Казачонок 1861. Том 4

Глава 15 Господа историки

Взгляд этого напыщенного дворянина мне сразу не понравился. И эта улыбка — чистый волчий оскал. Я прошел мимо, не ускоряя и не замедляя шаг. Вид сделал, будто мне до них дела нет. Но внутри был собран как никогда: чуйка подсказывала, что явились эти субчики по мою душу.

Краем уха уловил обрывок разговора — говорили вполголоса:

— … атаман выйдет?

— Должен. Мы с рекомендательным письмом.

Рекомендательное письмо, значит. Уже не просто «посмотреть на Волынскую» явились. Сами по себе они тут прав никаких не имеют, без протекции. Очень уж любопытно, кто им это письмо выдал. Если из какого-нибудь гражданского ведомства Ставрополя или Пятигорска — одна история. А вот если от начальства Терского войска — совсем другая.

Я свернул за угол, но далеко не ушел. У калитки соседнего двора остановился, будто снег с сапог отряхнуть. Слышу — дверь в правлении скрипнула, на крыльцо вышел атаман.

— Прошу, господа, — голос Гаврилы Трофимовича. Вежливый, но настороженный. — Проходите.

Двое господ прошли внутрь, и дверь за ними закрылась.

Я постоял еще немного и отправился домой. Чему быть, того не миновать — не стану раньше времени голову забивать. Снег снова мерно заскрипел под сапогами, мимо прогнали корову, прошел мимо трех кумушек, о чем-то секретничающих. Те, поди, уже гадали, по какому такому делу явились господа в нашу станицу.

Зайдя в дом, сразу пошел к себе, только отмахнувшись деду, что чутка позже расскажу, где шлялся. Он, увидев мой задумчивый взгляд и зная мою натуру, угомонился и спокойно дымил свою новую трубочку — ту самую, что мне от Волка трофеем досталась. Дедушка мундштук поменял и теперь этому приобретению шибко рад был.

Я стоял возле своей кровати, а на ней лежали три шашки в ножнах. Одна — та самая, с которой я попал в этот мир летом 1860 года. Вторая — ее копия, что дед мне передал, когда я до станицы добрался. И третья — с клеймом медведя, та, что я забрал в схроне у Студеного.

Что-то подсказывало, причиной появления в станице этих двух господ являются именно эти клинки. Ну да ладно, если и так — скоро узнаем. Я убрал все три в сундук, от греха подальше.

— Что, внук, поди приключилось чего опять? — спросил дед.

— Не знаю, деда, — пожал я плечами. — К атаману сегодня два дворянина явились. Важные такие господа, расфуфыренные. И чуйка подсказывает, что меня может коснуться их интерес.

— Ну, Гриша, это бабка на двое сказала. На кой ты-то им сдался?

— Помнишь графа Жирновского?

— Угу, как не помнить. Ты ж два раза у него в гостях бывал.

— Дык, деда, можно сказать, что и все три. Дважды в усадьбе его под Георгиевском на веревке висеть доводилось, в амбаре, да один раз я наведался в лагерь его, когда они горцам подарочки везли со своими варнаками. Вот крайняя встреча и оказалась смертельно неприятной для графа. А когда я его обыскивал, то нашел вот это.

Достал тот самый конверт, где значилась фамилия Рычихин и лежал довольно четкий рисунок клейма с моей шашки — ну и с шашки рода Туровых, которая теперь нашла законного хозяина.

— Эва оно как! — протянул дед. — Ты пошто про то мне ранее не сказывал?

— Да как-то забыл, деда. Не суди строго, закрутился, — опустил я голову.

— И ты думаешь, что господа энти шашки ищут?

— Да черт их поймет. Может, так, а может, и другое дело какое нарисовалось.

— М-да… — протянул дед, выпуская облако дыма.

Вечером за мной пришли.

Раздался стук в дверь, зашел Никита:

— Здорово вечерял, Григорий, атаман меня за тобой отправил.

— Слава Богу, Никита, еще не садились! Сейчас соберусь — и пойдем. Вон, присядь, чаю попей, согрейся.

— Благодарствую, я на улице тебя обожду.

При мне из оружия были кинжал и револьвер на поясе. Шашки, естественно, брать я не планировал. Даже если эти гаврики их ищут — давать их им не собираюсь.

— С Богом, внучек, — перекрестил меня дедушка, и я вышел из дому.

В правлении было тепло и тихо. Пахло мокрой шерстью. Я глянул и приметил в углу у писаря на вешалке мокрую бурку, которую, видать, сушиться повесили поближе к печи.

— Здорово дневали, Дмитрий Антонович!

— Слава Богу, Григорий. Проходи. Дожидаются тебя у атамана.

