Казачонок 1861. Том 4

Глава 10 Домик в лесу

Я застыл, всматриваясь в темноту меж деревьев. Свет от керосиновой лампы желтым пятном выхватывал только снег под ногами да ближайшие стволы. Видимость — метров на пять — семь, дальше уже сплошная темень.

Машка всхлипнула и уткнулась лицом мне в шею.

— Тш-ш… — прошептал я. — Дыши, девочка. Слышишь меня? Я рядом.

Где-то слева блеснули глаза. Потом справа. Зрение уловило отражение света от лампы. Еще один рык — уже ближе.

«Вот и приехали…»

Главное — не паниковать и не терять самообладание, хоть и сделать это чертовски непросто. Волки любят, когда жертва боится и хаотично мечется. А с Машкой на руках далеко не уйдешь.

Я шагнул к ближайшей толстой ели. Ствол широкий, корни из-под снега бугром — можно хоть как-то прикрыться. Кажется, таких здоровых елей здесь мне еще не попадалось. На ветке был удобный сучок. Я поднял лампу, повесил ее за ручку и проверил, как держится.

Пламя за стеклом затрепетало, но не погасло.

— Айда, Машенька… — прошептал я. — Сюда, под дерево. Садись вот тут, в корнях. Крепко-крепко обними ствол. И не шевелись. Поняла?

Она смотрела на меня глазами огромными, мокрыми, и испуганно кивала, будто боялась, что я уйду.

— Мне руки, Маша, свободные нужны, чтобы защитить тебя, поняла? Вот, держи Хана, — я протянул ей меховой кокон с птицей.

Она молча закивала. Я поставил ее в ямку между корнями, ближе к стволу, и накинул сверху Аленкин платок.

— Я здесь, — сказал я и провел ладонью по ее щеке. — Я никуда от тебя не уйду.

Сзади снова что-то шевельнулось — глухое рычание.

В правой руке из сундука появилась шашка, в левой — Ремингтон. Если что, есть еще два заряженных револьвера. Итого у меня была возможность сделать восемнадцать выстрелов — этого должно хватить.

Волки уже не прятались. Тени двигались по кругу, аккуратно, уверенно сжимая кольцо вокруг нашего дерева. Вожак держался чуть в стороне, первым на рожон не лез. Двое самых смелых выдвинулись вперед — очевидно, выбирали момент для броска.

Я спиной прижался к ели, так чтобы контролировать как можно больше пространства.

— Ну давайте, твари… — выдохнул я.

Первый сделал шаг, пригнувшись к земле. Я видел, как пар идет у него из пасти, видел оскал клыков. Звуков он не издавал, уверенно сокращая дистанцию.

Прозвучал первый выстрел. Волка дернуло, он кувыркнулся в снегу, заскулил, судорожно дернул лапами и затих.

На мгновение стая замерла.

Справа бросился второй, не размышляя, и целил, похоже, не в меня, а в Машку.

— Ага, щас! — рявкнул я и чуть сдвинулся вправо.

Шашка просвистела понизу. Наука Феофановича не прошла даром: рубил по лапам и сухожилиям. Волк взвыл и кувыркнулся, попытался отползти, но выстрел в упор закончил его метания. Он дернулся в последний раз и обмяк.

Машка взвизгнула под платком.

— Тихо, Машка! — прошипел я, не глядя на нее. — Сиди тихо, тута я!

Стая взбеленилось. Нарастающий рык пошел со всех сторон разом. Я чувствовал, как круг сжимается. Они уже поняли, что добыча попалась с зубами, но это их не останавливало — ими двигали голод и инстинкт хищника.

Слева рывком, словно пружина, выскочила еще одна мохнатая тварь. Я успел только направить револьвер и выстрелить навскидку. Пуля, видать, зацепила того вскользь — он взвизгнул и исчез в темноте, хромая.

В эту секунду сзади метнулась еще одна тень. Я его не видел, только различил хруст снега и почувствовал движение воздуха, когда тот был уже в прыжке.

Резко развернул корпус, подставляя шашку. Лезвие полоснуло по морде. Волк ткнулся зубами в мой левый рукав. Но прокусить полушубок я ему не дал — ударил еще раз, уже по шее.

Удар получился что надо. Тварь рухнула в снег и захрипела.

