Казачий повар. Том 1

Глава 8

Мы шли быстрым шагом и быстро углубились в чащу.

Мой спутник — или уже можно сказать товарищ? — где-то раздобыл масляный фонарь. Он зажёг его, освещая темный мокрый лес. Дождь лишь едва ослаб, продолжая беспощадно литься с неба. Нас спасали только густые ветви хвойных деревьев, что раскинулись над головами.

Шли мы долго, минут пятнадцать. Потом Гришка остановился. Он оглядел открывшуюся нам поляну и покачал головой.

— Ничего не понимаю… — сказал он.

Я подошёл ближе. В свете фонаря ясно угадывалось старое кострище. Угли забросало иголками, но всё равно было ясно: ещё сегодня здесь горел большой костёр. Вот только как мы могли не заметить его из лагеря, когда до этого места всего четверть часа ходу? Да и оленью тушу лесные звери за полдня растащили бы.

— Это то, что ты нашёл? — спросил я.

Григорий покачал головой. Он обошёл поляну, о чём-то думая.

— Кострище похоже на то, что мы видели у нашей станицы, — продолжал я. — Если это один человек, то, выходит, он на лошади за нами следует?

Григорий сжал губы и кивнул.

— Но не в кострище дело. Может быть их и тунгусы жгут, — тихо ответил казак. — Тут туша была оленья. Прямо как тогда, с одеждой окровавленной.

— И кого он тогда убил? И оленя где добыл, здесь они не водятся вроде? На себе не притащишь. Может, показалось?

— Ты считаешь, у меня голова не варит?

— Не злись, Григорий. Мы на одной стороне.

— Да что ты говоришь, — казак плюнул под ноги.

Я вздохнул и принялся вместе с ним обследовать полянку. Дождь всё размыл, и теперь сапоги утопали в грязи и еловых иглах. Таинственный убийца непременно оставил бы следы на такой земле.

Я всё сильнее склонялся к мысли, что Гриша мог слегка повредиться рассудком. После всего, что он пережил: начиная с первых оленьих туш и кончая гибелью наших товарищей. Я уже хотел сказать ему что-то, успокоить, но тут над головами скрипнуло.

Мы едва успели отскочить — еловая ветка всё-таки не выдержала и надломилась. Она не упала, но по ней, как с горки, скатилась вниз оленья туша.

Григорий мигом вскинул заряженный штуцер, оглядывая деревья. Но всё было тихо.

Я приблизился к туше, присмотрелся внимательнее. Из распоротого брюха снова виднелись лоскуты чьей-то одежды. Вытащив её, мы рассмотрели окровавленную бурку и рассеченную шашкой папаху.

— Господи… — прошептал я. — Гришка, это ж кто-то из наших…

— Где же этот выродок… — сквозь зубы процедил мой товарищ, водя взглядом по темным зарослям.

— Гриша, он ушёл уже давно. Туша от воды набухла, вот ветка и не выдержала.

— Что это за зверь такой, что оленью тушу на дерево может поднять⁈

— Человек. Папаху шашкой рубанули, сам видишь. Да и олень же не когтями вспорот.

— Много ты знаешь людей, способных унести на себе оленя?

— Но зверей, махающих шашками и засовывающих одежду в оленьи туши, пожалуй, знаю еще меньше… Так что, Гриша, успокойся. Приведи сюда штабс-капитана. Он должен это увидеть.

— Ты чего такой спокойный? — нахмурился Григорий, но штуцер всё же закинул за плечо.

— Потому что с бешеным зверем спокойным надо быть, — пожал я плечами. — Особливо если хотим его поймать.

Григорий понял, кивнул. Посмотрел на фонарь, что поставил на землю, пока искал врага, потом на меня.

— Забирай, нечего по темноте через лес идти, — сказал я.

— А ты как?

— Слушай, Гриш. Я правда думаю, что он далеко уже. Но если ты прав, себе не прощу, что упустили. Так что, покараулю здесь. Коль вернётся, я его со штуцера уложу. Каким бы сильным он ни был, пуля любого остановит.

— Ладно. Но смотри, не помри мне тут, Жданов, — напоследок бросил Григорий и поднял фонарь.

