Казачий повар. Том 1

Глава 15

Фёдор уставился на меня.

— Митька, ну если ты решил рецепты вычитывать, то я пойду, наверное? А то это надолго, — сказал он.

Я на секунду отвлёкся от книги, глянул на друга и подумал чуток:

— Дай мне чутка времени, ладно?

Федька кивнул. Он быстро распрощался с хозяевами, явно не желая слушать про готовку. Конечно же, я был ему за это благодарен.

— Книжку берегите, — обеспокоенно попросила жена Завалишина. — Лизонька её для меня сама переписывала.

— Нарышкина, — пояснил Завалишин. — Не сомневайся, тёзка. Тебе нужнее — неизвестно ведь, что ещё в пути может приключиться.

Я кивнул. «Поваренная книга декабриста» — это современное название. Я открыл титульный лист. На нём размашистым, но изящным почерком было выведено настоящее, весьма и весьма объёмное название:

'Новейшая и подробнейшая со всякою точностию обработанная поваренная книга для опытных: кухмистер, приспешник, кондитор и дистиллятор.

Состоящая в шести частях, содержащая в себе: как приготовить самые вкусные скоромные и постные кушанья по вкусу для всякого состояния особ; как готовить всяких родов новейшие рагу и соусы; делать ныне употребительнейшие пирожные, масло и сыр. Кондитерские наставления, как срывать всякие летние плоды и сберегать их, варить разные варенья, компоты, ягодники, мармелады, сиропы, цветы и консервы; делать бисквиты, десертные кремы, мороженое, желе, пастилы, французские конфеты, пирожки миндальные разного рода, коврижки и пряники. Правила как варить меды, гнать разные благовонные воды, составлять водки, наливки, ликёры, ратафии, разные домашние напитки, вина и проч., как солить огурцы и грибы; с присовокуплением наставления, как содержать и произращать всех родов огородные овощи, коренья и травы, как оные сушить и впрок заготовлять и прочая'.

У меня даже глаза заболели, пока я всё это читал. В некоторых словах были ошибки, где-то предложения начинались с маленькой буквы, а где-то стояли совершенно неинтуитивные сокращения. Но общий смысл я понял.

На первых страницах были самые разнообразные рецепты столичной кухни. Все эти миндальные коврижки, новейшие рагу и наливки.

Пролистав в конец книги, я обнаружил уже знакомые мне забайкальские рецепты: жарёха, бурятские буузы. Особенно меня заинтересовали казачьи пирожки. В самом рецепте было написано «казацкие», но я решил простить переписчице эту оплошность.

Так или иначе, всё стало понятно. Оригинал книги — не тот, что я держал в руках, а настоящий, печатный — приехал в Забайкалье вместе с первыми декабристами. Поэтому там было множество рецептов куда более дорогих, чем мог себе позволить простой житель этого края: ссыльный ли, казак или старовер. Потом книгу переписывали от руки, передавали от одной семьи декабристов к другой. И постепенно она заполнялась уже местными рецептами из тех продуктов, что легко (или относительно легко) можно было раздобыть в Забайкалье.

Я поблагодарил хозяев и попрощался с ними. Потрепал Василия по голове и вышел на улицу, держа под мышкой поваренную книгу.

Фёдор, скучая, опирался о заборчик. Увидев в моих руках внушительный фолиант, непонимающе покачал головой.

— И как ты его с собой тащить собрался? — вздохнул казак.

— Да как-нибудь утащу, — улыбнулся я.

Федька ничего не ответил. Мы вышли со двора Завалишиных и отправились обратно в казармы. Я же всё не мог отделаться от внезапного озарения… а не рано ли я отказался от мысли, что убийца был один? Телега и слуги, конечно, многое объясняли. Но не всё.

Былое облегчение, что пришло ко мне после смерти Крытина, начало медленно развеиваться, как утренний туман.

Мы подошли к казарме. Я аккуратно завернул книгу в ткань и положил её в свой походный мешок. Потом снова вышел на улицу, уже в одиночестве. Федька присоединился к другим казакам, игравшим в бабки. Кровати те поставили одна на другую, освободив себе место в и без того просторной казарме. На деньги играть было грешно, так что казаки с превеликим удовольствием обменивались щелбанами.

Мне нужно было найти Григория, чтобы поделиться с ним опасениями насчёт подельников безумного Крытина. Я знал, что находится он сейчас в питейном доме, поэтому сразу же направился туда. И успел как раз вовремя.

