал казакам:

— Расскажи, мой конь, что хозяин твой за Аргунью-рекой там кончается, с отцом-матерью там прощается.

Прибыв в лагерь, первым делом мы доложились штабс-капитану. Говорил в основном Гаврила Семеныч, а мы с Гришей, как проводники, были у него на подхвате.

Офицер выслушал, кивнул удовлетворенно, поблагодарил за службу.

Немного отдохнув, мы с Гришей отправились к нашему конному заводу. Там встретили старого казака Игната Васильевича.

В обоих его ушах были серьги, которые он так и не снял, когда обзавёлся детьми. Впрочем, казацкая традиция в отношении его уже не соблюдалась. Родителей Игнат Васильевич давно схоронил, а лошадок охранял со звериной яростью.

Старшие берегли старика не из-за серёг, а потому что был человеком умелым. И, что важнее всего, кони его любили как родного: мог объездить даже захваченную у местных лошадку.

Увидев нас, старик заулыбался. Несколько его передних зубов заметно отличались цветом от остальных.

— Ну что, молодцы. За заменой пришли? — ласково спросил он.

Григорий кивнул, потом виновато опустил голову. Я ответил:

— Верно, Игнат Васильевич.

— Ну, своих-то вы в завод не завели, — сказал старик.

Теперь уж мы с Гришкой кивнули синхронно. Казак сам себя собирает в поход, сам покупает себе лошадь. В завод уводят запасных, но запасные — не общественные. Мы с Григорием могли позволить себе только по одной лошади, на которых и приехали. Так что сейчас оставалось надеяться на милость штабс-капитана.

— Ну-с, начальство за вас похлопотало, — снова улыбнулся Игнат Васильевич. — Так что будьте покойны, выделим. Может хотите сами выбрать?

— А можно? — загорелись глаза у Григория, прям как у ребёнка.

— Нет, конечно, ха-ха-ха! — рассмеялся коварный старикан.

Мы с Гришкой переглянулись. Игнат Васильевич ещё пару секунд громко смеялся, потом вытер слезу, покачал головой.

— Да не смотри ты на меня как на волка, казак! Я так, шуткую малёха. Но ты всё равно расскажи, Гришутка, какого коня бы хотел.

— Как у фельдшера нашего, — осклабился Григорий. — Высоченного коня. Орловской породы.

— Орловского рысака он в Чите сдаст, — покачал седой головой Игнат Васильевич. — Иначе дураком будет. Померзнет его лошадка дальше по Амуру.

Я сразу вспомнил слова шаманки Гэрэл. О том, что от холода на Амуре многие из наших погибнут. Тряхнув головой, постарался прогнать ненужные мысли. Чего зря бояться, если мы даже до Шилки ещё не дошли?

Вместо этого я прислушался к разговору Григория и Игната Васильевича. Сам-то я ни черта в лошадях и их породах не разбирался. Но казаку в таком стыдно признаваться, так что лучше было мотать на ус.

Григорий подошёл к высокой красивой лошади. Она была тёмно-серой, мощной и горделивой. Таких на весь табун едва ли набралось бы и полдюжины. Все прочие были куда ниже, массивнее и, казалось, сильнее покрыты шерстью. Гришка погладил высокую лошадь — в холке она была около ста семидесяти сантиметров, не меньше.

— Тоже Артамоновская? — спросил он.

Лошадь заржала, а потом ткнулась мордой казаку в руку.

— Это старшего, — подмигнул Гришке Игнат Васильевич, имея в виду штабс-капитана. — Ритой прозвал.

— Ну кто ж лошадь человеческим именем зовёт? — качая головой, вздохнул Григорий.

Я же подошёл к крупной, но низкой лошадке. Она была гнедой, с невероятно мощной шеей и крупной головой. Я погладил лошадку, та фыркнула, а потом ткнулась мордой мне в плечо. Рука утонула в плотной шерсти.

— Понравился ты Буряточке, — заметив это, довольно прищелкнул языком Игнат Васильевич.

Я нахмурился:

— То есть так лошадь называть нормально?

Буряточка фыркнула, потом повернула тяжёлую голову к Игнату Васильевичу. Тот достал из поясной сумки несколько оранжевых кубиков — я не сразу понял, что это тыква. Старик протянул один кусочек Буряточке.

— Ну не сердись, не сердись, — ласково сказал он.