Несмотря на мороз, по спине пот бежал ручьем, понял, что весь мокрый.

Оставшиеся держались в стороне. Вожак рычал глухо, но сам все еще не лез. Они крутились, как тени, решая — продолжать или уходить. Я понимал: если дать им время, снова кинутся, просто выберут момент.

Поднял револьвер и выстрелил в снег перед ногами вожака — не чтобы убить, а чтобы дать понять — в любой момент могу оборвать его волчью жизнь. Вожак дернулся и отступил на несколько шагов назад.

Стая это почувствовала. Один за другим звери стали пятиться в темноту, все еще рыча, но прежней уверенности в этом рыке не было.

Я стоял, не двигаясь, пока последние тени не растворились меж деревьев. Только когда все звуки от волков исчезли полностью, я опустил револьвер и наклонился к Машке, чувствуя, как меня потряхивает от всплеска адреналина.

— Все, — сказал я тихо. — Все, сестренка. Ушли твари.

Она откинула платок и вцепилась обеими руками мне в ногу.

— Страшно, Гриша… — всхлипывала она. — Они… вернутся…

— Не бойся, солнышко, — сказал я, прижимая ее крепче. — Я с тобой. В обиду не дам. Ты там о Хане заботилась?

Она вдруг вспомнила, что забыла про кокон, развернулась и охнула: тот лежал на боку.

— Ты как там, пернатый? — спросил я с улыбкой.

Он, конечно, ничего не ответил. Я поднял кокон и поставил его на снег. Напряжение спадало. То, что волки этой ночью решатся атаковать нас еще раз, маловероятно, по крайней мере, если мы останемся здесь. А вот если будем в движении — вполне могут. Отбиваться с ребенком на руках, да еще и в темноте, — затея так себе.

Я прислушался. Было тихо. Лес будто вымер. Только где-то очень далеко слышался удаляющийся волчий вой.

И все равно я понимал: если мы сейчас пойдем домой, по сугробам, в темноте — шанс, что стая снова пристроится следом, есть. Волки — твари упрямые и умные, ждать умеют.

А Машка продрогла вконец и дрожала, стуча зубами.

— Домой, Гриша… — прошептала она.

Я наклонился к ней, поднял на руки.

— Домой, — сказал я. — Но не сразу. Сейчас сначала отогреть тебя надо, а то захвораешь.

Долго не рассусоливал.

— Машка, стой здесь, — сказал я. — Держись за ствол и ни на шаг не отходи. Слышишь? Я рядом.

Она кивнула. На спор у нее сил уже не было. Я шагнул к убитым волкам. Совсем рядом их было трое. Четвертый где-то дальше — на него сейчас было плевать.

Я взял одного за задние лапы и потащил в сторону. Машка смотрела на это, широко раскрыв рот.

— Фу-у… — выдохнула она.

— Потерпи, — буркнул я.

Оттащил в темноту второго и третьего. Потом присел, будто валенки поправляю, и на снегу передо мной появилась палатка и печка. Увесистый сверток, колышки, растяжки.

Делал все так, чтобы Машка не видела, как вещи из ниоткуда появляются. Ребенок и так в шоке, ей новых чудес пока не нужно. Да и смотрела она больше на керосинку, на кокон Хана — проверяла, рядом ли я.

Палатку разложил прямо рядом с елью. Колышки ногой вдавил — ветра почти не было, выстоять должна.

— А это что? — сипло спросила Машка.

— Домик, — ответил я. — Маленький. Сейчас внутри будет тепло.

Она смотрела, как завороженная.

Я быстро собрал печку внутри и вывел трубу кверху в отверстие, обшитое войлоком. В палатку повесил вторую керосинку.

— Гриша… — Машка прошептала. — Это… как?

— Как-как… руками, — буркнул я. — Сиди, не мешай, солнышко. Скоро согреешься.

Она послушно села у входа на постеленную шкуру, прижала кокон с Ханом к груди. Я накидал в топку сухих щепок, что были в запасе. Высек искру на трут — огонек заплясал, принося первое тепло.

Печка загудела, можно было подбрасывать маленькие сухие полешки, которых у меня в загашнике хватало на несколько часов. Минут через пять — семь в палатке заметно потеплело.