Скоро он скрылся в лесу, оставив меня одного.

Отойдя к соседнему дереву, я срубил шашкой низко растущую ветку. Уложил её на землю, уселся сверху.

Дождь по-прежнему действовал на нервы. Затянувшие небо тучи почти не позволяли пробиться свету луны или звезд. Но глаза понемногу привыкали к темноте.

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, стал размышлять: какой же эффект в этот раз дало новое блюдо? Раз было всё так же холодно — значит, от погоды щи защитить не смогли. Кошачьего зрения, которое мне бы чертовски пригодилось, тоже не появилось. На всякий случай я ударил кулаком по стволу — нет, силы не прибавилось, только костяшки ободрал. Вздохнув, снова посмотрел на небо. Вроде моросит уже слабее. Неужели проясняется понемногу?

И тут мне почудилось какое-то движение в ветвях.

Я вскинул штуцер, но стрелять не решился. Через несколько секунд что-то зашуршало в ветвях неподалёку. Времени размышлять, кто там — убийца или белка — не оставалось.

И я выстрелил.

— Падла! Сукин сын! А-а-а! — донёсся из темноты разгневанный вопль.

У меня не было времени размышлять. Пока перезаряжался, звук переместился дальше. Я выстрелил снова, но на этот раз ничего не подтвердило моих подозрений. Вскочил, начал заряжать штуцер во второй раз — увы, теперь было тихо.

Затем кто-то начал ломиться через кусты со стороны лагеря. Я заметил отсветы фонаря и сразу успокоился. На поляну выбежали из зарослей Григорий и штабс-капитан.

— Живой⁈ — первым делом спросил офицер.

— Я или тот человек? — криво усмехнулся я.

— Ты, ты, казак, — не оценив юмора, обеспокоенно уточнил наш старший. — Слава Богу, вижу, что живой.

— Чего стрелял? — спросил подбежавший и ставший рядом с ружьем наперевес Гришка. — Неужто не подвело меня чутье? Всёж бродил здесь этот выродок?

— Похоже на то, — ответил я и кратко пересказал недавнее происшествие.

Командир и Григорий переглянулись. Штабс-капитан жестом попросил фонарь и оглядел содержимое оленьей туши. Я ждал, что он выругается или прокомментирует, но офицер только сжал губы и покачал головой. Потом угрюмо усмехнулся и сказал:

— Показывай, с какой стороны тебя матом обложили.

Я отвёл всех к нужному месту. Задрав фонарь повыше, штабс-капитан спросил, указывая на что-то пальцем второй руки:

— Видите?

Я покачал головой, а Григорий прищурился, потом нахмурился и ответил:

— Кровь есть. Но немножко. Ты, Дмитрий, его только чутка поцарапал.

— Он на русском ругался, — задумчиво произнес я, — значит, наш.

— Наш бы такое не вытворял, — покачал головой Григорий.

— Тушу надо сжечь, не дай Бог отравлена. А вещи из неё… — штабс-капитан задумался на мгновение. — Надо в лагерь унести. И перекличку провести, понять, кто пропал.

— Вдруг не из наших? Другой какой казак? — усомнился Григорий.

— Ну так и хорошо, если не из наших…

Штабс-капитан оглядел нас и покачал головой:

— Что ж вы всегда на месте его преступлений оказываетесь⁈ Понравились ему, что ли?

— Ну да, мы не первый раз с этим сталкиваемся… — сказал я и посмотрел на Григория. Тот молча кивнул, подтверждая мои слова.

— Понятно, что не первый, ещё до бурятской стоянки… — штабс-капитан поднёс ко рту руку, задумчиво закусил большой палец, несколько секунд разглядывал нас при свете фонаря.

Григорий отвернулся. Я вздохнул — не мне чужие тайны раскрывать. Тогда офицеру всё стало ясно окончательно. Он смерил Гришку холодным взглядом:

— Он у вашей станицы был, верно?

Гришка кивнул.

— Кого-то из твоих близких убил?

Гришка кивнул во второй раз.

— Вот дьявольский выкормыш! Паскуда! — штабс-капитан даже топнул ногой от злости.

— Вы ведь тоже что-то знаете, ваше благородие? — спросил я.

