Казачонок 1861. Том 4

Глава 4 Прошу к нашему шалашу

— Здорово ночевали, Андрей Палыч!

— Слава Богу, Гриша!

Он, услышав мой голос, ответил сразу. В этих словах намешалось многое: и облегчение от конца заточения, и радость встречи. По сути, прямо сейчас его вытащили с того света.

Штабс-капитан попытался резко подняться, его повело, он облокотился о стену. Я тут же подскочил, поставил керосинку на пол, и мы крепко обнялись.

— Спасибо, Гриша, — проговорил он, голос слегка подрагивал, и был полон благодарности.

— Спаси Христос, Андрей Палыч. Мы же договорились встретиться, а вас все нет и нет. Вот я и решил прогуляться да поискать.

— Нашел, нашел, чертяка! — он потрепал меня по вихрам.

— Давайте уже выбираться, Андрей Палыч, а то прохладно тут, простудиться можно, — сказал я.

— Пойдем.

— Айда наверх. Руку давайте, не на приеме чай, господин штабс-капитан, — сказал я, закидывая его левую руку себе на плечо.

Так он стал увереннее стоять на ногах, и мы двинули к лестнице.

Она была узкая, ступени — скользкие, я это еще по дороге вниз приметил. Предупредил офицера, и Андрей Палыч ставил ноги осторожно, но все равно его вело в сторону. Я придерживал а, по сути, вытаскивал его.

Наверху в нос сразу ударили знакомые запахи и почувствовалось тепло от печи.

— Милости прошу к нашему временному шалашу, — пробормотал я, помогая ему выбраться из-за печи.

Афанасьев поднял глаза и увидел картину: связанные тела — кто у стола, кто у лавки, кто у печи, а на кровати — главный, сверлит злыми глазами.

Штабс-капитан присвистнул. Тихо, но с таким уважением, что мне даже неловко стало.

— Это ты все, Гриша?

— Ну а чего, Андрей Палыч… никакого гостеприимства не проявили, — сказал я, стараясь не дать ему упасть. — А у нас в станице так не принято. Вот я и решил поучить малехо.

Он сначала просто смотрел, потом не выдержал и расхохотался. Сухо, хрипло, но от души. Даже плечами слегка затрясся. Видать, его помалу начало отпускать напряжение последних дней.

— Ну и хохмач же ты, Гришка… — выдавил он сквозь смех. — Нашел же время…

— Ладно, давайте вона сюда, — перебил я и подвел его к лавке. Там недавно варнак спал, теперь пусть штабс-капитан посидит. — Садитесь, малясь обождите, сейчас чайку сварганю.

Он тяжело опустился. Лицо бледное, губы потрескавшиеся, но в глазах уже появился знакомый огонек.

Я развернулся — и поймал взгляд Студеного. Тот лежал на животе, веревки натянуты, голову приподнял и шипел сквозь зубы. Слов не разобрал, но посыл был ясен, слушать его не было смысла.

Я подошел ближе, не торопясь. Присел, чтобы он видел меня хорошо.

— Чего ты там фыркаешь, собака? — тихо спросил я.

Он снова зашипел, попробовал дернуться. Веревка натянулась, кровать качнулась.

Я слушать дальше не стал, коротко пробил ему кулаком в бочину, по почкам. Студеный захрипел и опустил голову на кровать.

— Полежи покуда, никуда не уходи, — сказал я ему. — С тобой, Студеный, мы еще не говорили, а поспрошать есть о чем.

Подкинул полешко, оно сразу весело затрещало в печи. Зашел за угол, достал из хранилища чайник, небольшую кастрюльку и узелок с припасами. Вода нашлась тут же, в деревянном ведре. Принюхался, попробовал — вроде ничем не тянет, для питья варнаки ее, видать, и держали. Наполнил чайник и кастрюлю, поставил на чугунную плиту.

Наконец смог разоблачиться. Стащил с себя разгрузку, черкеску, остался в одном бешмете, вытер пот со лба рукавом. В доме было жарко. Еще бы проветрить, а то запахи от варнаков не самые приятные. Но для этого дверь придется открыть, а полной уверенности, что гостей не будет, пока нет. Так что свежий воздух подождет.

Пока вода грелась, я снова оглядел дом. Сейчас, при нормальном свете керосинки, это стало проще, и я хмыкнул. Домишко вроде на отшибе, а пол — деревянный, печка сложена толково, по последней моде можно сказать: с чугунной плитой, с горнушкой. Видать, хозяин дома был не простой.