Лошадь с радостью приняла угощение. Игнат Васильевич посмотрел на меня и сказал:

— А как ещё забайкальскую лошадку назовёшь? С кем мешались, так и называем. Буряточка, Монголик — хорошие имена.

— Монголика я знаю, — сказал вдруг Григорий. — Атаман, что, и своих лошадей в завод сдал?

— Заботится он о вас, охламонах, — хмыкнул Игнат Васильевич. — Сейчас приведу Монголика.

Григорий молча согласился, хотя всё еще поглядывал на гордого и высокого орловского рысака. Тот сантиметров на двадцать был выше моей Буряточки.

Я снова погладил лошадь. Она благодарно посмотрела на меня. В её взгляде читалось что-то глубокое, словно это было не простое животное, а особенное, не уступающее умом человеку. Поддавшись порыву, я ткнулся лбом ей в морду. Лошадь не отстранилась, окончательно приняв меня за своего.

Игнат Васильевич привёл Монголика. Тот мало чем отличался от Буряточки, разве что был чуточку повыше и шерсть у него не так кучерявилась. Но это тоже был гнедой конь, с мощной шеей и крупной головой. Гришка с Монголиком быстро сдружился.

Игнат Васильевич передал нам немного рубленой тыквы, чтобы иногда прикармливать лошадок. Мы поблагодарили старика.

В этот момент в лагере прозвучал сигнал к общему сбору. Казаки уже складывали нехитрые пожитки и отправлялись в путь.

Мы с Гришей тоже запрыгнули на коней — несмотря на то, что сбруя и сёдла остались у бурят. Ехать так было неудобно, в галоп не пустишь в случае надобности. Но отряд не слишком торопился, и потому кое-как за остальными мы поспевали.

Ощущения, конечно, не самые приятные от езды без седла, но и мы ведь не неженки. Так что, ехали вместе со всеми, болтали, разве что песен не пели.

Вечером мы уже добрались до бурятской стоянки. Как и обещала удаган, нас не только пропустили, но и позволили заночевать.

Зайдя в гости к местному старосте — шуленгу, мы поведали ему о том, что убили много тунгусов. Многие казаки даже умудрилась продать бурятам снятые с мойогиров трофеи. Особенно всякие побрякушки, которые интересны только местным, а в Чите такого добра никому даром не нужно. Гриша добытым золотом особо не светил — хотел потом уже в городе отнести скупщику. А я по идее мог продать костяной ножик, но в последний момент передумал — слишком уж красивый сувенир, пускай пока остается при мне.

И как будто шестое чувство подсказывало мне, что ножик этот на самом деле не простой. Есть в нем некая тайна и, возможно, некая сила, мне пока неизвестная. Хорошо было бы встретить Гэрэл и показать ей этот нож, но шаманки почему-то нигде не было видно.

Злоупотреблять гостеприимством и бродить по чужой стоянке не хотелось. Так что мы перекусили очередной порцией ячки — на этот раз с той же тыквой, что Игнат Васильевич давал лошадям. Оно и понятно, кухня-то одна.

И отправились рыть могилу для Митьки.

Выкопали в полтора аршина яму, расстелили на дне митькину шинель. Самого покойничка уложили головой на запад, подложив под затылок папаху, да поправили на нём одежду. Чтобы к Христу в лучшем виде пришёл. Гришка положил Митьке на грудь шашку, которую парнишка так и не успел обнажить в бою.

Урядник Гаврила Семёнович громко прочитал «Отче наш», а потом мы вместе нараспев затянули Трисвятое:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…

После этого, мы с Гришей, поцеловали мертвеца в лоб. Гришка вроде ещё и шепнул что-то вроде «Прости, что не сберёг».

Дали из нескольких ружей прощальный залп в воздух, закопали тело и поставили сверху простой деревянный крест.

Никому не хотелось разговаривать. Мы просто сидели на земле, у могилы. Наш кашевар, Павел Ильич, достал какой-то дрянной водки и разлил её по чаркам. Выпили, не чокаясь, и потом также молча отправились спать.

Утром попрощались с бурятами. Как и предполагал, они вернули наши седла и сбрую. Мы быстро оседлали Буряточку и Монголика.

Сами буряты уже тоже начинали собирать юрты, чтобы двигаться дальше. Наши с ними пути разошлись, и я так и не смог больше увидеться с удаган.