Машка сидела, распахнув глаза, и глядела на шумящую от огня печку.

— Ого… — выдохнула она шепотом.

Я улыбнулся краем губ.

— Во-во. Видишь, какая красота.

Она глотнула узвара из фляги, которую Аленка мне сунула в дорогу, и протянула мне. Напиток еще был теплым — я его в сундуке держал.

— Пей еще, — вернул я девочке флягу.

И стоило в палатке по-настоящему прогреться, как у Машки начали закрываться глаза. Сначала боролась — часто моргала, но держалась. Потом начала носом клевать.

Я расстелил овчинную шкуру, что была у меня. Переодел Машку в сухую одежду, которую просил у Аленки. Ребенок не сопротивлялся, только посапывал от усталости.

Она уснула буквально через пару минут.

Сопела в две дырочки, чуть приоткрыв рот. На щеках появился слабый румянец. Я укрыл ее и выдохнул.

Хан в коконе пошевелился, тихо щелкнул клювом. Я открыл, и он сразу выбрался наружу. Будет «слушать» лес. У меня он эдакой сигнализацией работает: чует, если кто-то подбирается близко. И зверя чует, и человека.

Я сел у входа, положил шашку рядом и стал снаряжать барабан Ремингтона, глядя на печку.

К станице мы подходили уже утром. Машка висела у меня на руках, крепко обняв за шею. За ночь она хорошо прогрелась, поэтому дорогу переносила стойко. У меня же в голове снова и снова прокручивались картинки прошедшей ночи.

Она, слава Богу, прошла спокойно. Как только начало светать, я разбудил девочку и принялся собираться домой. Быстро свернул палатку, печку остудил, трубу разобрал. Все — в сундук.

Только следы на снегу и запах дымка еще держались. Да закоченевшие волчьи туши лежали рядом. Снимать с них шкуры даже мыслей не возникало.

К станице я шел уже спокойно, протаптывая лыжню. Хан взвился в небо, осматривая окрестности. Скоро он разглядел поисковый отряд, который, видать, отправился еще с рассветом.

Я, войдя в полет, глазами Хана разглядел Сидора и направился в их сторону. Перед тем как двигаться к ним, выстрелил в воздух из револьвера. Встретились с ними минут через двадцать.

Первым меня заметил Сидор. Сначала моргнул, будто не поверил.

— Гриша! — крикнул он и побежал навстречу.

Пронька за ним несся с улыбкой до ушей.

— Нашел⁈ — выдохнул Сидор, подбегая.

— Нашел, — коротко сказал я и чуть приподнял Машку, развернув к казакам.

Станичники загудели отрадно. Кто-то перекрестился, кто-то шумно выдохнул.

— Машенька! — Пронька наклонился ближе. — Ну ты и дуреха… ай-ай-ай…

Машка спрятала лицо у меня на груди и тихо буркнула:

— Я больше не буду…

Я наклонился к ее уху:

— Маш, — прошептал. — Про домик в лесу и про печку — никому. Это наш с тобой секрет. Поняла?

Она посмотрела серьезными глазенками на меня и кивнула.

— Не скажу, — шепнула. — Секрет.

— Вот и умница.

Сидор глянул, не поняв, о чем это мы, предложил взять Машу на руки, но та ни в какую меня отпускать не хотела.

И вот мы зашли в Волынскую.

— Нашли! Нашли Машку!

Казачата станичные рванули по улицам, разнося весть.

Еще не дойдя до наших ворот, я увидел несущуюся навстречу Аленку. Она бежала, платок слетел с головы и развевался на ветру, волосы растрепались.

— Ма-ша-а! Машенька!

Я только успел опустить девчонку на снег, как Аленка влетела в нее и крепко обняла, будто боялась, что та снова исчезнет. Машка сначала пискнула, а потом сама вцепилась в мать — и зарыдала. Не от страха уже, а от облегчения. Аленка тоже всхлипывала, целовала Маше лоб, щеки, нос — куда могла дотянуться.

— Жива… жива… Господи… — только и повторяла.

Чуть поодаль увидел деда и шагнул к нему. Он крепко обнял меня. Силой Господь его не обидел, и, несмотря на возраст, в руках у старика она все еще была.

— Благодарствую, внучек, — сухо сказал он. — Хвала Господу Богу, что живые вернулись.