Стоило мне подойти к заведению, как из дверей вылетел незнакомый мне казак. Вылетел и растянулся на земле. Нос бедолаги был разбит. Следом на пороге появился красный как дьявол Григорий — разве что пар из ушей не валил. Тут же ещё пара казаков схватила его за руки и попыталась оттащить назад.

— Отпустите, вы же сами слышали, что он сказал! — взревел Григорий.

Я решил дать себе минуту на наблюдение за ситуацией, прежде чем вмешиваться. Но казак с разбитым носом поднялся на ноги и заявил:

— А я повторю! Мужик ты обыкновенный, а не казак!

— Слышь, — не выдержал я. — Моего товарища ещё раз так назовёшь…

— Жданов, я сам! — Гришка сбросил с себя пару казаков из отряда Травина и выскочил на улицу.

Тот, что с разбитым носом, не успел среагировать. Кулак Григория снова встретился с его лицом, и во второй раз бедняга тоже не устоял. Он упал на траву, а его приятели уже не стали сдерживаться. Один из них схватил Григория за плечо и развернул к себе. Я бросился на подмогу, но второй казак уже успел ударить Гришку кулаком в живот. Тот согнулся пополам, и в ту же секунду я врезал обидчику в челюсть.

— А ну, разошлись! — закричал кто-то, и мы все повернулись на звук.

К нам приближался уже знакомый мне Иван Терентьев. Тот парень, что сопровождал Травина на обеде у генерал-губернатора.

— Ваня, этот, с Байкала, нашего Борьку уложил!

— Борька за языком никогда не следил! — рявкнул Терентьев. — Рано или поздно должен был получить.

— Ты так не шути, — вмешался казак, ударивший Григория в живот. — Борис, какой-никакой, а свой! Совсем ополоумел, за чужаков вступаться?

— Какой я тебе чужак, — тихо прорычал Гриша. — Я казак, как и ты. Нам в один поход идти.

— Да я лучше бурята с собой возьму, чем мужика с села, — вытирая кровь, произнёс Борька.

Я едва сдержался, чтобы тоже ему не влепить.

«Мужик» всегда было оскорблением для настоящего казака. Вот только донские, кубанские или терские наши братья и впрямь плуг в руки редко брали. Всегда могли военной службой добыть вдосталь средств, чтобы в своё хозяйство батрака нанять. Да и в походы ходили регулярно. Забайкальское же казачье войско было куда беднее. И, хочешь не хочешь, а своё хозяйство приходилось вести самому.

Не всегда, конечно, и не во всякой станице. Но наша была маленькой, стояла посреди нигде, хоть и приписаны мы были к Верхнеудинскому полку. А вот Борька, судя по всему, был потомком тех казаков, что простого «мужицкого» труда чурались.

— Протрезвей, Борис. И завтра приводи за город своих дружков. Мы своего третьим приведём. Стенка на стенку сойдёмся, там всё и решим, — холодно сказал я.

Казаки переглянулись. Прежде чем они успели что-то ответить, Терентьев сказал за них:

— Добро, Жданов. Если ваша возьмёт, я лично прослежу, чтобы Борьке язык укоротить.

Зачинщики бросили на Терентьева затравленный взгляд. Сразу стало ясно, что не хмелеющий Иван Дементьевич у них в отряде человек уважаемый. Я повёл Григория в казарму. На нём не было ни царапины, если не считать ободранных костяшек.

— Вот же гады! Что думают о себе, да? — сказал по дороге Гриша.

— Ничего, собьём спесь, — усмехнулся я.

— Не хочу к нашим, — признался Григорий. — Надо бы себя в порядок привести.

— И то верно. Давай к колодцу сходим, там и потолкуем? Дело есть.

— Про безумца твоего?

— Нашего, Гриша, нашего.

Казак кивнул, и мы пошли к колодцу. Там Григорий умылся и поправил форму — к счастью, в драке ничего не успели порвать. Потом достал глиняную люльку, которой я у него отродясь не видал. Картинка начала складываться.

— Ты что, с терентьевскими в карты играл? — догадался я.

— Соображаешь быстро, — холодная усмешка коснулась губ Григория. — Но я им говорил, что в штосс их сделаю, а они не поверили. Иркутские, корчат из себя не пойми что.