— Неплохо они тут устроились, — буркнул я.

Афанасьев кивнул, но сил на разговор у него явно не было. Он сидел, чуть согнувшись, смотрел на огонь и отогревался после долгого времени в подполе.

— Потом… все расскажу, — выдохнул он. — Сейчас… дай только чутка прийти в себя.

— Потом так потом, спешить уже некуда, — согласился я. — Сейчас чайку сварганю да горяченького чего похлебать.

Я налил в кружку узвара из своей фляги, и Андрей Палыч пил его, клюя носом. В тепле его быстро разморило. Надо было обязательно дать горячего и потом хоть на сколько-то его уложить поспать.

Подумал и решил, что здесь, похоже, придется остаться минимум на ночь, а максимум — до какого-то восстановления сил штабс-капитана. Значит, надо свой зоопарк приводить.

Я вложил Афанасьеву в руку револьвер Гольтякова.

— Андрей Палыч, я за лошадкой своей сбегаю, посидите пока один. В дверь три раза стукну, прежде чем входить. Коли такого стука не услышите — стреляйте в любого.

— Хорошо, Гриша, беги, — ответил он тихим, уставшим голосом.

Перед выходом я закинул в кастрюлю несколько кусков вяленого мяса — пущай вариться начинает, как вернусь, доведу до ума.

Я открыл глаза от возни на полу. Сначала не понял, кто там шуршит, а потом память подсказала. Прикорнул на лавке, оттого спина здорово затекла. В хате было тепло, но явно требовалось проветривание.

Афанасьев еще спал. Вчера я уложил его на кровать, скинув Студеного на пол. Вот тот теперь и изгибался, безуспешно пытаясь освободиться от пут. Своими дерганьями он меня и разбудил. Шипел опять что-то сквозь зубы и играл в гляделки с Ханом, который сидел на табурете и внимательно за ним наблюдал. Думаю, если бы Студеному удалось хоть на шаг продвинуться к свободе, сапсан поднял бы меня сразу, как я того и просил.

Всех остальных, кроме авторитета, я вчера согнал в подпол. Разместил их там с «комфортом», под замком, в том самом месте, где томился штабс-капитан.

— Ну что, Хан, караулишь супостата? — улыбнулся я.

Он повернул ко мне голову и слегка махнул крылом. Я сразу дал ему кусок мяса, и он принялся трапезничать.

За маленьким оконцем уже давно рассвело. Судя по свету, утро выдалось ясное, морозное. Четвертое января на календаре. Ночь вымотала знатно, хорошо хоть удалось чутка вздремнуть.

Я поднялся, разминая ноги. Студеный проводил меня глазами и снова что-то прошипел.

— Чтоб тебе пусто было, — буркнул я. — Лежи молча, никуда не уходи.

Подошел к двери, прислушался. Снаружи было тихо. Я откинул крючок и вышел во двор.

Днем все выглядело иначе. Домик хоть и маленький, но ладный. Банька в стороне — тоже не развалюха. А вот у конюшни крышу я бы поправил.

Я растер лицо снежком — сон как рукой сняло. Звездочка ткнулась мордой в плечо и фыркнула, будто ругалась, что оставил ее на ночь непонятно где. Я потрепал кобылу по шее, насыпал овса, сунул сена в ясли.

В конюшне было еще две лошадки, им тоже по охапке сена подкинул.

Вернулся в дом и стал у печи крутиться. Вчерашний кулеш разогревал в кастрюле, помешивая ложкой. Запах поплыл по дому.

Афанасьев проснулся то ли от моей возни, то ли от запаха. Приподнялся на локтях, огляделся. Потом увидел меня — и лицо у него чуть расслабилось.

— О, проснулись, Андрей Палыч. Как самочувствие?

Он хмыкнул, голос сел, но держался.

— Слава Богу, Гриша, жив покуда. Не дождутся супостаты.

— Это правильно, — я налил ему кружку горячего чая с травками. Был у меня один сбор припасен: в основном чабрец да душица, отлично тонизирует. — Испейте понемногу. Скоро и харчи поспеют.

Мы сели за стол.

— Говоришь, Гриша, атаман Клюев не в курсе, что ты здесь?