Этих слов мне было достаточно.

Я видел эмоции и облегчение, что он пережил. И понимал: повернись все по-другому — для Игната Ерофеевича это был бы удар, может, и добивающий.

Подскочил Аслан, хлопнул меня по спине и обнял Аленку с Машкой. Как потом узнал, он всю ночь со станичниками в поиске пропадал, а один отряд еще до сих пор не вернулся.

— Я замерзла… — сказала Машка.

— Сейчас согреем. Пойдем домой, — глухо ответил Аслан и взглянул на меня. — Баня готова, Гриша, как ты и просил.

Дед, отстранившись, оглядел меня со всех сторон, проверяя, цел ли я сам.

— Молодец, Гриша, — сказал тихо.

Аленка уже тянула Машку в дом. Станичники, собравшиеся посмотреть на встречу, стали расходиться, по дороге обсуждая увиденное.

— В баню! — командовала сестра.

Машка послушно семенила за ней, держась за руку. Баню Аслан, как и обещал, справно протопил, и Аленка повела девочку греться.

Мы с дедом зашли в дом, дожидаясь их. Аслан поставил на стол горячий чай в кружках и вчерашний круглик с мясом.

Скоро послышались шаги в сенях — Аленка вносила распаренную Машку.

— Ну, Гриша, — сказал Аслан, — айда и тебя пропарим.

И надо сказать, пропарил он меня знатно. Будто заново родился. Не перестаю всякий раз удивляться, как правильная баня действует на меня.

По факту — резко происходит смена температуры, что для организма стресс. Пот ручьями, вместе с ним уходит всякая дрянь. Сердце из-за температуры начинает работать усилено, кровь гоняет быстрее. Сосуды от пара привыкают расширяться, каждая клеточка организма повышает устойчивость перед гипоксией.

Горячий пар пробрал до костей, в голове прояснилось, даже недавно пострадавшая нога, которая на обратном пути о себе напомнила, перестала ныть.

Потом мы уселись обедать. На столе — щи, хлеб, каша, сало. Подкрепиться после таких приключений было самое время.

Когда перешли к чаю, я вспомнил, что немало всего привез из города для родных.

— Ну… — сказал я, отодвинул миску и ушел в свою комнату.

Там начал доставать подарки из сундука. Будто из переметных сумок, которые валялись в углу так же, как я их вчера впопыхах туда бросил.

Аленке подал яркий платок.

Деду положил на стол мешочек со специями и деревянную коробочку с хорошим табаком.

— Это чтоб еда на столе пресной не казалась, — улыбнулся я.

Дед хмыкнул, открыл коробочку, сунул туда нос и чихнул, засмеявшись.

Аслану я достал чехол с Шарпсом.

— Вот, — сказал я. — Хорошая штука. Как служба начнется — этой винтовке первой подругой твоей быть.

Аслан, который недавно только мечтал хоть раз пострелять из моего Шарпса, только глаза выпучил.

Взял чехол, аккуратно достал винтовку, смотрел так, будто слова застряли в горле.

— Благодарствую, Гриша, — только и выдавил, крепко обняв меня.

— Ты гляди, Аслан, — сказал я. — Скоро тренироваться будем. Пороху извести придется немерено, чтобы стрелять из этой красавицы толком научиться. Тут самая наука — суметь на пятьсот — семьсот шагов цель поражать. А то и на всю тысячу!

— На тысячу? А не брешешь ли, Гриша? — удивился дед.

— На тысячу, пожалуй, тяжеловато, — хмыкнул я, — но и пятьсот хватит. С таким умением в бою Аслан на вес золота будет. Но надо тянуться к большему!

Аслан, кажется, половину из моих слов и не услышал — все вертел винтовку в руках, улыбаясь до ушей. Машка уже клевала носом и спала в своей кровати, поэтому подарки для нее оставались дожидаться хозяйку.

— Ты гляди, Аслан! Эта винтовка у тебя личная будет. А когда в Войско вступишь, тебе уставное выдадут. Дак ты то сможешь для смотров али парадов использовать. Эту тебе ведь на смотре не зачтут, она не установленного образца.

— Понял, дедушка, — сказал Аслан.