— Грешно это, — беззлобно заметил я.

— Это на деньги грешно, — подмигнул мне Григорий. — А на подарок-то — в самый раз.

— Ты себя обманывай, а Бога не обманешь, — сам не знаю, откуда эти слова пришли ко мне. Наверное, спящий во мне Дима всё-таки весьма серьёзно относился к таким вещам. Григорий только отмахнулся.

Он засыпал в люльку табак из отдельного кисета (тоже, разумеется, честно выигранного в штосс). Гриша вытащил кресало, ловко высек искру и, запалив табак, закурил. Следом, конечно же, сразу закашлялся. Но помотал головой и уверенно произнёс:

— Что там Апостол Павел говорил? Всё дозволено, но не всё полезно.

— Не нам, а коринфянам, — поправил я приятеля. Не обошлось без памяти «носителя», конечно же.

Сам я Библию знал совсем не так хорошо. Гришка примирительно протянул мне люльку, но я отказался — нечего молодое тело травить. Тогда казак спросил:

— О чём поговорить хотел?

— Даже по ёлкам прыгая и на телеге разъезжая, Крытин бы до нашей станицы не добрался так легко.

Гришка кивнул.

— Об том же думал, — сказал он. — Не один он был.

— Если у этого старика были подельники, значит, таких бесноватых может быть ещё много.

— И судя по растоянию, в нашей станице другой орудовал. Значит за Маринку мне поквитаться не удалось, — с грустью в голосе произнёс Гриша. Потом снова затянулся и снова закашлял.

— Ты поменьше вдыхай, — посоветовал я.

— Учить меня будешь ещё.

— Есть у меня одно подозрение, Гриша.

— Говори.

— Если убийства, не приведи Господь, продолжатся, то бесноватые и среди наших есть.

— Вздор. Было б так, помогли бы Крытину, — казак покачал головой.

Мимо нас проехала телега со старообрядцами. Гриша проводил их взглядом, потом всё-таки высыпал табак на землю и растоптал.

— Гадость какая-то. Дед мой полынь с мятой курил, и то не так гадко было. Надо бы продать кому.

— А зачем одному сумасшедшему другому помогать? Даже если у них секта какая, они ж там, поди, как змеи в клубке!

— Складно, — Гриша засунул люльку за пояс. — Значит, настороже остаёмся?

— Виду главное не подавать, что мы подозреваем кого-то. Может, без Алексея Алексеевича, ежели среди наших тоже сумасшедший или предатель есть, он посмелее станет.

На том мы и порешили. Вернулись в казармы, рассказали о стычке с иркутскими. Конечно же, третьим к нам хотел пойти каждый казак. Пришлось с Гришкой поспорить, кого берём — Федьку моего или кого из его приятелей. Пришли к выводу, что в кулачном бою Федя всё-таки поспособнее будет.

Остаток дня прошёл спокойно. Я присоединился к игре в бабки. Своих у меня не было, но Фёдор заботливо поделился набором. Бабки проще всего сравнить с нашими городками. У игроков — особенно заядлых — есть мешочек с костями. Не игральными, вроде кубиков, а настоящими коровьими костями. Чёрт его знает, какими именно, но похожи они на позвонки. Эти кости бабками и зовутся. Бывают они двух форм — правники и левники. С какой стороны широкий бок начинается, по тому боку и кличут. Их выставляют в линию, одну к другой. А потом игроки, взяв «биты» — другие косточки, — пытаются по очереди бабки сбить.

Процесс этот совсем не простой. У меня раза с пятого только начало получаться. Но раз играли на щелбаны, я увлёкся и с радостью учился новой забаве. Побеждали чаще всего как раз Федька и Гриша.

Утром, на выходе из города нас уже ждали. Вместе с тремя иркутскими задирами стоял и Терентьев. Он держал правую руку за спиной, а в зубах сжимал папиросу. Поскольку раньше я у казаков папирос не видел, да и требовали они фабричного производства, вывод напрашивался сам собой: казаки Травина с жиру бесились.

— Значит так, ребятушки, — обратился Иван ко всем. — Сотнику ваши помятые рожи и свёрнутые носы видеть не нужно. Так что будете на ломках драться.

— Что, за ремни хвататься? — усмехнулся Гриша.

Это и впрямь было бы не слишком сподручно. Да и форму жалко. Но Иван покачал головой, а потом показал то, что прятал за спиной: шесть широких оранжевых кушаков.

