Казачонок 1861. Том 4

Глава 12 Знак на стали

Разъяренный кабан несся прямо на меня. Я видел здоровую тушу, прижавшую морду к земле так, что пятак практически боронил снег. Он визжал, словно его в эту же минуту резали. Я успел только сигануть в сторону, уйдя в перекат, а волокуши, груженые добычей и нашими вещами, так и остались на месте.

— В сторону! — рявкнул Аслан откуда-то сбоку.

Я не оглядывался, лишь в последний миг подхватил петлю с волокуши и резко дернул на себя, пытаясь убрать ее с пути зверя. Но кабан моего рвения не оценил и все-таки плечом врезался в поклажу.

Треснули жерди, пара пудовых мешков улетела в стороны, словно пустые банки. Кабана повело, он на секунду сбился, но почти сразу выровнялся и рванул дальше.

Винтовку, уходя в перекат, я сознательно выпустил. Теперь, приподнявшись, вытащил два револьвера и открыл огонь с двух рук. Темп получился что надо — так, кажется, я палил только на тренировках.

После пятого выстрела, несмотря на небольшой ветерок, я уже решительно не видел цели: этот чертов дымный порох заволок все вокруг. Я лишь услышал какой-то хруст, а затем глухое падение.

Я вскочил, шагнул в сторону из дыма и увидел, как кабан, уже дотянув по инерции, пропахивает своим клыками снег с землей и замирает.

Обернувшись, понял, что стрелял по нему не я один. Двое из примчавшихся горцев и Аслан держали винтовки, и возле них тоже постепенно рассеивалось дымное облако.

Улыбка победы над зверем сползла с лица одного из горцев, сменившись настороженностью, когда он разглядел меня с двумя револьверами. Джигит быстро принялся снова снаряжать свое ружье. Третий, тот, что до этого по кабану не стрелял, и вовсе начал поднимать ствол на меня, мгновенно определив во мне угрозу.

Я был готов в любую секунду навскидку свалить горца, но, глянув на округлившиеся глаза Аслана, решил все-таки повременить.

— Эй! — рявкнул Аслан и шагнул вперед. — Фъеху пшыче! (Опусти ружье!)

Сказал он это так, словно отдавал привычную команду. Горец замер, уткнулся взглядом в Аслана, будто не веря своим глазам.

— Аслан?.. — выдохнул он.

Аслан поднял ладонь, второй рукой коротко показал на меня.

— Это мой брат, Рамазан. На сегодня хватит и крови зверя.

Горец опустил оружие, но не расслабился. Я так же медленно убрал револьверы. Рамазан сжал губы, потом коротко кивнул.

— Понял… но он… — кивнул на меня.

— Советую успокоиться, — буркнул Аслан.

Рамазан еще раз глянул на меня, прикидывая, можно ли доверять. Потом вздохнул и перевел взгляд на Аслана.

— Мы думали, ты погиб на охоте, — бросил он. — Братья твои еще в конце лета так сказали: будто ты с охоты не вернулся.

Аслан даже не поморщился. Только глаза полыхнули огнем.

— Не братья они мне больше, Рамазан, — глухо ответил он. — Они людей наняли, чтоб я там и остался. Наследство отца им глаза застило.

Рамазан моргнул.

— Как это… своих?

— Своих, — отрезал Аслан. — Ранили меня, я на коне от них уходил, кровью истекал, а они гнали будто зверя. Меня вот этот казак, — он кивнул на меня, — спас, выходил, не дал помереть. А тех, кого братья послали, он и перебил. В конце лета дело было.

— Нет у меня в ауле больше семьи, — тихо добавил Аслан. — И нет тех братьев для меня боле.

Рамазан помолчал, потом спросил уже тише:

— И что… будешь мстить?

Аслан посмотрел куда-то мимо нас, задумавшись. Я с интересом наблюдал: об этом мы с ним уже не раз говорили.