— Вот еще, самоварчик да ложки, миски… Прибери, Аленка, — сказал я, ставя на стол часть трофеев, которые забрал из ухоронки Студеного. — Это, дед, трофеи, с бою взяты.

Старик лишь хмыкнул, улыбнувшись краешком губ, и принялся рассматривать серебряные ложки, поднос, а особенно его приглянулся самоварчик.

— Ладный какой, — крутил он в руках пузатый «кипятильник». — Такой, Гриша, и в поход брать сподручно.

— Вот и я, деда, также подумал. Прибрал. В хозяйстве пригодится.

— Верно баешь, — улыбнулся он.

Утром я проснулся словно обновленный. Баня свое дело сделала: сняла напряжение, усталость, добавила сил. На улице было теплее, чем вчера, Машка уже носилась по двору с маленькой лопатой, которую ей дед смастерил, снег чистила — хозяйничала.

Родные, видать, дали мне выспаться, сами хлопотали по хозяйству, дома никто не шумел. А это отлично, учитывая, что две прошлые ночи прошли в палатке, да последняя — вообще без сна.

После завтрака я решил проведать Колотовых.

Барахла нужно было тащить много. Не буду же я по дороге или у Пелагеи в доме из ниоткуда доставать вещи. Поэтому пару узлов приторочил к Звездочке и верхом отправился к вдове.

Когда подъехал, Пелагея чистила двор от снега. Щеки раскрасневшиеся, из-под платка торчат темные локоны.

— Гриша… — улыбнулась она.

— Доброго здравия, хозяюшка! — поприветствовал я вдову. — Вот решил проведать, давно не захаживал.

— И тебе поздорову, Григорий! — отозвалась она. — Малые мои вон до сих пор леденцы вспоминают, что ты подарил. Сеня так свой до сих пор хранит, — хохотнула она.

Я улыбнулся, и мы прошли в дом.

— Я, Пелагея Ильинична, не с пустыми руками, — сказал я. — Вот это тебе, в хозяйстве пригодится. Себе или детишкам одежду справишь.

Развернул узел и достал два отреза ткани, отложенных в ухоронке Студеного специально для Колотовых: один — теплая шерсть, второй — белый ситец.

— И вот еще, — добавил я. — Не новое, но в хорошем состоянии, в хозяйстве место найдешь.

Поставил на стол восемь мисок, четыре жестяные кружки и шесть ложек.

— Ой, батюшки, Гриша… — Пелагея рукой рот прикрыла. — Да как же так…

— Пелагея Ильинична, не начинай, — остановил я ее. — Я же тебе русским языком сказывал, что помогать стану. Чего опять охать-то? И впредь перестань.

— Коли смогу — завсегда помогу. В этом ничего дурного нет, хозяйка.

— Трофим твой за меня жизнь положил — и вовсе не случайно под пулю угодил. Значит, знал, что в беде деток его малых никто не бросит.

— А это я не покупал, а с бою взял. Так что все, по правде.

Пелагея вздохнула и перекрестилась.

— Вот еще, — положил я на стол пять рублей кредитными билетами. — На хозяйство. Держи. И отказываться, Пелагея Ильинична, не вздумай.

— Спаси Христос, Гриша… — только и сказала она.

Я потрепал по вихрам пацанов и отправился домой.

Еще издали услышал, как Аленка Машу отчитывает — успела уже эта проныра что-то натворить.

Дома подозвал девушку:

— Алена, присядь на минутку.

— Слушай, — сказал я. — Придумка у меня одна есть. Там кое-что сшить нужно. Возьмешься?

Глаза у нее сразу блеснули интересом.

— Что пошить-то надо? — кивнула.

Я достал сверток белой плотной хлопчатобумажной ткани, купленной в Пятигорске.

— Надо мне белый халат, — сказал я. — Такой, чтобы зимой в снегу можно лечь — и не видно. Или издалека плохо разглядеть. Поняла?

— А зачем тебе такой? — удивилась Алена.

— Дык, разные случаи бывают, — пожал я плечами. — Порой надо тихо мимо пройти, чтобы враг тебя и не приметил.

Она кивнула.

— Вот гляди, — развернул я листок, где набросал простой рисунок. — Я «халат» так, для понятности назвал.