— Нет, Андрей Палыч. Времени мало было, да и у этого, — я мотнул головой на Студеного, — в полиции свои люди имеются. Я подумал, если атаман отряд соберет, то какой-нибудь соглядатай может здесь раньше нас с казаками очутиться. Поэтому рисковать не решился. Ночью, пока варнаки в Пятигорске пропажу деловых не прочухали, сюда и рванул. В общем, никто не в курсе, где я. Даже пост на выезде из Пятигорска я тихо прошел.

— Ну ты дал, казачонок. Головой-то думал своей? Это же душегубы, да и могло их тут быть не шестеро, а гораздо больше.

— Да вот как-то так. Решение быстро принимать требовалось, решил рискнуть. Чуял, что торопиться нужно, кто его знает, сколько вас тут мариновать будут.

— Угу… мариновать, — он усмехнулся. — Словечко нашел. Ждали они видать кого-то. Меня особо и допросить не успели. Надо у этого, как ты его назвал, Студеного поспрашивать.

— Ну это мы с радостью, — сказал я, вставая. — Вопросов к нему, кроме того, у меня накопилось немало.

Студеный, лежащий на полу, внимательно слушал наш разговор. Увидев мою открытую добродушную улыбку, передернул плечами.

Я подошел к нему. Он лежал на боку, руки за спиной, ноги стянуты, и одной веревкой я их еще и к рукам притянул. За ночь конечности у него, скорее всего, затекли основательно. Ноги вытянуть возможности не было.

— Ну что, отдохнул? — спросил я.

Он дернулся и попытался плюнуть в мою сторону, да не вышло. Я разрезал ножом веревку, что притягивала ноги к рукам. Он охнул и уронил на пол конечности.

— Во-во. Гляжу, полегчало? — сказал я. — Не благодари.

Взял ковш, налил воды из ведра, поднес к его губам.

Студеный сперва отвернулся, хорохорился. Потом все-таки жадно припал. Вода потекла по подбородку, я придерживал ему голову, чтобы не захлебнулся.

— Вот и славно, — убрал я ковш в сторону.

Он снова зашипел ругательства сквозь зубы.

— Ну что, поговорим, Студеный? — спокойно сказал я. — Вопросов к тебе много скопилось.

— А ты кто такой, чтобы…

— Давай так, — перебил я. — Я спрашиваю — ты отвечаешь. Начнешь брехню нести — будет больно. И поверь, боль эта тебе шибко не понравится.

Я присел рядом и сказал тише:

— А как спрашивать правильно, меня пластуны в станице учили. Так что пеняй на себя.

Студеный фыркнул, но уже без прежней спеси. Глаза бегали с меня на Афанасьева и обратно.

— Я уже с подельниками твоими говорил. И здесь, и в Пятигорске, и не только, — продолжил я. — Потому брешешь ты или нет — пойму быстро. Вкурил?

Он молчал. Потом все же выдавил:

— Пошел ты… малец.

Я кивнул, будто именно этого и ждал. Достал бебут и без лишних движений прижал клинок к его паху.

Студеный дернулся, лицо побелело.

— Э-э… погоди… — прохрипел он. — Ты… ты чего…

— Я ничего, — сказал я ровно. — Это ты сейчас решаешь: говоришь — или продолжаешь дурачком прикидываться.

Варнак сглотнул, плечи у него дрогнули.

— Ладно… — выдохнул он. — Спрашивай, казачок.

— Ты перед Рождеством с Николаем Львовичем Рудневым нападение на купца организовал неподалеку от станицы Волынской?

Студеный расширил глаза.

— Ага, я там был. Это ты там заправлял своей ватагой, точно знаю. Ну а когда все пошло не по-вашему плану, то вместе с Рудневым рванули в сторону, бросив своих людей. После холма разъехались, отстреливались еще по нам, когда мы за вами рванули. У товарища моего тогда боевого коня доброго убили. Припоминаешь?

Студеный смотрел на меня долго, будто прикидывал, не блефую ли я. Но описанные мной детали не оставляли ему поля для фантазий. Глаза у него дрогнули, и он отвернул голову.

— Было… — выдавил наконец. — Купца того… да. Я людей ставил. Думали — легкое дело. А вышло через ж… все вышло.

Он сглотнул и зло сплюнул на пол.

— Руднев… — поморщился он. — Дворянчик этот. Думал, он ушел тогда. Хитрый, гад, продуманный.

