Казачонок 1861. Том 4

Глава 8 По плану штабс-капитана

У правления Горячеводской станицы сегодня было удивительно пусто. Лавка, где обычно восседали старики, обсуждая важные дела и набивая тютюн в трубки, пустовала. Может, утренняя слякоть их разогнала, а может, еще чего.

Да и гостей, что обычно туда-сюда сновали, не было. Ну да ладно, не мое это дело, собственно говоря. Я отряхнул мокрый снег, налипший на сапоги, встряхнул папаху, водрузил ее на место и открыл входную дверь.

Первым мне встретился писарь Тимур Андреевич Лиховцев, что при атамане Клюеве трудился.

Вообще, надо сказать, писарь в станице фигура очень значимая. На нем много что держится, хоть и находится он в тени атамана. А случись что — к нему первому бегут. Можно сказать, в любой станице писарь после атамана — второе лицо.

А часто бывает, что писарь и другими вопросами ведает. Например, по части разведки и контрразведки. Мне это еще Яков Михалыч объяснял, когда я у него деталями устройства интересовался, которые мне не до конца понятны были.

Тимур Андреевич поднял на меня глаза — быстро, оценивающе. Лицо бледноватое, видать, сидячая работа. Пальцы в чернилах, но ногти аккуратно стрижены. Взгляд немного уставший, несмотря на утренний час.

— Здорово ночевали, Тимур Андреевич!

— Слава Богу, Григорий. К атаману? — спросил он сухо.

— К нему, — кивнул я. — Звал намедни.

Писарь отложил перо, подул на бумагу, чтоб не размазалось, и коротко мотнул головой:

— Проходь.

Дверь была приоткрыта. Я постучал костяшками.

— Здрав будь, Степан Игнатьевич, можно?

— Поздорову, Гриша, заходи давай, не стой в дверях! — донеслось изнутри.

Степан Игнатьевич сидел за столом, заваленным бумагами. Рядом — кружка с недопитым чаем. Усы поджаты, глаза чуть красные, будто спал мало. А может, еще до петухов тут уселся дела разгребать — кто их, атаманские заботы, знает…

Он поднял взгляд, и я сразу понял: сейчас будет разнос.

Помолчал для порядка — и начал.

— Ну что… герой, — протянул он. — Выходит, ты на выселки к Студеному сунулся. Сам. Не предупредив.

Я плечами повел — мол, было.

— Я, Степан Игнатьевич.

Клюев постучал пальцами по столу. Не громко, но так, что мне захотелось вскочить и встать по стойке «смирно».

— Ты понимаешь, что бывает за невыполнение приказа старшего по званию? — спросил он и прищурился. — Я тебе велел: сперва ко мне. А ты что удумал?

Я юлить не стал — смысла не было.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Только я пока не строевой казак. Но за этим не прячусь и вину свою признаю. Да только… не в этом дело.

— А в чем? — Клюев поднял бровь. — В том, что ты шибко умный да крученый, сам все можешь?

Я чуть улыбнулся, чтобы не прозвучать дерзко, но и не выглядеть жалко.

— В том, что по-другому тогда нельзя было, Степан Игнатьевич. Времени не было.

Он фыркнул, но слушал.

— Я у варнаков выяснил, что Студеный на выселках, — продолжил я. — И что у него в городе люди есть прикормленные. По бумагам там человек живет, который помер давно, и выселки те уже черти знает сколько времени будто бы власти городские не замечали.

Я и прикинул: коли бы к вам пришел, да вы казаков в ружье подняли, да еще до утра выхода ждали — какой-нибудь соглядатай мог туда раньше нас добежать. И все… карачун тогда штабс-капитану.

Клюев молчал. Только усы чуть дрогнули.

— Потому ночью и рванул, — добавил я. — Тихо пост на выезде миновал, не светился. Думал — успею до того, как в городе пропажу своих деловые прочухают.