Как назло, небо с самого утра начали затягивать тяжёлые тучи. Я вздохнул, задрав голову: ведь сколько дней не было ни облачка! А к обеду мы добрались до бурной Селенги.

Селенга — широкая и быстрая река, опасная для переправы даже в спокойную погоду. Но стоило нам подойти к берегу и отправить парочку казаков искать брод, как в воду ударила молния. Потом другая, метрах в ста. Затем раздался тяжёлый раскат грома — и полил дождь.

— Вот ведь дьявольщина! — с досадой сплюнул ехавший рядом Фёдор.

— Да, в дождь мы не переправимся… — поддержал я.

— Может, прикажут сейчас на Верхнеудинск двигать, — предположил Фёдор. — Там переправа.

— Такой крюк делать? Да нет, переждём, наверное.

— Селенга разойдётся от дождя.

— Вдруг он скоро перестанет? — с надеждой предположил я.

Однако дождь и не думал прекращаться. Вскоре он превратился в затяжной ливень.

Решили, что раз поблизости нигде не переправиться и вечер уже не за горами, то будем ставить лагерь и ждать до утра. Место выбрали метрах в ста от берега, так как вода всё прибывала и прибывала.

Ставиться под бесконечными струями воды — удовольствие сомнительное. Но казакам не пристало жаловаться на судьбу.

У Артамонова и ещё десятка казаков постарше имелись с собой войлочные бурки. Я сразу сообразил: в наших краях они не распространены, а значит, фельдшер служил где-то на Кавказе. Казаки натягивали бурки на пару свежесрубленных веток, вкопанных в землю, сооружая себе неплохие укрытия. У остальных — да и у меня в том числе — в походных сумках лежали суконные плащи, серяки. Серяк от воды защищал не так хорошо, как бурка, однако ж выбирать не приходилось. Всяко лучше так, чем вовсе без него.

Костры с руганью и такой-то матерью, но развести удалось.

Сегодня мне ещё предстояло приготовить на всех ужин. Я отправился проинспектировать припасы. Они были аккуратно сложены в телеге, поставленной под навесом.

Наш кашевар Павел Ильич сидел под навесом и отдыхал. Припасы он каждый день перепроверял, чтобы не завелись насекомые или плесень. Увидев меня, махнул рукой — дескать, иди сам выбирай, что нужно.

Среди круп нашлись ячмень, пшено и овёс. Овса, конечно же, больше всего. Порывшись, обнаружил небольшой мешок гречки. Овощей было прилично, правда, жить им оставалось недолго. Я подумал, лучше использовать их по максимуму теперь, обидно будет выбросить половину через день-другой. Соль и масло я тоже нашёл.

Запасы сушеного мяса и соленое сало трогать не стал — их и впрямь было немного. Жаль, что не догадались вчера закупить мяса впрок у бурят. Охотиться в такую погоду — дело гиблое, да и не натаскают наши охотники столько, чтобы накормить отряд.

А потом мне на глаза попалось настоящее сокровище: несколько небольших бочонков, плотно закупоренных деревянными пробками. Пиво с собой казаки в поход брать бы не стали. Я аккуратно вытащил пробку из одного, принюхался — ну точно, квас! Теперь я знал, что буду готовить.

Отмерив пшено на всю ораву, ссыпал его в большой деревянный таз и выставил под дождь — пусть мокнет, родимое. Затем набрал овощей, от всей души, не скупясь: достал уже находящиеся на последнем издыхании капусту, морковку и свёклу. Сложил всё в большую лохань и тоже выставил под дождь.

Я влил в большой котёл ведро воды, а следом — ведро кваса. Павел Ильич тяжко вздохнул, наблюдая за моими действиями.

— Вы же только мясо просили не трогать, — удивился я его реакции.

— Да готовь на здоровье, — обреченно махнул рукой кашевар.

Я накрыл котёл крышкой, с помощью Павла Ильича поставил его на огонь. Затем помыл под дождём овощи, достал хутагу, принялся чистить и нарезать.

Когда закончил, вода уже закипела. Сняв крышку, засыпал в котёл пшено. Хорошенько перемешав всё деревянной ложкой с длинной ручкой, уселся под навес и принялся считать. Часов не было, но десять минут я мог отмерить и так. Когда прошло положенное время, добавил в котёл лук, свеклу и морковку. Не забыл посолить, конечно.

— Щи затеял? — смекнул Павел Ильич, оглядев все разложенные компоненты.