Я кивнул и открыл дверь в кабинет Строева.

— Доброго здравия, Гаврила Трофимович. Вечер добрый, господа.

— Добрый, добрый, — крякнул атаман. — Проходи, Григорий. Вот дело такое у нас. У господ тут интерес имеется, и, похоже, он как раз тебя и касается, — при последних словах Строев слегка скривился, давая понять, что отмазать меня от встречи с этими франтами никак не мог.

Мне и так все стало ясно.

Чтобы не дразнить гусей, я не стал, как обычно, усаживаться перед атаманом, а встал почти по стойке «смирно», как того и требовал чин Строева. Не пристало наши с ним доверительные отношения выпячивать, особенно перед заезжими господами.

Высокий дворянин снова улыбнулся — холодной знакомой улыбкой.

— Рад знакомству, — мягко произнес он. — Мы проездом, вот решили справиться об одном интересующем нас вопросе.

— Меня зовут Иннокентий Максимович Рочевский, а это мой коллега, Владимир Арнольдович Шнайдер. Дело в том, что мы по заданию Санкт-Петербургского географического общества занимаемся изучением истории юга европейской части Российской империи. В данный момент речь идет об истории Северного Кавказа и прилегающих территорий. И вот нас интересуют некоторые старинные вещи, представляющие историческую ценность для науки.

— Очень приятно, господа ученые, — кивнул я. — Григорий Прохоров к вашим услугам. Позвольте узнать: я-то какое отношение к истории Кавказа имею? Мне всего-то тринадцать лет от роду. Полагаю, вам лучше у наших стариков справиться, уж они-то многое поведают.

Владимир Арнольдович, услышав мои слова, закашлялся в кулак, а я тем временем продолжил:

— Хотя, вероятно, догадываюсь. Ну а коли так — проблем никаких нет. Все готов вам показать и рассказать. Надеюсь, тайны, которые вам узнать удастся, помогут открыть много нового в истории нашего края.

Рочевский, похоже, не ожидал такого простого разрешения их вопроса. Он так обрадовался, что даже закивал, словно болванчик. Вся его напыщенность мигом куда-то делась.

— Именно, именно! — завелся он. — Молодой человек, ведь не зная своей истории, как мы будем строить наше будущее! Это крайне важно для потомков, да и для ныне живущих полезно будет знания такие получить…

Какое-то время он еще разливался соловьем, я даже нить повествования потерял. Самому так и подмывало добавить строчку: «в то время, когда наши космические корабли бороздят просторы Вселенной…». Но, слава Богу, сдержался. Только улыбку скрыть не успел — атаман заметил.

— Согласен, полностью с вами согласен, — сказал я. — Вам вещи старинные и оружие сюда принести?

— Да-да, несите скорее, молодой человек! — закивал Шнайдер.

— Тогда обождите меня малость, сейчас обернусь, — улыбнулся я.

Вышел из правления и направился домой. Собрал все в сверток и обратно. Точно эти упыри явились не историю изучать. Хотя, может, они и правда ученые, кто их знает. А если так — могли и бумагу с собой такую иметь, что атаман ничего сделать не смог.

— Как быстро! — обрадовались моему приходу гости, едва я переступил порог кабинета.

— Все принес, господа ученые, — искренне улыбнулся я.

Атаман при этих словах закашлялся в кулак. Похоже, думал, что меня уговаривать придется. А я что? Я ничего. Голова на плечах есть.

— Вот, господа, — сказал я и аккуратно положил сверток на стол. — Все оружие здесь. И монеты, как положено. Чтобы вы уж, по совести, все изучить смогли.

Шнайдер подскочил первым. Руки у него слегка дрогнули. Потянулся к бечевке, стал развязывать, но пальцы не слушались: то ли с дороги замерзли, то ли от нетерпения.

Я не стал мучить беднягу. Блеснул кинжал — быстрым движением перерезал веревку. Рочевский даже на шаг отступил при виде стали.

— Ох… осторожнее, — выдохнул он. — Молодой человек…

— Не переживайте, Иннокентий Максимович, — все так же улыбаясь, сказал я. — Это же просто веревка.

Они вдвоем навалились на сверток и развернули холстину. На стол легли старый кремневый пистоль, нож с потемневшей рукоятью, несколько золотых монет.

Рочевский взял пистоль двумя пальцами, мне показалось — чуть брезгливо, — и, поднеся к свету, стал разглядывать.

Шнайдер схватил нож. Взгляд, поначалу восторженный, стал меняться. Опомнился он уже, когда глянул на меня с вопросом в глазах.

— Что же это такое?.. — вытаращился на меня Рочевский.