— Нужны штаны широкие, чтобы поверх обычных надевать. И куртка по длине почти как черкеска. Рукава — вот так, — показал я. — Здесь капюшон, чтобы накинуть на голову, и чтоб папаху скрывал.

Алена внимательно изучила рисунок.

— Думаю, справлюсь, Гриша, — сказала она.

— Добре.

Она забрала листок и унеслась к себе, уже по дороге что-то прикидывая.

Часа через два мы с Асланом и Пронькой пошли к Якову Березину. Узнав, к кому я собрался, оба увязались за компанию. Яков Михалыч, увидев меня, сразу просиял.

— Ну, казачонок! Здорово! — сказал он и так хлопнул по плечу, что я слегка присел. — Сказывали мне про твои выкрутасы.

— Слава Богу, жив, — буркнул я. — Да какие там выкрутасы, Михалыч, так… мимо проходил, — махнул я рукой.

— Ага! — заржал он. — Ежели ты куда пошел, так за тобой уже телегу пора отправлять.

— Какую еще телегу? — удивился я.

— Дык, тела супостатов-то вывозить как-то надо. На телеге сподручнее, — подмигнул он. — Ведь ты, шельма, куда ни сунься — обязательно мимоходом варнаков да горцев бешеных по дороге жизни лишишь.

— Да ну тебя, — отмахнулся я. — Не смешно вовсе. Я человек мирный, Михалыч. Меня не трогают — и я стороной обойду. Самому уже все эти головомойки — во где! — провел ладонью по горлу.

— Да, да, смирный ты наш… — улыбнулся он.

Я не стал дальше подпевать его балагурству, а достал разгрузку. Кожа потемнее, чем у моей, сделана на совесть, швы крепкие. Яков взял, примерил — и сразу начал крутиться, словно перед зеркалом.

— Ох ты ж… — выдохнул он. — Удобно-то как, Гришка. Все под рукой. Ну удружил… Сколько я тебе должен?

— Да ни сколько, — сказал я. — Это тебе подарок, Михалыч. За науку твою, которая мне жизнь уже не раз спасала. Так что какие деньги.

Он сначала выпучился, потом махнул рукой:

— Ну тогда, казачонок… За такую плату я по весне буду тебе эту науку вбивать и днем, и ночью! Так что готовься! — ухмыльнулся он так, что я даже на секунду пожалел, что не взял с него денег.

— Ну, вот и ладушки, — сказал я.

Яков еще раз снял разгрузку, снова надел, проверил подсумки, поправил ремни. Видно было — радовался, как ребенок.

— Седмицу ждать пришлось, говоришь? — усмехнулся он. — Шорник дело свое знает.

— Ну, я его немного поторопил, — признался я.

Рядом крутились Пронька и Аслан. Глаза обоих к обновке Михалыча будто прилипли — ждали, когда он наиграется, чтобы и самим пощупать.

— Чего, братцы, глаза выпучили? Любо?

— Любо… — протянул Пронька. — Гляди, как справно все удумано.

— Хорош вам слюни пускать, — сказал я. — Словно девицы на яркие ленты пялитесь. Вам тоже такие заказал, — подмигнул я.

— Да ну… — удивился Аслан. — Прям такие?

Он подошел к Якову, потрогал кожу и расплылся в улыбке.

— Угу. Того же фасону. Как шорник сделает, Степан Михалыч с постоялого обещался с оказией до Волынской отправить. Думаю, через пару седмиц уже сможете примерить.

— Вот это дело! — Пронька распахнул свои лапищи и двинулся ко мне, грозя раздавить в объятиях.

— Но-но-но, Проша, не замай. Хребет не казенный, а тебя косолапого я знаю, — отступил я, улыбаясь.

А Яков все еще не мог угомониться.

Проверял, как может двигаться в новой справе: присесть, лечь, подняться, имитировать перезарядку.

Когда закончил, подошел и обнял меня, оторвав от земли.

— Ну удружил, братец!

— Поставь, окаянный… Ну поставь же, Михалыч…

Пронька с Асланом держались за животы, глядя, как Яков меня, словно мальчишку, по двору кружит.

Жена Якова, услышав смех, тоже вышла — поддержать веселье.

А я, кружась в этом пластунском вальсе и рискуя быть раздавленным ко всем чертям, поднял голову к серому небу — и поймал себя на том, что улыбаюсь.