Степан Игнатьевич смотрел долго, будто прикидывал: вру или нет. Потом тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Голова у тебя, Гриша, кажись, варит. Но и дури тоже — хоть отбавляй, — сказал он наконец. — Тебя ж там просто могли как кутенка придавить, и все. Мы б даже не знали тогда, где башку твою дурную искать.

Он покачал головой:

— Ты хоть бы догадался записку какую мне передать. Я тогда поутру прислал бы казаков, эх ты… — махнул рукой.

Я развел руками.

— Я и сам не рад был лезть в это логово. Только там Андрей Павлович… — я не договорил, но и так понятно.

Клюев постучал пальцем по бумаге, словно точку поставил.

— Добре, — сказал он и махнул рукой. — Чего с тебя возьмешь… казачонок. Ты и прошлым летом чудил… хоть и живой покуда с такими выкрутасами — и на том спасибо.

Я хмыкнул:

— Авось еще повоюем, атаман.

— Авось, — буркнул он. — Только ты, Гриша, заруби себе на носу: в следующий раз хоть весточку дай. Хоть обмолвись, чего задумал.

— А то я ж цельный день по Пятигорску и округе казаков гонял, снег прочесывали, тебя ища, — добавил он.

— Извинения просим, — опустил я голову.

Только сейчас по-настоящему подумал, что во всей этой операции и правда есть мое упущение.

Будь там хотя бы пара, а лучше пятерка казаков, встретили бы мы братию Волка совсем на других условиях. И, глядишь, сидел бы сейчас этот паскудник у нас под замком и песни пел.

Ну что сделано, то сделано. Главное — учиться на своих ошибках, а лучше еще и чужие в специальную тетрадку по головотяпству записывать. В жизни пригодится.

Клюев помолчал еще секунду, будто переваривал, что разнос уже устроил, а не в коня корм. Потом вздохнул и потянул к себе кружку с остывшим чаем.

— Добре. Теперь по делу, — сказал он. — Штабс-капитан Афанасьев поутру срочно умотал в Ставрополь. Вчера тебя искал, да не нашел. Велел передать, что дальше все по плану.

И так заинтересованно правую бровь так поднял, будто ждал, что я ему сейчас этот «план» в подробностях расскажу.

А мне захотелось рукой по лбу хлопнуть:

«Какой, к черту, план? Нет никакого согласованного плана. Мы уже полгода работаем по плану, который известен одному лишь Андрею Палычу. А я в нем — что-то вроде затычка для любой дыры. И остается только догадываться, что дальше у нас по плану с этим развеселым секретчиком».

Мысли мелькнули, и, видать, Клюев что-то по моему лицу прочитал. Но откровений, понятно, не последовало, и бровь свою он опустил.

— Благодарствую, Степан Игнатьевич. Поутру, говорите? — переспросил я. — Он хоть с охраной?

Клюев кивнул.

— А то, как же. Мне уж прошлого раза хватило. Сейчас я пятерых казаков ему выделил. Да и в возке он поехал — слаб покуда, не восстановился полностью. Не мальчишка ведь, — буркнул атаман и глянул на меня. — Это ты у нас непойми-кто: с простреленной ногой через пару дней уже скачешь, да еще и варнакам в трактирах тумаков раздаешь, — хохотнул он.

Я улыбнулся, но промолчал, просто поддержав его иронию.

— По полиции… — Клюев вздохнул. — Взяли городового Едрихина Дмитрия, околоточного надзирателя Кондратьева — того самого, который Лапидуса на тот свет отправил. А вот помощник новый полицмейстера, Карпов Павел Семенович, убег. Хотя Афанасьев думает, что его убрали — и делу конец.

— Продолжаем допросы. Со всей этой шоблой Студеного тоже покамест возимся, — добавил он.

— И как выходит? — спросил я.

— А как же, — хмыкнул он. — Там из варнаков тех, почитай каждый уже на четвертак каторги себе наговорил. Да пока не отправляем их в каторжане — еще могут понадобиться тут, под боком.