— Если дорогу мне переходить не станут — не буду, — спокойно сказал он. — Много я на этот счет думал. Чужой я там, Рамазан. Как мать умерла — чужим стал, а как отца не стало, так и вовсе. А если мстить, то половину аула вырезать придется. Я об этом долго думал и решил отказаться. Не из-за страха, Рамазан. Крови не хочу, особенно племянников своих и женщин. — Он перекрестился.

Рамазан расширил глаза.

— Ты… — выдохнул второй горец. — Ты что творишь?

— Да, Мухарам, — просто ответил Аслан. — Принял веру православную. Скоро, даст Бог, меня в Войско примут и в жены казачку возьму.

На секунду горцы замерли. Потом третий, самый молодой, налился краской, сжал губы и ружье в руках.

— Ты… — прошипел он. — Предатель⁈

Он шагнул вперед, я уже напрягся, готовясь встрять, но Рамазан рявкнул, и этого оказалось достаточно.

— Назад! — гаркнул он. — Тише, дурной! Тут кабан нас чуть не распахал, а ты еще крови людской хочешь!

Мухарам схватил молодого за плечо и оттащил в сторону. Тот вырывался, что-то прошипел, но все-таки отступил на пару шагов.

Аслан спокойно продолжал стоять.

— Я никого не предавал, — тихо сказал он. — Прежний Аслан там погиб, — он махнул в сторону балки, где все тогда случилось, — от пуль, оплаченных своими братьями. Теперь я другой. У меня новая семья, новый дом, близкие люди, за которых я до конца драться буду. Еще раз говорю: если братья крови не хотят, я мстить не стану.

Рамазан долго молчал, глядя на него, потом отвел взгляд и выдохнул:

— Ладно… это твоя дорога.

Аслан кивнул, и напряжение спало.

— Скажи, Рамазан, — спросил он, — а зачем вы на кабана охотитесь? Мясо его вы ведь не едите, это же харам.

— Да, Аслан, мы за косулей вышли, ну и за туром, если сильно повезет, — кивнул Рамазан. — А этого, — он мотнул головой на тушу зверя, из которой жизнь еще до конца не ушла, — с наших земель гнали. Расплодились сильно кабаны, посевам вредят, а тут такая зверюга. Мы ж не последние охотники, вот и решили умение свое проверить, — он поднял указательный палец вверх.

— Добре, — ответил Аслан и посмотрел на меня.

Я, выслушав горцев, тоже вставил слово:

— Кабан здоровый, конечно, но мы с Асланом тура подстрелили, четыре пуда в станицу везем. Можем поделиться.

Аслан удивленно покосился на меня, горцы тоже вытаращились. Я подошел, поднял со снега выпавший мешок. Сам он не пострадал, был плотно увязан. Протянул его старшему.

— Вот, Рамазан, — сказал я. — Плохо возвращаться домой без добычи, а нам того, что осталось, да еще и этого, — я мотнул головой на кабана, — с головой хватит.

— Хорошо… — протянул он.

— Григорий Прохоров, — представился я.

— Хорошо, Григорий Прохоров, — с сильным акцентом ответил Рамазан и взял пудовый мешок с мясом тура. — Уходим, — добавил он, кивнув своим, и перевел взгляд на нас. Нам с Асланом тоже по очереди кивнул, после чего развернулся и зашагал туда, откуда они появились.

А мы, и без того вымотавшиеся, принялись за разделку секача. Спустили кровь, отделили причинное место. Здоровый представитель свинорылых весил порядка семи-восьми пудов. Повозиться с ним пришлось немало, но от такого количества мяса, да еще и почти под боком от дома, отказываться глупо. Конечно, это не молодой подсвинок, но и то хлеб.

Пришлось и волокушу чинить, чтобы она хотя бы до станицы выдержала путь. Горцы уже скрылись из вида, когда я обнаружил пропажу, от которой сильно расстроился.

Я стоял, крутя в руках помятую печку, тяжело вздыхая. Эта тварюга, когда летела, видать, зацепила творение армянского мастера. Только радовался недавно такому приобретению — и вот, пожалуйста.

Аслан, увидев, как меня перекосило от досады, подошел и взял печку.

— Да ты чего, Гриша, — спокойно сказал он. — Железо это. Тут постучим, там выправим. Если что — к кузнецу нашему сходим, заклепаем. Не надо так расстраиваться.

