Казачонок 1861. Том 4

Глава 7 Хорошая девочка Соня

Челюсть Митяя не была готова ко встрече с моим кулаком. Да и место, куда бить, я выбирал сознательно. Он покачнулся и стал заваливаться на стол спиной.

Нож выпал из его правой руки и звякнул на полу. На миг в трактире повисла тишина, слышно стало даже треск дров в печи.

Второй, в потертом пальто, встряхнув башкой, дернулся с места — то ли Митяя подхватить, то ли меня пырнуть. Глаза у него были пустые, пьяные.

Я шагнул навстречу, уперся ладонью ему в грудь, будто отталкивая, и сразу, коротко, без замаха, пробил в горло. Не насмерть, а чтобы угомонить. Тот захрипел и согнулся, хватаясь за кадык.

Помню, как после такого же удара в станице казачий суд собирали и меня еще обвинить пытались. Поэтому сейчас я силу рассчитал. По крайней мере, удар контролировал четко.

Первый на удивление быстро стал подниматься на ноги, отталкиваясь локтями от стола. Правда, глаза у него расходились в разные стороны.

Я схватил табурет, стоящий рядом, за одну ножку и опустил уроду на голову. Табурет, гад, крепкий оказался, даже не треснул, а вот этот гаврик сел на задницу и потом безвольно завалился на спину.

— Полежи, отдохни, болезный, — сказал я тихо. — Никуда не уходи.

У самого неприятно потянуло ногу — видимо, напрягся неудачно или еще чего. От этого поморщился.

Увидев, девушка ахнула, прислонив ладонь ко рту.

Никодим Алексеевич выскочил из-за стойки, раскрасневшийся, злой.

— Ах вы ж… — выдохнул он и тут же осекся, глядя на валяющихся. — Митяй! Да ты вконец сдурел⁈

Купцы, да приказчики за дальним столом уже шустро завершали трапезу, прятали глаза и, подхватив шапки, потянулись к выходу. Никто тут свидетелем быть не хотел. Да и, скорее всего, знали этих ухарей и предпочитали просто с ними не связываться.

— Никодим Алексеич, — сказал я, кивнув на нож под лавкой, — заберите железку, пока кто-нибудь не поранился.

Хозяин наклонился, вытащил нож и помрачнел.

— Их бы вообще сюда не пускать… да кто ж мне даст-то, — пробормотал он.

— Это шавки Студеного? — спросил я, уже зная ответ.

Никодим только губы сжал и глянул на дверь, будто ждал, что сейчас кто-то еще войдет.

— Его, его, — прошипел он. — Эти двое тут как у себя дома. Сядут, выпьют — и, почитай, всякий раз начинается… А коли не нальешь — так… — он махнул рукой, не договорив. — И городовые с ними сладу не имеют. Кажный раз выкручиваются, паразиты!

Я посмотрел на лежащих на полу и прикинул, как поступить дальше.

— Никодим Алексеич, есть кого в Горячеводскую послать? К атаману Степану Игнатьевичу Клюеву?

— Так могу, Саньку вон пошлю, племяша своего, он мигом.

Я присел за стол, достал листок бумаги и быстро набросал записку для Клюева: так, мол, и так, подельники Студеного схвачены в трактире, надо забрать и по тому же делу с выселками их провести — авось чего удастся выведать.

— Вот, держите. Пусть Санька ваш атаману передаст. Он казаков пошлет — заберут этих нелюдей. Ну и, думаю, после того нескоро вы их увидите, а может, и вовсе… — я улыбнулся, закончив.

Видать, улыбка моя сказала очень многое. Взрослый трактирщик, протянувший руку за запиской, даже шаг назад сделал, потянулся было перекреститься, но, похоже, опомнился и взял себя в руки.

— Санька! Где ты там, черт тебя дери⁈

— Ась, дядька Никодим? Чего стряслось-то?

— Вот держи бумагу, дуй в правление, в Горячеводскую. Передашь атаману Клюеву Степану Игнатьевичу. Все понял?

— Чего уж там… — Санька не очень довольно скривился, но записку взял. Видно было — бегать по холодку ему вовсе не улыбалось.

Девушка все это время стояла у печи, прижимая к себе корзинку.

Глаза у нее были большие, испуганные, но держалась она удивительно ровно, старалась робость не выдавать. Смотрела то на меня, то на трактирщика.

Мы вместе с Никодимом перевернули обоих дебоширов на живот и связали им руки за спиной. После этого я выпрямился и повернулся к причине неадекватного поведения двух этих бабуинов.