— Мое настоящее имя — Алексей Алексеевич Шаповалов. И хоть я действительно штабс-капитан, но помимо армейской части состою ещё в кое-каком объединении… Впрочем, это уже не вашего ума дело.

Наконец-то представившийся наш загадочный начальник задумался на секунду, потом продолжил:

— Я думал, этот ублюдок только в Чите работает. Но… почему он по лесам начал шастать?

— Нам-то откуда знать, ваше благородие. Но скажите… Правильно смекаю, что вы ведь и к нам прибыли, чтобы этого душегуба изловить? — догадался Гришка. — Только почему тогда сразу ничего не сказали, мы бы вам подсобили…

— Гриша, а как я мог быть уверен, что ты сам не тот убийца? Или Жданов, или кто угодно? Вначале присмотреться ко всем надобно было. А теперь, раз уж вы в это влезли, деваться некуда. Будете мне помогать. Он обязан в Читу вернуться, оттуда все новости были.

— Многих уже убил? — мрачно спросил я.

Алексей Алексеевич помрачнел:

— Достаточно, чтобы из Петербурга уполномоченного человека прислали. Будто бы дел у меня других не было…

— Угу, понятно… — вздохнул я.

— О случившемся молчать. Никаких рассказов об оленях и безумных убийцах. Нашли только бурку и папаху. Всё ясно, казаки?

— Так точно, ваше благородие.

Штабс-капитан повернулся к Григорию. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга. Потом Алексей Алексеевич взял моего товарища за локоть и очень тихо сказал:

— Поймаем — я с него за всё спрошу. До суда он навряд ли доживет. Такие твари недостойны честного суда. Веришь мне?

— Верю, ваше благородие, — вдруг улыбнулся Григорий. — Спасибо вам.

Мы вернулись в лагерь.

К несчастью, скоро выяснилось, что пропал и впрямь один из наших. Алексей Алексеевич показал казакам перемазанный в кровь бурку и папаху, велел всем держаться настороже, по одному не ходить и опасаться тунгусской мести. Никто и не подумал возражать.

Ночью всё так же лил дождь, то ослабевая, то снова усиливаясь.

Мы закопали оставшуюся одежду пропавшего, соорудили нехитрый крест. Кто-то затянул печальную казачью песню:

— Казаку служба надоела, ой, надоела, да…

— Заболел мой добрый конь, — подхватил кто-то.

— Мой конь похода не боится, ой, не боится, да, — услышал я голос Фёдора.

Я закрыл глаза, позволив воспоминаниям Димы заполнить сознание. И вскоре присоединился к остальным:

— Он в походе, ой, громко ржёт.

— На горе стоит избушка, ой, избушка, да.

— В ней живет старушка, ой, мать.

— Ты не стой, мать, у окошка, ой, у окошка, да. Ты не жди сынка, ой, да домой.

Теперь пели уже все хором:

— Твой-то сын, сын-то, твой-то милый, ой, твой-то милый, да.

— Он убитый, ой, на войне.

— Он убитый злой картечью, ой, злой картечью, да, посреди поля, ой, да лежит.

— Его серая шинелка, ой, да шинелка, да, вся измолота, ой, да в дырах.

— Его чёрная папаха, ой, да папаха, да, вся измята, ой, да в головах.

— Казаку служба надоела, ой, надоела, да, заболел мой добрый конь, — закончил песню Григорий.

Я уснул на относительно сухом месте под навесом с мыслью, что так и не понял чудесное свойство щей. Было обидно — я не знал, сколько времени действует эффект волшебного варева, мог и пропасть, так и не проявив себя.

Утро выдалось хмурым и туманным. Но главное, что ливень закончился, перейдя в мелкий моросящий дождик.

Отряд снялся с места и двинулся в путь. Впереди ехали те казаки, которые ещё вчера нашли подходящий брод. Добираться до него пришлось порядочно, минут сорок верхом.

Прибыв на место, мы поняли, что этот брод тоже не был безопасным. Дождя за последние часы вылилось столько, что уровень воды в реке сильно вырос. Однако других вариантов не имелось, приходилось рисковать.

Я бросил взгляд на телегу с припасами. Если её удастся переправить, нам сильно повезёт. Понимал это и Шаповалов: пока первая группа переходила брод, он на берегу раздавал приказы.