— Полицмейстер-то доволен помощью? — спросил я.

— Да какой там! — махнул атаман рукой. — Он теперича волком на меня смотрит. Будто я у него в доме все столовое серебро спер.

— А сам-то что? Сам же все на нас скинул: мол, ваша станица, вам и за территорию окрест отвечать. Ну, вот мы и ответили. Так и лавры теперь нам со станичниками. А ему это, видать, как ножом по причинному месту.

Он прищурился:

— Они думали, это дело никогда не распутается, да и штабс-капитана уже в мыслях похоронили. А тут — вон как завертелось.

Клюев потянулся к ящику стола, что-то там звякнуло.

— Еще вот, — сказал он и достал пузатый кошель. — По схрону… посчитали. Тебе причитается часть трофеев.

Он прищурился одним глазом — так, будто между делом спрашивал: не прикарманил ли я чего раньше. Только вслух этого, понятно, не сказал.

Я даже бровью не повел. И Клюев положил на стол деньги.

— Восемьдесят рублей серебром, — сказал он. — Бери. По правде, и по укладу нашему — твое.

Я кивнул, убрал кошель в карман. Наконец-то мне что-то «причиталось» вот так, официально.

— Спаси Христос, Степан Игнатьевич.

— И еще просьба есть, Григорий. Скоро ты в Волынскую двинешь, я знаю. С оказией письмо отвези атаману Строеву.

Он протянул конверт, запечатанный сургучом.

— Сделаю, Степан Игнатьевич.

Клюев поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Ну, ступай, казачонок. И смотри мне… — шутливо потряс он пальцем.

— Понял, — усмехнулся я. — Буду в оба глядеть.

Он хмыкнул, и на этом мы распрощались.

Погода на улице не изменилась — все так же слякотно. Я вышел из правления, повернув в сторону постоялого двора.

После обеда надо заглянуть в оружейную: много чего там прикупить следует, да и кое-какие трофеи Игнатию Петровичу продать можно.

Но по дороге взгляд зацепился за вывеску: «Цирюльня». Я сразу вспомнил, как Аленка месяц назад мне патлы срезала — старательно, но видок вышел, мягко говоря, на любителя. А с тех пор я уже знатно оброс. Вот и решил наведаться к мастеру.

В крохотной цирюльне пахло мылом, влажными тряпками и чем-то резким, спиртовым. На стене висело мутноватое зеркало, под ним — полка с расческами, ножницами и бритвами.

На гвоздях — сероватые застиранные полотенца. В углу — таз и кувшин с водой, рядом ремень для правки бритвы, натянутый на крюках.

А еще на верхней полке стояла здоровая стеклянная банка. Внутри — темные пиявки. Я, когда разглядел, невольно плечами передернул.

Возле кресла возился мастер — худой, жилистый, с аккуратными усиками. Рукава закатаны, фартук чистый, даже, похоже, накрахмаленный.

— Здрав будь, мастер, — сказал я.

— Поздорову, юноша. Коли стричься — проходи, садись. Как хочешь?

— Коротко, — ответил я.

— Коротко — это как? Под горшок? — хмыкнул он.

— Не. Над ушами и сзади — покороче, чтоб не мешало. А сверху тоже подстричь, но побольше оставить и чуб, конечно же. Я покажу, как начнете.

Цирюльник удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Накинул мне на плечи полотнище, затянул на шее.

Я объяснил, как мог, простыми словами, что именно мне нужно. Он быстро понял и разошелся: расческа, ножницы, снова расческа. Волосы летели в стороны.

Иногда он отходил к зеркалу, щурился, оглядывал меня и снова принимался за дело.

— Чудной ты, казачонок, — пробормотал он.

— Ну и добре, — сказал я.

Когда закончил, провел ладонью по вискам, пригладил выбившийся волосок, потом взял опасную бритву, пару раз чиркнул по ремню и аккуратно подчистил кантик на шее и виски. Быстро и ловко — мастер сразу виден.