— А-а… — махнул я рукой. — Ладно, давай уже впрягаться. И так здесь несколько часов провозились, надо до темноты в станицу успеть.

Но все оказалось не так-то и просто. Вес был запредельный, и когда разместили все на волокуше, то поняли, что упереть ее будет очень не просто. Обдумали, и начали дорабатывать лямочные упряжки. Те лямки, что были ранее делались из веревок, и теперь не подходили. В итоге помудрили с Асланом, и из ремней сварганили что-то подходящее. И тем не менее если по тропе или насту двигаться удавалось относительно спокойно, то вот в местах с глубоким снегом приходилось не слабо напрягаться.

Шли молча — сил на разговоры не было. Волокуши скрипели, но поклажу держали, и ближе к вечеру мы добрались до Волынской.

У ворот нас встретил дед. Окинул взглядом добычу, нас измотанных, только крякнул.

— Ну, — сказал он наконец, — охотнички, гляжу, не с пустыми руками возвернулись.

— А как по-другому, дедушка? — улыбнулся Аслан.

— Добре. Заносите уже, да на ледник мясо определить надо. Дальше Алена разберется, что и куда, — распорядился он.

Мы сразу потащили волокуши к леднику. Там стали разбирать. Куски кабаней туши подвесили в леднике на крюки. Мясо тура разложили на льду. Аленка крутилась рядом, прикидывая, что где разместить, довольная такому богатому приварку к столу.

— Любо, — сказал Аслан, оглядывая запасы. — Надолго хватит.

— Угу, — согласился я. — Но можно бы еще пару раз сходить. И подсолить бы хорошо — так и до середины лета, глядишь, с мясом будем.

— Сходим, — кивнул Аслан.

— Алена, ты мяска отбери да отнеси Пелагее Колотовой, — сказал я. — Скажешь, что я просил передать. Пусть детей досыта кормит.

— Сделаю, Гриша, — ответила Алена.

— Ну, коли дело справили, — подвел итог дед, — ступайте-ка в баню, обмойтесь.

После водных процедур сели вечерять. За столом дед выспрашивал подробности охоты. Мы рассказали и про встречу с горцами, и про то, как кабан среди добычи объявился. Он одобрил, что мы мясом тура поделились. Я же решил еще и настроение ему подправить.

— Деда, забыл совсем. Вот трофейное, еще с Пятигорска, — сказал я и подал ему резную трубку, что нашел у Волка, а к ней кисет с табаком.

— Любо, — дед улыбнулся уголком губ, втянул носом душистый табачок.

Трубка ему тоже пришлась по душе: работа искусная. Он ее прибрал, сказал, что сперва хорошенько почистит и поменяет мундштук, а уж потом испробует.

Мы сидели за столом, разговаривали перед сном в семейном кругу. За окном темень, легкий морозец, а дома тепло и уютно. Не то что в горах вчера, когда ищешь, где бы задувало поменьше.

Дед забил трубку новым табачком, запах от него и правда был совсем другой. Видать, ценитель оказался этот покойный Волконский.

— Любо, — сказал дед. — Табачок знатный, диво какой мягкий.

— Ну что, — продолжил он, — весна скоро наступит, робяты. Пора бы уж и подумать.

— А о чем тут думать-то? — спросила Аленка.

Дед взглянул на нее, потом на Аслана, бровь приподнял.

— Дык о свадьбе вашей и думать, — просто сказал он. — Не тянуть. А то весной закрутит: посевы, сады, разъезды — и не до того станет.

Аленка вспыхнула, чуть растерялась, обхватив кружку с чаем двумя руками. Аслан кашлянул.

— Как скажете, Игнат Ерофеевич, — тихо произнес он. — Говорите, что делать надобно.

Дед кивнул.

— Вот и ладно. Только жить вам где? — перевел он взгляд на меня. — Не в нашей же тесноте вечно толкаться.

Я повел плечами.