— Это, — улыбнулся я, — история, Иннокентий Максимович. Настоящая история Кавказа. Представляете, вещи эти больше ста пятидесяти лет своего часа дожидались. А вот теперь возможность их изучить появилась именно у нас. Это открытие, господа, — наигранно подытожил я.

Рочевский держал пистоль, Шнайдер — нож. Они переводили взгляд с предметов на меня, с меня — на атамана, потом снова на стол. Лица у них были как у ребенка, которому обещали конфету в рот положить, а сунули ложку горчицы.

— Но позвольте… — Шнайдер сглотнул. — Молодой человек, а как же шашка?

Я сделал удивленные глаза. Честные-пречестные.

— Так, Владимир Арнольдович, ни про какую шашку я вам и не говорил, — спокойно ответил я. — Вы про вещи старинные спрашивали. Ну и вот — все, что мы в том схроне нашли, здесь. Мы его обыскали, хорошо обыскали. Но шашки там, право дело, не было.

Я выдержал паузу, будто вспоминая.

— Хотя…

На лицах обоих дворян вспыхнула надежда.

— Было еще кое-что, — продолжил я. — Икона была с Георгием Победоносцем. Сейчас она в нашей станичной церкви. Ее батюшка в хороший оклад поставил, как положено. Еще — записка в шкатулке и книга.

Я повернул голову к Строеву:

— Гаврила Трофимович, вы же отправили книгу в Ставрополь?

— Да-да, — закивал атаман, уже понимая мою игру. — Отправил, в Ставрополь. Сразу отправил, с оказией.

После этих слов на лицах дворян мелькнули эмоции — то ли досада, то ли раздражение, то ли злость. Но приятными они точно не были.

А вот Строев, похоже, сдерживал смех. Я видел, как уголок губ у него дернулся. Он даже чуть в сторону окна повернулся.

Я, не сбавляя темпа, продолжал:

— Понимаете, господа, — сказал я, — если вы именно про тот старый схрон с сундуком… ну да, там были: монеты, пистоль, нож, икона, записка на пергаменте, книга в кожаном переплете. Книга, правда, вся ссохлась, застежка прикипела. Мы ее едва открыли, чтобы не повредить. Но Гаврила Трофимович рассудил, что лучше в штаб отправить, чтобы значит люди грамотные разобрались, как с такой стариной быть.

— Молодой человек, — Рочевский посмотрел на меня уже без прежней любезности. — Вы уверены, что ничего больше… не попадалось? Предметы с клеймом нас интересуют. Может быть, птицы или звери какие.

Я пожал плечами:

— Уверен. В том схроне предметов с таким клеймом не было. Я бы точно запомнил. Ну и атаман тоже.

В кабинете повисла пауза. Строев все понял сразу. Он видел, что я не вру. Но еще он понял, к чему прикован интерес господ, и что я своими выкрутасами этот интерес старательно в сторону отвожу.

Рочевский постоял, глядя на стол, потом вдруг поднял глаза на меня:

— Молодой человек, — произнес он уже достаточно жестко. — А могу я взглянуть на ваш кинжал?

Я даже не моргнул.

— Иннокентий Максимович, — спокойно сказал я, — у казаков не принято свое оружие в руки посторонним передавать. Могу показать, что вас интересует.

Он на миг поморщился.

— Будь любезен, — с раздражением выдавил он.

Я вытащил кинжал из ножен. Сталь блеснула в свете лампы.

Рочевский наклонился, осмотрел клинок, коснулся пальцами лезвия. Глазами он явно искал клеймо. Но безрезультатно.

— А где клеймо⁈ — вырвалось у него.

Я чуть приподнял бровь:

— Не знаю. Он мне не говорил.

— Кто не говорил? — тут же спросил он, резко подняв голову.

— Ну… горец, с которого я его снял, — спокойно ответил я. — Трофей это, Иннокентий Максимович. Да и не знаю… мы с ним не гутарили. Может, он и по-русски не умел. Я его быстро убил, — улыбнулся я.

Шнайдер при этих словах чуть вздрогнул. Строев опять кашлянул в кулак.

А Рочевский, видно, решил меня все-таки дожать:

— Нам говорили, — пошел он ва-банк, — что у вас, Григорий, имеется шашка с клеймом сокола!

Я медленно убрал кинжал обратно в ножны, до щелчка.

— Позвольте осведомиться, Иннокентий Максимович, — ровно сказал я, — кто же вам такое сказать-то мог?

Он на миг замялся, дернул губой:

— Кому надо — тот и мог, — фыркнул он, явно не собираясь отвечать.

— Понятно, — кивнул я, будто и не ожидал другого.

Я перевел взгляд на атамана.