— Готово, — сказал он и отступил.

Я посмотрелся в зеркало. Лицо будто преобразилось, даже взрослее стало.

— Ладно вышло, — признал он. — Мне нравится.

Он взял стеклянный пузырек, брызнул мне на шею чем-то резким и пахучим.

— Сколько с меня?

— Двадцать копеек, — сказал он без стеснения.

— Добрый день, Игнатий Петрович!

— И тебе не хворать, Григорий! А я уж и не чаял тебя увидеть!

— Как же так, — усмехнулся я. — И записка от вас была, и договаривались, что меня дождетесь, разве не так?

Я вопросительно глянул на оружейника.

— Да все так, все так, Гриша, — развел руками Игнатий Петрович. — Вот только жду-поджидаю, когда ты наведешься, а тебя все нет и нет. Уж было хотел снова в Волынскую весточку отправить, а тут ты сам.

Он покачал головой и, уже понизив голос, добавил:

— Я просто с дуру проговорился знакомцу одному, что на заказ «Шарпс» привез одному особо страждущему.

— Так он, не будь дураком, в трактире возьми и разболтай по пьяни. А там офицеров было битком. Вот они меня и одолевают последние две седмицы.

Сначала «посмотреть только», потом — «продать клянчат», даже цену двойную предлагали.

— Но я как же так могу, коли для тебя заказывал? — развел он руками.

— Хотел было еще заказать, да только проблемы какие-то с поставкой. Может, и сладится, когда, да пока — один экземпляр.

Я аж подивился. Таким уж дельцом Игнатий Петрович раньше казался. Особенно когда в мой прошлый приезд в руках мою револьверную винтовку Кольт М1855 держал: глаза у него прямо загребущие были.

Скажи мне тогда, что кто-то цену двойную предложит, я бы сразу заключил о нем — не устоит. А он, гляди-ка, слово дал и держит.

От таких мыслей мне даже неловко стало. Будто я его зря его в такие торгаши записал, что ради прибыли все продадут и все купят…

— Оно, конечно, приятно слышать, что офицеры цену двойную сулят, — сказал я, улыбаясь. — Только мы же договорились.

— Вот поэтому и держу, — буркнул он. — Скорее бы уж сбагрить тебе ее, а то ведь и тройную могут предложить. А я же торговлей занимаюсь, Гриша, не смогу устоять, — ухмыльнулся. — Так что забирай свою винтовку, Христа ради прошу.

Долго я думал, еще до похода в лавку, нужно ли ее выкупать. Оружие редкое. И то, что мне так свезло — три таких винтовки к рукам прибрать — большая удача.

А ведь сломается одна — что потом? В бою все может статься.

Да и Аслана снаряжать надо: одну, пожалуй, ему выдам, две себе оставлю. Мне, по уму, и одной хватило бы, но раз уж есть — чего стесняться. Аслану, тоже должны в Войске выдать уставную, но что там будет, неизвестно.

— Добре, Игнатий Петрович, — сказал я. — Несите ее уже сюда. Не собираюсь отказываться.

— Ну вот и любо, — буркнул он и полез под прилавок.

Снизу появился чехол — такой же, как у меня уже в двойном экземпляре имеется. Похоже, эта винтовка из той же партии в Россию попала, что и предыдущие. В целом неудивительно: какой-то делец завез сколько смог, а дальше они разошлись по городам и весям нашей необъятной.

— По деньгам… помнишь, на чем договор держали?

— Помню, — кивнул я и достал кошель, что недавно от Клюева получил.

Серебро оказалось на прилавке. Игнатий Петрович пересчитал быстро и кивнул.

— Вот и отлично. Не пожалеешь, Григорий, — улыбнулся он.

— Благодарствую. А теперь, Игнатий Петрович… — я оглядел лавку. — Мне еще огненного припаса надо. И много.

Он поднял бровь:

— Ты что, войну один собрался начинать?