Она благодарно посмотрела на меня.

— Спаси вас Христос… — тихо сказала она.

— Да ладно вам, барышня, — буркнул я. — Присядьте лучше.

Она смутилась, но кивнула.

Я показал ей на столик у стены, где у меня еще чайник не остыл.

— Сюда, прошу.

Она села на краешек лавки, аккуратно поставила корзинку рядом. Руки у нее слегка подрагивали.

— Никодим Алексеич! — окликнул я. — Нам бы еще чайку. И по куску пирога с ягодой, ежели имеется.

— Сей момент устроим, — отозвался хозяин хрипло. — … и спасибо тебе, казачонок. Только… — он не договорил, махнул рукой, взглянув на распластавшихся на полу бандитов. Мол, сам понимаешь.

Я все понимал.

Чай принесли быстро. Пирог был еще теплый. Девушка взяла маленький кусочек и стала есть так аккуратно, будто воробышек клюет.

Но я видел, что она голодна — просто старается того не показывать.

— Может, шурпы вам? — спросил я. — Я вот только перекусил, и скажу вам — шурпа у Никодима Алексеича замечательная.

Она сразу мотнула головой:

— Нет… благодарю. Я… я не могу. Мне и так… — она опять смутилась, опустила глаза.

Я не стал давить.

— Как вас звать, барышня? — спросил я, чтобы перевести разговор.

— Софья, — ответила она после паузы. — Соней зовут… дома.

— А меня Григорий. Гриша.

Она кивнула и чуть улыбнулась.

— Вы… вы ведь из станицы? По говору слышно.

— Угу, из Волынской, — сказал я, жуя пирог. — А вы к Никодиму Алексеичу по делу, верно?

Соня снова прижала ладонью край корзинки.

— Да. Мама моя… она у него белье стирает. А я помогаю. Вот и принесла, — она кивнула на корзинку. — Чистые полотенца. Думала — быстро отдам и домой. А тут такое…

— Вы, Софья, не переживайте, — сказал я. — Эти, — мотнул головой в сторону, — больше вам неудобств не доставят. Думается, скоро казаки Горячеводские их заберут. А там решат, куда таких девать. Ежели грехи серьезные имеются — пойдут кандалами звякать. Ну или взашей из города погонят, это уж как атаман решит. — Я отпил из кружки терпкого чая.

— Значит, мама ваша прачкой работает? — спросил я, глядя на Софью.

— Да… — она вздохнула. — Стирает, гладит, штопает. А я помогаю, как могу.

Она тяжело вздохнула еще раз:

— Батюшки не стало… — добавила она тише. — Два года уж минуло. У него лавка на базаре была… небольшая, но доход имел. И жили справно, все в доме было.

— А после… — Софья смолкла, глянула куда-то в сторону, чуть прикусив губу. — История там такая… что лишились мы той лавки.

— Кто-то забрал? — спросил я прямо.

Она вздрогнула от такого вопроса.

— Купец один… — начала и снова запнулась. — Предложил выкупить, как батюшки не стало… мол, «женскому уму торговля не под силу», «долги там»… И… — она замолчала, пальцы сжали край платка, костяшки побелели. — Расписки долговые нашлись, будто батюшка денег взаймы брал. А мы-то и не ведали о том. Ой, и зачем я вам это рассказывать стала…— смутилась она.

Я и без продолжения понял, что произошло.

Софья подняла на меня глаза, и, кажется, испугалась, что я начну расспрашивать дальше.

— Ладно, — сказал я мягче. — Не хотите — не говорите, я не настаиваю.

Она коротко кивнула, благодарно, и вздохнула.

Я, допив чай, задумался.

Деньги ей сунуть — она точно не возьмет. Да и я бы на ее месте не взял. Некрасиво это.

А помочь по-человечески хотелось. Не знаю, что меня так зацепило, но этой милой девушке прямо захотелось прийти на помощь.

Я уже открыл рот, чтобы спросить подробности про того расторопного купца, как дверь трактира распахнулась, и в зал вместе с морозом влетел шум улицы.

Снег с сапог оббили о порог, кто-то ругнулся, и над всем этим гамом раздался зычный голос:

— Здорово дневали, Григорий!

Я повернул голову — и узнал знакомца.

Лукьян стоял в дверях, высокий, чуть сутулый, усы щеткой. За плечом еще двое Горячеводских казаков.

— Слава Богу, Лукьян, — ответил я, поднимаясь. — Быстро вы.