Я молча кивнул в ответ.

— Ну, ты прав, наверное, — сказал Павел Ильич. — В такую погоду горяченькой жижки похлебать… даже у меня слюнки текут. Не испорть, главное!

— Не испорчу, — улыбнулся я.

Взял холщовый рушник, поднял крышку и всыпал в варево заранее порубленную капусту.

Глядя на огонь, с тревогой ожидал, не накроет ли снова видение. С одной стороны, изучить новый эффект от своих кулинарных суперспособностей всегда полезно. С другой — ситуация, когда мама случайно чуть не пришибла брата, из головы не выходила. Не хватало еще, чтоб полсотни здоровых молодцов устроили после моей стряпни какую-нибудь сатанинскую потеху. Так что может оно и к лучшему, что никакие видения так и не явились. Видимо, не «перезарядилась» еще способность. А эксперименты лучше на себе буду ставить.

Ближе к концу готовки я насыпал в горшок муку, понемногу доливая воды тщательно размешал ее, чтоб не было комков, потом осторожно вылил в котел.

Вскоре щи были готовы. Хоть в котелке и не нашлось места для всеми любимого мясного духа, но пахло варево все равно отлично.

— Ну что, поварёнок этакий, снимем пробу? — хитро подмигнув, предложил Павел Ильич. — Кашевар должен первым испытать свою стряпню. Чтоб случайно не накормить людей какой-нибудь гадостью.

— Отчего ж не попробовать, — согласился я с вполне разумным доводом.

Павел Ильич поставил рядом две миски. Я аккуратно налил щей в одну, потом во вторую.

— Погодь-ка! — вдруг остановил меня Павел Ильич, как только я собрался есть.

Он метнулся куда-то к своим личным вещам, порылся в сидоре и вернулся, бережно держа в руках что-то, завернутое в тряпицу. Положил рядышком с мисками, развернул…

Это оказался небольшой, но весьма аппетитный кусок копченого сала.

— Из личных запасов, не подумай чего! — поспешил сообщить Павел Ильич, строго воздев к небу указательный палец. — В щи добавить — самое то будет. Но на всех не хватит, сам понимаешь.

Я не сдержал улыбку, но и отказываться не стал.

— Ой, а нож-то оставил, старый дурак! — Павел Ильич сплюнул с досадой, начал подниматься, чтобы вернуться к сидору. Но я его остановил, сам отрезал ломоть от его куска. Разделил на две половины и каждую покромсал на кубики, чтобы всыпать в миски.

И вот когда я нарезал это сало, тут-то меня и «накрыло».

В этот раз видение было менее ясным и куда короче, но я снова видел «мою буряточку», кружащуюся в шаманском танце.

Судя по всему, продолжался мой «транс» недолго. Павел Ильич даже ничего не заподозрил. Но я-то понял, что эффект сработал. Какой? Кто ж его знает, надо пробовать… Утешало то, что шаманка обещала всегда полезные и нужные эффекты. Дескать, моя чуйка сама подскажет, что будет в определенный момент более к месту.

А то, что «зарядил» я не весь котел, а лишь пару мисок — это очень хорошо. Меньше рисков для всех нас.

Мы с Павлом Ильичом с удовольствием разделались со своими порциями. Никакого особого эффекта, кроме приятного насыщения, пока что не ощутив.

Последующие полчаса потратили на то, чтобы накормить всех остальных казаков.

А когда все наелись, нужно было еще вымыть котел.

И только потом я отправился, наконец, отдыхать. К тому времени ливень сменился мелким нудным дождиком. Серое небо было темным, вечерело рано, хотелось спать.

Вернувшись на место, где заранее обустроил себе лежанку, сразу же рухнул на еловые ветки и провалился в глубокий сон.

Показалось, что только минуту назад сомкнул глаза, а меня уже кто-то будит, тряся за сапог. С неохотой разлепил глаза и увидел Григория.

Даже в темноте удалось разглядеть, что он чем-то сильно взволнован.

Все в лагере, кроме дозорных уже спали.

— Тунгусы? — спросил я спросонья первое, что пришло в голову.

Гришка качнул головой:

— Если бы. Опять олень. Как в тот раз…

— Да йопт… мать! — выругался я словами из другой жизни, здесь не ведомыми. — Мы ж прикончили тех уродов⁈

— Значит, другие нашлись. Или не они это были. Вставай давай.