— Да нет, — хмыкнул я. — Просто понимаешь… Винтовка эта — оружие больно непростое. И я сейчас не про надежность и устройство говорю.

— А про что тогда? — удивился Игнатий Петрович.

— Дык про дальность стрельбы. Из нее, коли наловчиться, можно и на пятьсот, и на восемьсот шагов работать. Очень немногие штуцера так могут, да и сыскать их нелегко.

А тут еще и скорость перезарядки дивная.

Но чтобы приловчиться метко стрелять на такие дистанции, патронов сжечь надо уж больно много.

— Только оно того стоит, — добавил я. — Были уже не раз случаи, когда с моим Кольтом М1855 хрен попадешь — далеко шибко. Там-то предельная дистанция — шагов сто пятьдесят-двести.

Вот и приходилось ближе подползать, да рисковать башкой.

А будь в руках пристреленная вот эта, — я приподнял «Шарпс», — так и ползти ближе не нужно вовсе. Главное — пристрелять толком, тогда можно бить с дистанции, недоступной другим, и самому в условной безопасности оставаться.

— М-да… — почесал затылок Игнатий Петрович. — Теперь понял, зачем тебе столько припаса.

— Патронов бывает или очень мало, или мало, но больше не унести, — хохотнул я.

Оружейник какое-то время переваривал сказанное, а потом заржал, и довольно громко.

— Вот шутник… — сказал он.

Потом кивнул и жестом позвал меня ближе:

— Давай все, что есть, — ответил я сразу. — И еще, чтобы я мог сам снаряжать. Бумагу, порох, пули… ну и капсюли, конечно.

— Капсюли — это да, — буркнул он. — Их бери с запасом, не пожалеешь.

— Добре, — сказал я. — Доставай, а то только болтаем.

— Ты ж сам снаряжать хочешь? — напомнил он.

— Хочу, — кивнул я. — Дешевле выйдет. Да и главное — из нашего медвежьего угла до лавок не набегаешься. А вот порох, капсюли, бумагу — запасти можно. Да и взаймы у соседа взять, коли прижмет.

Он молча достал коробки с капсюлями, свертки особой бумаги, пропитанной селитрой, мешочек со свинцом, банку с порохом.

Я смотрел, как он раскладывает, и прикидывал в уме.

— Мне на тысячу выстрелов сделай, — сказал я.

Игнатий Петрович приподнял бровь:

— На тысячу?..

— Угу, — подтвердил я. — И то, скорее всего, все это на тренировки изведу.

Он хмыкнул и полез за прилавок еще раз. Потом еще. И еще.

На стойке выросла целая куча: капсюли — пачками, бумага — стопкой, свинец в прутах, порох — в крепкой таре.

— Шибко ты нынче разошелся, — буркнул он, но ухмылялся.

— Ничего, — сказал я. — Сдюжим.

Он еще добавил припас на револьверы: порох, капсюли, свинец.

Все завязал бечевкой в три свертка. Один из них был поменьше — там весь свинец в куче.

Я поставил на прилавок тяжелый мешок.

— А это что у тебя?

— Трофеи, — сказал я. — Глянь, что возьмешь, может, что оставлю, а так мне столько ни к чему.

Оружейник развязал тесемку и начал выкладывать на стойку.

Сначала пошли длинные стволы: два ружья — одно совсем в негодном состоянии, с трещиной на ложе; второе получше, но тоже доводки просит. Потом — какая-то старая фузея, тяжелая, будто из прошлого века, с массивным стволом и грубой работой.

Игнатий Петрович постучал ногтем по стволу, понюхал замок, хмыкнул:

— Эту… разве что как дубину использовать. Удар, Гриша, знатный выйдет, — хохотнул он.

— Господин хороший, прошу без оскорблений, — важно сказал я, приподняв указательный палец. — Это, между прочим, историческая ценность.

От чего мы оба рассмеялись.