Отвечавший за лошадиный запас Игнат Васильевич сцеплял поводья и выстраивал лошадок из завода цепью. Не всех сразу — соединял в одну упряжь по шесть животных, ставя впереди обязательно забайкальских коней. Гришка пояснил мне: они самые спокойные и тихие. Кажется, он понял, что я почему-то стал хуже разбираться в лошадях, но об очередной моей «странности» никому не рассказал.

Первая группа перебралась без приключений. Настала наша очередь. Переходили по два десятка, чтобы на каждом берегу оставалась охрана от тунгусов или других врагов.

Когда моя лошадка вошла в воду по колено, она вдруг дернулась и замотала головой.

— Ну что ты, Буряточка, — погладил я её по шее. — Ты ж сильная, неужто воды боишься?

Буряточка фыркнула и, решившись, пошла вперёд. Селенга на секунду поднялась, волна ударила лошадку в круп — та даже не шелохнулась. Я рассмеялся, уже уверенный в легкости перехода.

Григорий был в другой группе. Впереди двигалась пара молодых казаков, с которыми я мало общался. Следом за мной переправлялся Фёдор. Я хотел заговорить с ним, но голос потонул в рокоте Селенги.

Мы шли несколько минут, воды становилось всё больше. В какой-то момент она дошла Буряточке до брюха. Я с опаской оглянулся на телегу. Колёса у неё были большие и широкие, специально для дальних переходов, но я всё равно переживал за кашевара Павла Ильича. Да и за припасы тоже, но в первую очередь — за людей.

Мы дошли до середины. Мои ноги в стременах тоже ушли под воду. Буряточка рассекала гладь своей мощной грудью. Если это самое глубокое место брода, у нас всё должно получиться.

И вдруг в прозрачной воде мелькнула чешуя огромной рыбины. Я остановил лошадь, пропуская это чудовище — почти двухметровое создание с крупной мордой.

В этот миг подумалось даже, вдруг я попал не в историческое прошлое, а в какую-то альтернативную реальность? Типа фэнтезийного мира, но с казацким антуражем. Ведь с кулинарной магией, как минимум, мне уже пришлось познакомиться. Вдруг здесь и сказочные монстры водятся?

Мы немного подождали, пока рыбина спокойно проплыла мимо. Фёдор тоже придержал коня. Заметив рыбу, он сообщил мне, перекрикивая шум реки:

— Лишь бы Павел Ильич тайменя не приметил! Да ещё такого большого.

— А что, рыбак заядлый? — прокричал я в ответ. — То-то он вчера с такой тоской на реку глядел.

Чтобы не кричать постоянно, Федор нагнал меня, пристроился рядом, стремя в стремя. Так у нас получалось разговаривать нормально.

— Дважды из воды вытаскивали, помню, — продолжил рассказ Федор. — Один раз на Байкале стояли — он чуть с осетром на дно не ушёл.

— Ну, мы ж на переправе, — вздохнул я. — Должен понимать, что не до баловства теперь.

— Рыбак, что пьяница, — улыбаясь, пожал плечами Фёдор. — Тот, как увидит перед собой бутылку — всё бросит. И рыбак ради такой добычи даже собой рискнет. А может, и товарищами, вот это страшно. Помнишь, у нас в станице развод был?

Я покачал головой. К сожалению, память Димы работала гораздо хуже, чем мне хотелось бы. А так-то развод в таком обществе — вещь из ряда вон. Всё-таки казаки люди воцерковленные, значит, случилось что-то по-настоящему необычное.

— Голова у тебя с дырой, конечно! — усмехнулся Фёдор. — Ну слушай. Старик Тимофей почему один? Тоже рыбак. Жену извёл так, что пропадал неделями. Она к атаману пошла. Тот попа из Иркутска позвал. Вся станица её поддержала, каждый вступился.

— А жена этого старика, случаем, не за атамана потом замуж вышла? — предположил я.

— Нет, ну ты что, — рассмеялся Фёдор. — Это ж мамка Стёпина.

— Вот как? Ничего себе.