— Ладно, — сказал я. — Про купца мы потом еще вспомним. Теперь другое.

— Кто заказал Андрея Павловича? И почему вы его на месте не добили, а сюда приволокли?

Студеный дернулся.

— А тебе-то какое до того дело, малец…

Я молча прислонил кинжал к его глазу. Он осекся. Пару секунд играл желваками, потом выдохнул через нос.

— Волк, — сказал он тихо. — Волк заказал.

— Значит, ты под ним ходишь.

— Я ни под кем не хожу! — вспыхнул Студеный и тут же осекся, потому что лезвие не дрогнуло. — Он… он платит за работу. А я уже дальше все как договоримся.

Он сглотнул еще раз и хрипловатым голосом продолжил:

— Говорено было: коли живым взять офицера выйдет, то плата больше будет. Ну а если не получится, то и мертвый пойдет.

Я не удержался, усмехнулся.

— Самострелы в подпол на кого насторожил?

Он дернулся, меча молнии глазами, но деваться было некуда.

— Моим не велено было там шариться. Вот и подстраховался. Да и коли Волк решит не платить — и на тот случай страховка.

— Где этого Волка найти? — спросил я тем же ровным голосом. — Как он выглядит? Опиши.

Студеный поморщился, будто я ему по больному месту прошелся.

— А на кой он тебе… — начал было, но я чуть шевельнул кинжалом у его глаза.

— Говори, — повторил я.

Он перевел взгляд на Афанасьева, потом снова на меня. Понял, что юлить смысла нет, и заговорил, нехотя, но уже без выкрутасов:

— Высокий… жилистый. Плечи узкие…

Вздохнул и продолжил:

— Нос прямой. Лицо чисто выбрито. Ни усов, ни бороды. Седина на висках.

Я слушал и отмечал про себя. Пока все сходилось с тем, что недавно рассказывал Руднев.

— Пальто темное, не длинное, с воротником… бархатным, кажись. Шляпа. Перчатки всегда на руках.

— Еще что-нибудь? — не отпускал я.

Он задумался, нахмурился.

— Табачком от него пахнет хорошим.

— Добре, — сказал я. — Где его искать?

— Да где… нигде ты его не найдешь. Он сам придет, когда ему надо. А коли ему не с руки — хоть весь Пятигорск на уши ставь, не сыщешь.

— В городе он не бывает? — спросил я. — И как он с тобой связывался?

Студеный помолчал, явно что-то решая.

— Записки мальчишки-беспризорники приносили. Где он живет — не знаю. Мы для него лишь инструмент.

Он сказал «мы» и тут же сжал губы.

Мы с Андреем Палычем переглянулись. Штабс-капитан все это время сидел, внимательно слушал и явно прикидывал в уме.

— «Мы» — это кто? — спросил я. — Окромя тебя еще, кто задания его выполняет?

Варнак поморщился, видать, принимал решение, говорить или нет.

— Лавка в городе есть, галантереей всякой торгует там Яков Станкевич, — выдавил он. — Вот иногда через него оплату да подробности дела узнавал. Ну и тот вроде как при делах.

Я задумался. Подтверждалось не в первый раз, что этот долбаный Волк, который за короткий срок успел немало наворотить, действует довольно грамотно. Он, конечно, не верхушка айсберга, на которую пытается выйти штабс-капитан, но и явно не простой рядовой исполнитель.

— А теперь говори, кто у тебя в полиции прикормлен? Кто ваши дела покрывает?

Он вдруг расхохотался и тут же закашлялся.

— Да ты, казачок, глубоко копаешь… — прохрипел он. — Видать, приперло.

Я не ответил. Он проследил за лезвием, зыркнул на Андрея Палыча.

— Двое городовых… — выдавил он. — Из тех, что по ночам ходят. Один — Митя Едрихин. Еще околоточный надзиратель Кондратьев Степан Никитич.

Он запнулся.

— А еще… — продолжил уже тише. — Есть один… при полицмейстере. Помощник его новый… али заместитель, точно не ведаю. Зовут Карпов Павел Семенович. Вот он справить почти все, что нужно, может.

— За плату? — спросил я.

Студеный усмехнулся:

— А за что ж еще… Не за понюшку табака, вестимо.

А у меня всплыли недавние события, когда некий околоточный надзиратель пристрелил лавочника Лапидуса в целях самообороны. Теперь все вставало на свои места.