— Атаман велел — вот мы и здесь, — хмыкнул он, улыбнувшись, и перевел взгляд на пол. — О-о… вот эти ты нам подарочки приготовил?

— Ага, Лукьян, забирайте гостинцы. Поспрошать их надобно по делам Студеного, может, чего дельного выложат.

Никодим Алексеевич, который до этого рядом топтался, оживился, как только увидел казаков.

— Забирайте их, Христом Богом прошу, — выдохнул он. — От этих иродов житья нет. Через день, да кажный день, вытворяют тут черт-те что.

Лукьян подошел ближе, присел над Митяем, заглянул тому в лицо.

— Знаю я этого, — сказал он негромко. — Шнырь этот возле Студеного крутился, пока того не прихлопнули.

Он сплюнул в сторону.

— Да только раньше прижать их у нас не выходило, — добавил он. — А теперь по делу тебе известному, Гриша, думаю, и их прихватим. А тебя, кстати, атаман просил зайти в правление.

— Добре, Лукьян. Скажи Степану Игнатьевичу, что завтра с утра у него буду.

Казаки подняли с пола бандитов и потащили к выходу.

— Вот и ладушки, — пробормотал я, потер ладони и вернулся за стол.

Софья сидела, выпрямившись, как струна. Глаза уже не метались по углам, но тревога еще не отступила.

— Вы, Софья, белье свое передали? — спросил я, кивнув на корзинку.

Она будто только вспомнила, зачем сюда вообще пришла.

Вздрогнула, глянула в сторону стойки. Там Никодим Алексеевич распекал за что-то запыхавшегося Саньку.

— Сейчас, — сказала Софья и поднялась.

— А, Соня… давай сюда, — позвал трактирщик.

Никодим взял корзинку, вытащил белые полотенца, быстро пересчитал по-хозяйски, вернул тару обратно. Потом, покопавшись в кармане фартука, отсчитал ей несколько монеток и вложил в ладонь.

Она повернулась ко мне.

— Благодарствую, Григорий… за помощь, — сказала она тихо. — Мне пора.

Внутри у меня что-то кольнуло. Поймал себя на том, что смотрю на нее слишком внимательно, аж взгляд отвести не могу. И тут же себя мысленно одернул.

Пубертат, мать его. В этом теле он последние месяцы покою не дает. Но разницу в возрасте с этой девушкой я понимал прекрасно.

Да и мыслей портить жизнь девчонке у меня не было и близко. А вот помочь — хотелось. Хоть чем-то. Хоть, словом, хоть тем, что до дома провожу.

— Софья, давайте я вас провожу, — сказал я и поднялся.

Она вспыхнула:

— Ой, да не стоит… неудобно, право.

— Бросьте, — усмехнулся я. — Мне всего-то тринадцать лет. Я вам разве что в младшие братья гожусь. Какое уж тут неудобство.

Она помолчала. Потом кивнула — еле заметно, но кивнула.

Мы подошли к стойке. Никодим Алексеевич посмотрел с явной благодарностью.

— Ты, Григорий, заходи еще… — буркнул он. — Даст Бог, в следующий раз без этого, — он поднял правую руку вверх и сделал жест, будто лампочку в патрон вкручивает.

— Непременно зайду, — сказал я. — Шурпа у вас уж больно хороша.

Он хмыкнул, видно, было приятно похвалу слушать.

Потом развернулся к столу за прилавком:

— Держи, Григорий, — вытащил большой пирог, увесистый, в тряпице. — С мясом. Только из печи.

— Спаси Христос, Никодим Алексеевич, — сказал я и не стал отказываться, взяв угощение.

Запах от него шел такой, что хоть снова садись да заказывай чай.

— Пойдемте, Софья, — сказал я ей уже мягче.

Мы вышли на улицу. Шум рынка уже стихал. Мимо проезжали возки, скрипя полозьями, слышалась ругань работников торговли, сгружающих товар на подводы.

Софья прижала к себе пустую корзинку.

Мы шли молча.

Не знаю, почему в этот момент я как-то потерялся, но появилась непонятная робость. Вот если кому надо в печень прописать — это Григорий всегда пожалуйста. А тут рядом с красивой, понравившейся девушкой — и язык к небу прилип.

Да что уж говорить, примерно так же и в прошлой моей жизни было. Если женщины, проходящие по пути, попадались, а таких с бесконечными командировками у меня хватало, все было просто: сговорился — и вперед.