— До пояса раздевайтесь, кушаки повязывайте. Я местечко выбрал, порешите свои проблемы и начнёте служить по чести.

— А сейчас, стало быть, не по чести? — огрызнулся Григорий.

Фёдор закатил глаза. Я даже не знал, как мне осадить товарища. Но Терентьев только улыбнулся:

— А сейчас у вас, эта… как правильно сотник говорит? Притирка у вас друг к дружке. Так что подраться вам, ребята, нужно, чтобы в походе меня из себя не выводили.

— Ты не сотник, и даже не урядник, — Григорий продолжал лезть в бутылку. — С чего такой гонор? Ладно, твои неженки тебя слушаются, я не из их породы.

— Ты мне за неженку ответишь, — битый ещё вчера Борька плюнул на землю.

— Отвечу, дорогой, — усмехнулся Гриша. — С такой радостью отвечу.

— Хватит, — не выдержал уже я. — Мы драться пришли, а не гавкаться. Почему как только одного возраста парни соберутся, сразу лай. Что, без Гаврилы Семёновича мы вообще не можем порядок навести?

В общем, на казаков упоминание старшего подействовало, даром что иркутские никакого Гаврилы Семёновича и не знали. Мы сбросили верх и принялись опоясываться кушаками. Они были старыми, кое-где оранжевый уже выцвел и превратился в жёлтый. Длиной кушак был метра в три, а шириной — сантиметров сорок, не меньше.

Опоясавшись, мы вышли стенка на стенку. Терентьев указал участок, где должна была проходить «забава»: небольшой островок зелёной травы, метров пять в поперечнике. В руках у Ивана появилась фляжка. Не вынимая папиросы из зубов, казак сделал пару глотков. Потом махнул рукой, выпустил немного дыма из лёгких и сказал:

— Ну, начинайте, чего встали.

Мы сошлись. Григорий схватил за кушак Борьку, а мы с Федей разобрали оставшихся. Мне достался противник крепкий — широченный в плечах детина. Я едва ли секунду мог устоять на месте, а потом он начал двигать меня вперёд, как старый шкаф. Я упёрся, но толку не было. Противник оказался куда сильнее, чем я ожидал.

Я чуть сместился в сторону, толкнул казака плечом, но толку не было — тот лишь злобно оскалился в какой-то гадкой пародии на улыбку. Тогда я попытался сделать подсечку, но это было не так-то просто. Казак протащил меня ещё полметра. Я напрягся, сжал зубы, попытался давануть в ответ. Без толку. Оставался последний козырь.

Отпускать захват на кушаке было запрещено. Но правила не мешали использовать физику и ноги. Я дождался, пока детина снова навалится на меня всем своим огромным весом, пытаясь завалить назад.

Затем я резко выдохнул, подсел прямо под его центр тяжести, не распуская рук на поясе. Одно мгновение, и я упёрся правой стопой во внутреннюю часть его голени, делая классический зацеп. А затем, используя его же собственную инерцию, рванул кушак на себя и вбок.

Крепыш взмахнул ногами и приземлился прямо на траву с глухим стуком, выбившим из казака дух. Я удержался на ногах, всё ещё крепко сжимая его кушак. Спину уже отпускало — значит, не сорвал.

К тому времени Фёдор и Григорий тоже вытолкали своих противников за пределы зелёного пятачка. Терентьев хлопнул в ладоши:

— Ну, молодцы, казаки. Красиво вышло.

— Благодарю, — усмехнулся Григорий.

— Одевайтесь, — кивнул ему Иван. — Завтра смотр у сотника и вперёд. Дальше на восток.

Иркутские, тяжело дыша и держась за бока, отошли от нас подальше и принялись одеваться. Я какое-то время просто приводил в порядок дыхание.

Мой поверженный противник, кряхтя, поднялся с земли и побрёл к своей брошенной на траву форме. Он поднял чекмень, стряхнул с него пыль… И тут из внутреннего кармана его помятой одежды на землю со стуком выпала какая-то вещица.

Казак быстро нагнулся и спрятал её, но мне хватило одного взгляда. По спине пробежал дрожь. Это была небольшая костяная фигурка. Очень похожая на одну из тех, что ещё вчера болтались на шее у безумца Крытина.

Я медленно поднял глаза. Иркутский казак замер, встретившись со мной взглядом.