Афанасьев, до этого молчавший, подался вперед.

— Ну и когда за мной приехать должны были? — спросил он спокойно. — Ты же, варнак, хотел меня живым передать.

Студеный повернул к нему голову и слегка улыбнулся. В глазах что-то мелькнуло: то ли торжество, то ли надежда выкрутиться.

— Так сегодня и ждем, — сказал он, растягивая слова. — Четвертого января обещались быть. Колесо вчера о том записку присылал.

Он снова кашлянул и почти ласково добавил:

— Скоро познакомитесь, господа хорошие. Не кручиньтесь.

Подморозило сегодня знатно. Я осматривал двор и подъездной путь к дому. Андрей Палыч еще полностью в себя не пришел, и я настоял, чтобы он оставался в помещении. Студеного спустили в подпол к его подельникам.

Мы ждали гостей. И самое неприятное — появиться они могли уже очень скоро. Вот где мне и пригодилась воздушная разведка.

— Что, Хан, налопался? — сказал я пернатому, погладив его по перьям. — Сам видишь, без тебя никак.

Я образами поставил соколу задачу: проверять окрестности, особенно следить за дорогой, по которой, по всей видимости, должны были прийти за Афанасьевым люди Волка.

Солнце светило ярко, отражаясь от снега и слепя глаза.

Первым делом я нашел тело варнака, с которым в ночи довелось столкнуться. Его уже так припорошило, что теперь и приглядываться надо, чтобы понять, что это труп. Но гостей такая деталь сельского пейзажа однозначно насторожит.

На морозе он уже точно окоченел, и возиться с телом я сейчас не собирался, было не до того. Взял у крыльца деревянную лопату и стал сверху снег накидывать. И тут вспомнил, что в сундуке у меня до сих пор лежит возничий Федул и Трофим, которых мне пришлось еще в Пятигорске спрятать. Подумал, что уложить их рядом с этим варнаком будет лучшим вариантом. Их свои все равно искать станут. А тут просто решат, что они к Студеному приехали. Разместил в рядок и проверил обоих. Ничего особо ценного не нашел, кроме часов на цепочке, десяти рублей серебром у Трофима и неплохого стилета у Федула. Продолжил работать лопатой и сугроб значительно подрос. Варнаков, разместившихся здесь, со стороны дороги было не разглядеть.

Я прошелся взглядом по окрестностям. Ночью-то почти ничего не видел, а сейчас все было как на ладони. Дом стоял на небольшом пригорке. От него вычищенная дорожка до баньки и еще одна — до конюшни. Последнюю я уже посещал: там сейчас моя Звездочка, да еще две лошадки варнаков. Странно, что коней так мало, как же они толпой такой сюда добрались?

Дорога к дому шла напрямки. Если смотреть со стороны выселка, то она выходила из-за небольшого перелеска, делала плавный поворот, и уже там, в дневном свете, будет видно всех, кто подъезжает.

Я прикинул, откуда удобнее встречать гостей. За баней можно залечь так, чтобы до последнего не светиться. Можно возле конюшни, но тут, если стрельба начнется, есть риск скотину зацепить.

В общем, либо за баней, либо за домом — там уже по месту смотреть, да и от числа гостей многое зависит.

— Ну что, Хан, — сказал я, погладив его по груди. Он сидел на кожаной перчатке спокойно, косил глазом. — Работаем вдоль дороги. Увидишь людей — дай сигнал. Если чувствуешь, что замерз, сразу домой, к печке.

Слова я подкреплял образами, надеюсь, сапсан все понял. Хан дернул крылом и сорвался. Пару раз махнул, набрал высоту и ушел в сторону дороги.

Я вернулся в дом, снова закрыв дверь на крючок. Внутри было тепло, воздух, правда, стоял тяжелый, но имеем что имеем.

Андрей Палыч лежал на кровати и дремал. Конечно, он еще не восстановился и был слаб, но слава Богу ранения при нападении избежал. Разве что ушибы, полученные при падении с коня. Может, еще и сотрясение было — все-таки сознание он потерял.

Услышав мои шаги, Афанасьев заворочался, открыл глаза.

— Андрей Палыч, — тихо позвал я. — Как вы?

Он приподнялся на локте, сделал усилие, будто проверял свое тело.

— Жив покуда, Гриша… — выдохнул он. — И голоден, как черт.

— Это нормально, — я подал ему кружку теплого чая. — Сейчас поснедаем.