А вот если девушка действительно задела что-то в сердце, меня будто подменяли. Бесстрашный воин вмиг становился ягненком.

Только сейчас понял, что эта черта перешла и к Григорию Прохорову. Хотя, возможно, он и от природы таким был — узнать увы уже невозможно.

Дом их оказался относительно недалеко. От шумных рядов базара мы шагали минут десять, пока Софья не махнула рукой в сторону скромного дворика.

Я бросил взгляд на забор и небольшой одноэтажный домик — думаю, на пару-тройку комнат будет. Дом за пару лет без хозяина еще не успел прийти в плачевное состояние, но видно было — кое-что уже требует мужских рук.

Краска на красивых резных наличниках облупилась, сам дом тоже неплохо бы подкрасить. Со своим домом всегда так, я это хорошо знаю.

И в этой жизни уже успел все прелести домовладения ощутить. Да и в прошлой, живя в вологодской деревне, по дому дела находились постоянно: то что-то поправить, подкрасить, залатать. Эдакий круговорот забот. Да и в квартирах, по сути, то же самое, просто люди это замечают лишь по квитанциям от обслуживающих компаний.

Вот и здесь последствия двухлетнего отсутствия хозяина дома были видны невооруженным глазом.

Софья остановилась у калитки и словно выдохнула чуть свободнее.

— Вот… — сказала она и смутилась. — Спасибо вам, Григорий.

Я только кивнул, улыбнувшись, как дверь распахнулась, и на крыльцо вышла женщина в шерстяном платке, который она придерживала красными руками. Они сразу выдавали ее ремесло.

Из-за ее спины показался мальчишка лет десяти. Худой, нос острый, глаза бегают по сторонам.

— Соня, вернулась наконец! — женщина глянула строго, но в голосе звучало облегчение. — Ты где это так долго?

Софья шагнула ближе.

— Мам… там… — она запнулась и посмотрела на меня. — Это Григорий. Он… проводил меня и помог в трактире… Там… — она запуталась в словах и махнула рукой. — Я потом расскажу, маменька, — щеки у нее вспыхнули.

Женщина перевела взгляд на меня, прищурилась слегка.

— Благодарствую, — сказала она наконец. — А то нынче кругом всякое творится.

— Да что там, — буркнул я. — В трактире небольшой скандал вышел, ничего особенного.

— Это брат ваш? — спросил я у Софьи.

— Ваня, — тихо ответила она. — Иван.

— Вань, поди-ка сюда, — сказал я, поманив его пальцем.

Он сперва глянул на мать, та кивнула — и пацан подскочил ко мне.

Я сунул ему в руки завернутый в тряпицу пирог, которым меня угостил Никодим Алексеич.

— Держи. От Никодима Алексеевича гостинец. Чаю с мамой и Софьей попьете.

Иван сначала, кажется, не поверил. Потом, держа в руках, принюхался и расплылся в улыбке.

— Благодарствую… — выдохнул он.

— Не стоило, Григорий, — сказала Софья, видно, удивившись моему поступку.

— Стоило. Лишним к столу не станет. А пироги у Никодима Алексеевича добрые.

— Спаси Христос, Григорий, — сказала девушка.

— Всего доброго, — слегка склонил я голову, прощаясь со всем семейством.

— Храни вас Бог, — отозвалась мать с крыльца.

Я развернулся и пошел обратно, чувствуя за спиной их взгляды.

Иван, видать, уже сунул нос в тряпицу и жевал кусок, продолжая улыбаться. Отойдя шагов на пятьдесят, я еще расслышал, как его одернула мать.

Сам же я шел, не спеша, размышляя о произошедшем. Приятное мимолетное знакомство с Соней принесло что-то новое в мою беспокойную жизнь. Эх, где мои семнадцать лет… как там у Владимира Семеновича пелось.

«Ничего, все у меня еще впереди», — подумал я, продолжив путь.

На постоялом дворе было тихо, пока с крыши на меня не спикировал один пернатый разведчик.

— А, Хан, это ты тут развлекаешься?

— Видишь же, перчатка не надета, а один черт прыгаешь! — Проворчал я. — А черкеску я тебе опять порвать не дам. Сколько уже изодрал! Соскучился? Эх…

Я глянул по сторонам — никого.

Тогда как бы из-за пазухи, а на самом деле из хранилища, достал кожаную перчатку и быстро натянул ее на руку.

Хан тут же занял свое законное место, повел клювом.