— Думал уже, — сказал я. — Либо новый курень ставить, либо наш расширять. Ну а если Аслана в войско примут, то атаман ему и вымороченный дом какой определит. Но там как ни крути — все равно переделывать для себя придется.

Дед затянулся, медленно выдохнул.

— Ну вот и добре, — сказал он. — Я ж не против, и здесь живите, никто вас не гонит. Но вам ведь и самим, поди, свое гнездо вить хочется. Коли со службой у Аслана сладится, хлопот меньше будет. Еще бы атаман дом по соседству выделил — всяко сподручнее заглянуть, когда рядом, чем на другой конец станицы бегать. Тут у нас и баня, и ледник, вам не обязательно в новом доме все это сразу заводить. По-первости и сюда ходить будете.

— Благодарствую, дедушка, — Аслан слегка склонил голову.

Дед, о чем-то подумав, задержал взгляд на потолочной балке и продолжил:

— Ты гляди, внучек, — покачал он головой. — Я намедни все про хозяйство наше думал, и так, и этак вертел. Это про сады в неудобьях, которые.

— И чего ты надумал, дедушка? — спросил я.

— Ну, дык слушай. Решать надо, как нам быть, — он выпустил облако дыма. — Многие землю, что казакам за службу нарезают, сдают под найм и с этого кормятся. И пойми, это не от спокойной жизни. Не от лени станичников, все куда сложнее. Земля на прокорм казаку дадена не за красивые глаза, а за службу ратную. На Дону, к примеру, нынче поспокойнее — там сами больше пашут, хлеб растят. А у нас что ни день — какая-нибудь замятня приключится.

Он постучал трубкой, сбивая пепел, и продолжил:

— В станице, почитай, две строевые сотни с гаком. От 120 до 180 шашек в каждой, — дед посмотрел на нас. — Одна сотня всегда в поле, то есть полевую службу несет. Их на четыре года, а то и более, от станицы отрывают. Вот и сейчас наша первая сотня воюет.

Аленка и Аслан слушали с интересом, да и я пытался уловить, к чему он клонит.

— Вторая сотня, пока браты в поле воюют, внутреннюю службу несет, — продолжил дед. — У себя в станице живут, но по дозорам, разъездам, пикетам их назначают регулярно. Бывает, еще куда по округе пошлют. И порой на внутренней службе дел не меньше: без продыху мотаться приходится.

Он на секунду замолчал, потом добавил:

— Эти две сотни местами меняются: одни возвращаются, другие уходят. А хозяйство как же? Кто будет сеять да пахать, сады растить? Женщины да старики, — дед ткнул трубкой себе в грудь. — А иной раз и вовсе некому.

Он снова сделался серьезен.

— Ну и еще малолетки, что к службе готовятся, да казаки в годах, лет пятидесяти-шестидесяти, старики значит. Они ни в поле, ни в дальние разъезды не ходят. Но прижмет — и они поднимутся.

Они и станицу, случись напасть, первыми оборонять станут. Вот как раз стариков-то у нас в Волынской прошлым летом эти горцы больно много повыбили… — дед не договорил, только махнул рукой.

Он снова затянулся и уже спокойнее подвел:

— Я это к чему. Здесь, на Кавказе, казак почти все время службой занят. Нету у него времени хозяйство вести, ежели по уму. Кто-то, конечно, сам пашет. Но и тех, что землю в аренду сдают, много — потому что выбора особо нет.

Я молчал, переваривая сказанное. Хорошо хоть дед разговор поднял сейчас, а не в мае, подумалось мне.

— Вот и надо нам, верно, измыслить, — продолжил он. — Ты, когда затею с яблонями обдумывал, и Аслана к этому припрягать хотел. А коли его в Войско возьмут — может статься, времени у него на сады и не будет.

Аслан кивнул, не споря, а я, послушав деда, понял, что, возможно, погорячился.

— Но вот переработку, — сказал я наконец, — части урожая. Если сады в аренду отдадим, дед, все равно долю урожая сможем получить. И уже самостоятельно переработать. Хочется мне задумку свою испробовать все-таки. А коли выйдет — будет для нашей семьи постоянный прибыток. Не одной же саблей кормиться.