Он отпил, прикрыл глаза на секунду.

— Очухался я уже в подвале том, — начал он, — и не мог понять ничего. Голова раскалывалась, темень. Один раз за все время каши мне принесли. Хорошо хоть догадались ведро с водой оставить. Они меня, выходит, бессознательного сюда и притащили.

Я сел на табурет у печи.

— Мы гостей ждем, Андрей Палыч, — сказал я. — В любой момент могут явиться. И мнится мне, что надо кого-нибудь из них живым взять, дабы поспрашивать.

Он одобрительно кивнул.

— А дальше у вас какие планы? Это ведь, вернее всего, тоже пешки будут… Правильно понимаю, что все эти нападки от Рубанского идут?

Афанасьев взял миску, пару раз зачерпнул кашу, выдохнул.

— Не знаю, Гриша, — сказал он. — Но тоже так думаю.

Он поднял на меня глаза.

— Волк… Студеный… Руднев… это все пешки. И еще то дело с Лешей Лагутиным. Он ведь до сих пор на излечении, а его бы надо в Санкт-Петербург доставить. Да вот пока не выходит. Тут ведь, Гриша, дело очень непростое. Все эти пешки и понятия не имеют, на чьей стороне они играют. Разве думаешь, тот же Карпов Павел Семенович, о котором Студеный поведал, догадывается, что, в конечном итоге, своим мздоимством помогает врагам государства? Нет, конечно. Они просто по привычке не проходят мимо сиюминутной выгоды, откуда бы та ни шла. Паршивая овца в стаде завсегда сыщется при желании. А картину целиком, скорее всего, только сами кукловоды и видят.

— Думаю, что кукловод тот Рубанский и есть, — продолжил он, — хотя и он, скорее всего, не самый главный. Потому как, когда Жирновский покровителям пожаловался, зашевелились уж очень большие люди в столице. Вот так вот, Григорий Матвеевич.

— М-да, картина маслом, — хмыкнул я.

— Чего?

— Да не, это так, присказка. А вы еще полежите, сил набираться надо. Даст Бог, гостей встретим да в Пятигорск двинем. Я пока пойду гляну, как там крестники наши в подполе себя чувствуют.

— Хорошо, Гриша.

Пока мы с Андреем Палычем говорили, в оконце тихо ткнулся клюв Хана. Раз, другой.

— Ага, вернулся, — буркнул я и впустил его через дверь.

Он юркнул в дом и сразу к печи, расправляя крылья. Я дал ему кусок мяса, который он быстро уничтожил. Потом постоял, потоптался в тепле и снова повернулся к двери.

— Давай, — сказал я, выпуская его, — только не замерзни там, разведка.

— Андрей Палыч, вы лежите, — тихо сказал я. — Я вниз спущусь, гляну, что да как.

Он кивнул, не поднимаясь.

Я спустился в подпол. Варнаки лежали под замком, связанные, злые — суслики, не иначе. Чтобы не померзли, я им даже овечьи шкуры подстелил, прежде чем укладывать. Услышав меня, кто-то выругался.

Я не стал отвечать. Просто поднял лампу повыше и оглядел всех молча.

— Сидите тихо, душегубы, — сказал я и захлопнул дверь, заперев на щеколду.

Развернулся к двум другим дверям, до которых ранее руки не доходили. Тем, что были заперты на навесные замки. Вспомнил настороженные самострелы, которые вполне могли охранять не только штабс-капитана, но и что-то не менее ценное для Студеного.

Я достал связку из трех ключей, что снял у авторитета с шеи. Подошел к первой двери. Примерился — и уже вторым по счету открыл замок.

Снял его с проушины, но дверь открывать не спешил, помнил, как Студеный вход охранял. Тут тоже могли быть сюрпризы. Вместо этого привязал к проушине веревку, отступил в угол и потянул.

Дверь стала открываться, и почти сразу раздался сухой щелчок — из темноты проема что-то вылетело со свистом. Похоже, стрела, а скорее арбалетный болт вонзился с характерным звуком в противоположную стену.

— Ах ты ж… — прошипел я.

Потянул за веревку сильнее, дверь распахнулась настежь, но больше ничего не вылетело.

Я осторожно подошел, выставив лампу вперед, и осветил небольшую коморку. Присвистнул.

— Вот те на… ну, Студеный… ну сукин сын!