Потом пошли те самые револьверы, что я на стеллаже в схроне взял.

— Разномастные, — сказал он, будто про тараканов.

Один покрутил в руках, у уха поклацал, барабан провернул:

— Этот — «Кольт» из старых еще моделей, — пробормотал. — А этот… француз какой-то. Умеют делать лягушатники, да только капризные бывают. Но тут вроде ничего. И тоже капсюльный, на карманный больше тянет. Ну и Лефоше — опять две штуки.

— Слушай, Гриша, — сказал он наконец, — вот эти две двустволки я у тебя возьму за копейки, не обижайся. А вот револьверы… тут другое. Лефоше у меня неплохо офицеры берут, что в отпуска на воды приезжают.

Правда, с припасом к ним тяжко, да то уже не моя беда.

Кольт в порядок привести можно, а этот карманный — на любителя.

— Гляди, Игнатий Петрович, — сказал я. — Я хотел два из них оставить для деда и Аленки. Сестра у меня в Волынской. Чтобы и обращаться могли, и снарядить, и пострелять при нужде. Сам знаешь — места у нас дюже неспокойные.

— Это да… — задумался оружейник. — Ну, гляди. Если стрелять будут редко, я бы им Лефоше дал. Там с перезарядкой никаких проблем, хоть и шпилечные патроны кусаются по цене.

— Скажи, а Кольт капсюльный у тебя вот такой, как этот, случайно не найдется? — спросил я. — Я бы деду с Аленкой одинаковые вручил. Они рядом всегда, снаряжать сами научатся без проблем, да и на стрельбище порох жечь вдоволь, а не облизываться, как с Лефоше.

Игнатий Петрович покачал было головой, но потом прищурился и полез куда-то в глубь лавки.

— Найдется ли… — пробормотал он, улыбнувшись.

Он исчез за занавеской, там что-то стукнуло, потом звякнуло.

Вернулся он с револьвером в руках — таким же, как тот, что я Аслану отдал. Видно, что не новый, но вполне рабочая машинка.

— Во, — сказал Игнатий Петрович и положил на прилавок. — Такой у меня один есть.

Я взял его, провернул барабан, прикинул по весу.

— Сколько? — спросил я.

— Для тебя — двадцать два рубля серебром, — сказал он.

Я аж губы поджал:

— Игнатий Петрович, перед вами ведь не офицер какой расфуфыренный стоит, а казак молодой, — расплылся в улыбке.

Он посмотрел на меня, потом на револьвер, потом вздохнул:

— Бери за двадцать, так и быть.

— Гляди тогда, как это добро оценишь, — кивнул я на кучу железа.

Он фыркнул и еще раз принялся перебирать.

Ружья глянул мельком, фузею тяжелую даже поднял, будто проверяя, сколько в ней металла.

— Эти стволы, Гриша, только на стену вешать, — хмыкнул. — Но ничего, авось кому сгодятся зверье пугать.

Быстро посчитал, почесал затылок и выложил на прилавок серебро.

— На сорок один рубль серебром выходит остаток, — сказал он. — Вот. За все, что мне оставляешь. Тут самое большее — за револьверы, сам понимать должен.

Я сгреб монеты, даже не пересчитывая.

Оружейник сел и откинулся на стуле, выдохнув:

— Ну и умотал ты меня, Григорий… Почитай больше двух часов с тобой вошкались тут, — устало улыбнулся он.

Я глянул в окно — и правда, дело уже к вечеру двигалось.

— Ага, смеркается, — сказал я. — Пойду я, пожалуй. Благодарствую за помощь!

— Ступай, Гриша, — хмыкнул он. — Храни тебя Бог, казак.

— Спаси Христос, Игнатий Петрович.

Мы ударили по рукам, и я, подхватив свои узлы, вышел из лавки, одновременно прикидывая, как бы изловчиться и незаметно убрать хотя бы свинец в свое хранилище без свидетелей.

А остальное — с Божьей помощью допру и так.