Дед прищурился.

— Вот это уже похоже на дело, — буркнул он. — Только людям правильным сады поручить надо, а то народ нынче разный.

— Понял, — кивнул я. — Думаю, тут с Гаврилой Трофимовичем посоветоваться нужно.

Я посидел, еще раз все обдумал и признал, что выход и правда не самый плохой. За последние полгода меня то в Ставрополь выдергивали, то в Пятигорск, то в горы. Да и здесь, по округе, дел хватало. И то, что я пока в Войске не пишусь, меня от этого вовсе не спасало. Ну и натура у меня, чего уж, беспокойная — сам себе на пятую точку приключений найду всегда.

Если уж мы хотим не просто землей «владеть» по праву, хоть и временному, а прибыток с нее получать, разумнее всего и правда: отдать ее в надежные руки, а самим заняться тем, с чем можем сладить.

Займемся изготовлением продукта с высокой добавочной стоимостью. А именно пастилы и перегонкой. Что-то вроде шнапса делать можно, да и настоек разных. Ну и спирт для медицины. Конечно, по возрасту мне дегустировать не положено, но и это как-нибудь обойдем. Зато если выйдет, то будет нашей семье постоянный доход.

Еще нельзя забывать про науку от Березина. Яков Михалыч весной точно сядет мне на шею — и не слезет, пока на подкорку знания не вобьет. А еще есть Феофанович. Его науку тоже постигать надо — и ни конца ей, ни края.

С этими мыслями я уже собрался было отправиться спать, но вспомнил, что еще одну вещь хотел деду показать.

Тогда, на выселках Студеного, я на стеллаже нашел две казачьи шашки и не удержался. Чутье подсказало: брать надо, а потом уж искать, кому они могли принадлежать. Оружие сразу видно — непростое, может быть и родовое. Мало ли как оно к тем варнакам попало, авось через несколько рук прошло, но хозяевам, или хоть наследникам, вернуть попытаться нужно.

— Дедушка, у меня к тебе еще вопрос имеется, — сказал я.

Дед прищурился.

— Чего, Гриша? — буркнул он. — Неужто опять куда собрался?

— Да не… — усмехнулся я. — Пока, кажись, нужды такой не имеется. И надеюсь, долго еще не будет.

— Ага, чья бы корова мычала, — хмыкнул дед. — Сказывай, чего хотел.

Я сходил к себе в комнату и положил на стол перед стариком обе шашки.

— Когда в схроне у Студеного был, — начал я, — взял трофеями вот эти две казачьи шашки. И показались они мне… странными.

Дед сразу насторожился.

— Чем?

— Рукоятью, — ответил я. — И ножнами. Там работа непростая. Ну и видно: боевое это старое оружие, а не для балов каких. Насечка, глянь, какая интересная, будто знак. И еще… на клинке, ближе к пяте, клеймо. Чую, дед, родовые это шашки. А коли так — надо бы вызнать кому принадлежали, и детям бывших владельцев передать. В то, что сами они живы, мне с трудом верится, — пожал я плечами.

— Это ты верно говоришь, — сказал дед, разглядывая оружие. — Такую с казака только с мертвого снять можно.

Он провел ладонью по рукояти, вытащил клинок из ножен, внимательно осмотрел. Потом то же самое проделал со второй. Вгляделся в клеймо, что я заметил, и вдруг резко выдохнул.

— Где ты говоришь их взял? — закашлялся он.

— У Студеного, — ответил я. — В схроне. На стеллаже лежали, там много всего было: и сабли, и кинжалы. Но вот эти два клинка я почему-то обойти не смог. А то в полицию попадут, да к какому нечистому на руку — так и пропасть могут.

Дед поднял на меня взгляд.

— Ну что, дед, узнал чего? — спросил я.

Он снова вернулся к разглядыванию.

— Погоди, — сказал он наконец. — Погоди, Гриша… дай-ка я их к свету поверну.

— Это… — начал он и замолчал.

Пальцы у него чуть дрогнули. Он снова перевел взгляд на оружие и прикрыл глаза.

— Дед? — тихо спросил я…