Мы прошли середину потока. Следом двинулась телега, потом должна была пройти ещё группа, затем завод, а замыкать — последняя группа с Алексеем Алексеевичем. Мы уже приноровились к течению, лошадки твёрдо ступали, мы с Федькой болтали о пустяках. Телега с припасами медленно погружалась в воду. Я с опаской обернулся.

— Застращал ты меня своими рассказами, — вдруг сказал я.

Фёдор тоже обернулся:

— Ага, гляди-ка! Вон как чешуя в воде блестит. Таймень словно играет. Не похоже на него.

— Ты что, в рыбах разбираешься?

— Кто ж не разбирается, Мить. Таймень обычно в засаде сидит, за камнем каким, ну как все сомы.

— А этот нет. Нарывается.

— Думаешь, не рыба, а нечисть какая? — рассмеялся Фёдор, но мне было не до смеха.

Дурное предчувствие сдавило сердце. Мы были уже в полусотне метров от берега, но мне отчего-то захотелось повернуть назад. Вот только за нами ехали другие, а разворачиваться стоя почти по колено в воде, объезжая всадников… Ну даже если б всё обошлось, подставил бы ребят знатно. Так что, подавив предчувствие, я отправился дальше. Когда последний казак вышел на сушу, а телега почти достигла центра брода, я повернул назад.

— Куда ты? — крикнул Фёдор.

— Не нравится мне это, — только и сказал я.

Буряточка снова вошла в воду, на этот раз куда бодрее, чем раньше. Кажется, она наконец привыкла, что мокро везде — и сверху, и снизу. Мы спешили к телеге, а та медленно тащилась вперёд.

Павел Ильич всё-таки заметил тайменя. Я увидел, как он перелезает с козел в телегу.

— Ох, Господи, не дай ему глупость совершить, — тихо помолился я.

Пришпоривать Буряточку было бессмысленно — она и так шла быстро, как только позволяло течение. Павел Ильич поднялся в полный рост. В руке его была острога, как у бурят или тунгусов. Я взвыл:

— Не надо чудить, Павел Ильич!

Кашевар не слышал. Он примерился и метнул острогу точно в спину тайменя. На секунду я обрадовался, что всё кончилось, но двухметровая рыбина, явно не собиравшаяся умирать, всем телом ударила в колесо. Лошадки перепугались, взбрыкнули и поскакали вперёд. Колесо, уже покалеченное атакой, треснуло и отвалилось. Телега через несколько секунд завалилась на бок. Всё её содержимое — мешки с крупой, бочки с квасом и сам несчастный Павел Ильич — отправилось в Селенгу.

Я выругался и спрыгнул с Буряточки в воду. Шлёпнул её по крупу, посылая обратно на берег. Буряточка заржала и с радостью бросилась назад.

Перепуганные лошади Павла Ильича продолжали тянуть перекошенную телегу дальше. Я же пытался высмотреть, где всплывет наш непутёвый кашевар.

Голова Павла Ильича показалась метрах в десяти ниже по течению, а следом — здоровенная морда тайменя. Рыбина, кажется, узнала обидчика и, как злобный речной Моби Дик, не желала отпускать его с миром.

Выбора не было. И я рванул на помощь кашевару.

Течение несло меня в его сторону, но надо было успеть, пока рыбина не оглушила Павла Ильича и не утопила окончательно.

К счастью, таймень, ударив пару раз хвостом свою цель, ушёл на дно зализывать раны. Я добрался до того места, где в последний раз видел Павла Ильича. Но голова над водой больше не показывалась.

Набрав воздуха, я нырнул.

Безжалостная Селенга уносила тело Павла Ильича всё дальше. Но в глубине потока, не выталкивая его вверх.

Я поплыл под водой, но вскоре воздуха стало не хватать. Понимал: если всплыву, могу потерять его из виду, если не всплыву — хлебну воды и отправлюсь следом. И всё же решил рискнуть — терять товарища так глупо не хотелось.

Проплыл еще несколько метров. Легкие уже жгло огнем. Руки почти коснулись тела утопающего кашевара, когда перед глазами всё поплыло.

Я сделал последнее усилие, схватил Павла Ильича, притянул к себе… и тогда не выдержал. Вздохнул полной грудью, втянул ноздрями воздух, которого вокруг не было.