— Нормально себя вел? А то, гляди, Михалыч на тебя уже два раза жаловался. Вот не станет нас с тобой на постой пускать — придется возле правления палатку ставить.

Он, видно, и правда уже что-то натворил: выслушав мой вопрос, шкодливо опустил клюв и отвел голову в сторону, делая вид, будто его тут вообще рядом не стояло.

— А, Григорий, это ты вернулся! Ну, знаешь, скажу я тебе… — Степан Михалыч аж руками развел, а сам уже хохочет. — Твой Хан — шельма редкостная!

— Чего натворил? — насторожился я, глядя, как сокол на перчатке делает вид, что его тут нет.

— Да все по мелочи, а в целом — хоть взашей гони! Я сметану в крынке на окошко поставил… Так этот шайтан туда клюв засунул, почти вся голова в сметане.

Дык он потом носился, как угорелый. Не видит же ни черта. Ну и опрокинул всю крынку. Да лапами своими, в сметане измазанными, весь пол изгваздал, ну и подоконник.

Я не выдержал и тоже улыбнулся.

— Ну, к сметане он слабость имеет, — признал я. — Извини, Михалыч.

— Заходи давай, — махнул рукой хозяин.

Мы прошли в хорошо натопленную столовую. С кухни шел знакомый запах пирогов и чего-то еще вкусненького. Михалыч поставил чайник, плеснул в чашки чаю.

— Ну? — прищурился он, устраиваясь напротив. — Чего ты такой задумчивый явился? Вроде в добром здравии уходил.

— Да так… встретилась мне сегодня одна семья, — сказал я. — Батюшки у них нет уже пару лет. Лавка на базаре была, торговали. А потом лавка — раз, и в чужих руках. Вдова осталась, дочка лет восемнадцати… и сынишка мелкий совсем.

Михалыч почесал бороду, не торопясь.

— Пятигорск — как большая деревня, Гриша. Тут ежели кто чихнул — к вечеру уже весь город про то знает. Похоже, понял, про кого говоришь.

— Дочку зовут Софья. Мать прачкой теперь подрабатывает. Живут недалеко от рынка, домик у них небольшой.

Михалыч кивнул, будто картинка встала на место.

— А-а… знаю. Тетеревы.

— Василий Александрович Тетерев, — продолжил он. — Купец был не из самых жирных, но башковитый. Тканями торговали. Сам за товаром ездил — то в Ставрополь, то еще куда… в Екатеринослав, вроде, а иной раз и в Нижний, на ярмарку.

Он помолчал, покрутил стакан в ладонях.

— На обратном пути из одной такой поездки обоз их пограбили. Немногие уцелели, сказывали. Его самого там прибили, и сына старшего тоже… — Михалыч тяжело выдохнул. — Шуму много тогда было.

— А потом, — продолжил он, — купец Лианозов подсуетился. Он вроде как в товарищах у Тетерева ходил. То ли бумаги какие поднял, расписки… да и лавку у вдовы, говорят, выкупил. Теперича там он хозяин.

Он прищурился:

— А тебе-то, Гриша, зачем?

Я пожал плечами:

— Да так…

Он секунду смотрел прямо в глаза так, что я сам взгляд отвел, но в душу лезть не стал.

— Гриша, — только и сказал. — Ты аккуратней. Лианозов этот… больно не простой.

Я в ответ только кивнул.

Мы допили чай. Михалыч еще пару раз хохотнул, вспоминая, как Хан, весь в сметане, носился по полу.

Сокол, освоившийся на постоялом дворе, еще и кота местного оказывается регулярно до полусмерти пугал: тот бедолага, завидев Хана, сразу уносился куда глаза глядят. Вместе посмеялись, и я отправился к себе.

С утра погода поменялась. Но, признаться, такая зима мне не по душе. Сегодня слякотно было. С крыш закапало, снег начал пластами сваливаться под окна.

Температура поднялась выше нуля, и неясно, чем это закончится. Думается, явление кратковременное — рано еще зиме сдавать позиции.

— Куда собрался с утра пораньше? — спросил Михалыч.

— К Клюеву, — ответил я. — Лукьян вчера передал: атаман зовет.

— Ну… давай, — усмехнулся он. — Только гляди не зевай, Гриш. Знаю я тебя, — погрозил мне пальцем и улыбнулся.

— Понял, Михалыч, будь спокоен.

Я вышел во двор. Перепрыгивая через лужи, где уже начала скапливаться вода от подтаявшего снега, поскакал в сторону правления Горячеводской.