— Допустим, — продолжил я все тем же голосом, — есть у меня шашка родовая. От деда досталась. И клеймо там имеется. Вот только к истории Кавказа она отношения не имеет — это история моего рода. И никому постороннему эту шашку даже глядеть не дозволено. Если кто-то ее видел, то только по большой случайности.

Рочевский сжал трость так, что костяшки побелели.

— Вы отказываетесь содействовать науке? — холодно спросил он.

— Я не отказываюсь, — спокойно ответил я. — Я вам уже все показал, что нашли в схроне. Икона — в церкви. Книга — в Ставрополе. Пистоль, нож, монеты — вот они. Это и есть настоящая история, изучайте, господа.

Я чуть наклонил голову:

— А вот шашку мою родовую — увольте. Забрать ее, да и даже поглядеть не выйдет.

Шнайдер заговорил мягко, даже ладони чуть приподнял, будто успокаивая:

— Поймите, Григорий… забирать ее никто не собирается. Нам нужно лишь посмотреть. Изучить клеймо, форму, работу мастера. Исключительно для науки, для описания.

Я чуть усмехнулся:

— Увольте, Владимир Арнольдович, — ровно ответил я. — Никак нельзя. И Гаврила Трофимович в том подтвердит мои слова.

Оба разом обернулись к атаману.

Строев сидел спокойно, посерьезнев лицом. Паузы он выдерживал специально — чтобы господа прочувствовали, кто здесь хозяин.

— Подтверждаю, — сказал он наконец. — Родовым оружием вправе сами казаки распоряжаться. И ежели у Прохоровых так заведено, то их право — решать, как поступить. Скажу лишь, что большинство казаков из старых родов свое оружие, от дедов доставшееся, в руки посторонних ни в жизнь не отдадут.

Рочевский подался вперед:

— Но у нас… — начал он, и голос уже дрожал от раздражения, — у нас есть рекомендательное письмо и поручение. Мы действуем в интересах…

— В интересах кого угодно вы можете действовать, Иннокентий Максимович, — отрезал атаман. — Повторюсь: шашка та родовая, и решение здесь принимает хозяин ее. И ничей приказ на то повлиять не может.

Он слегка привстал, положил ладони на столешницу, чтобы стало ясно — разговор окончен.

— И права у вас нет, господа, сего требовать, — спокойно продолжил Строев. — Даже с рекомендацией от начальника штаба Терского войска.

Я видел, как Рочевский наливается краской. Не привык он, чтобы с ним так разговаривали.

— Вы понимаете, атаман, — процедил он, — что вы здесь творите?

Строев даже бровью не повел.

— Я все понимаю, господин Рочевский, — спокойно ответил он.

Шнайдер нервно кашлянул, глянул на Рочевского, будто прося угомониться. Но Иннокентия Максимовича уже было не остановить.

— Хорошо, — сказал он, сжимая трость. — Мы уйдем, но дело так просто не оставим. И вам на вид поставят ваши выходки!

Он повернулся ко мне и улыбнулся — на этот раз откровенно со злостью:

— А ты, Григорий, подумай хорошенько. Тебе еще расти и служить предстоит.

Отвечать я не стал, даже не моргнул. Пусть думает, что напугал, и катится отсюда с этой мыслью.

Строев сделал шаг к двери и коротко кивнул:

— Проводить вас, господа?

Гости поднялись. Шнайдер еще пытался держать лицо, кивал, бормотал что-то про «сожалеем» и «будем ходатайствовать и наказному атаману Папандопуло». Рочевский молчал, только нервно отстукивал по носку сапога тростью.

Когда дверь за ними закрылась, атаман выдохнул и посмотрел на меня.

— Иди домой, Гриша, — сказал он. — И будь на чеку. Эти так просто не остановятся. Сегодня уж времени нет, но ты мне все расскажешь, чего я не ведаю про интерес господ к шашке твоей, — он снова сел за стол.

— Понял, Гаврила Трофимович. Расскажу, что сам знаю.

— Ворота на ночь закройте сегодня!

Я кивнул и вышел.

После напряженной встречи морозный воздух быстро приводил в норму, пока я шагал домой. В станице то там, то здесь лаяли собаки, пахло дымком от топящихся печей. Вроде бы полное спокойствие. Но напряжение после того, как я впервые увидел улыбку Рочевского, только нарастало. Похоже, это следующий шаг моих неведомых доброжелателей. Одни и те же это люди или разные — большого значения сейчас не имеет. Вот только бдительность повысить требуется непременно.

Дед курил трубку, стоя на крыльце, и встретил меня вопросительным взглядом.

— Ну? — спросил он коротко.

— Ищут, — ответил я. — Требовали шашку нашу родовую показать, а я уперся. Ну и Гаврила Трофимович на защиту мою встал, слава Богу.

Дед перекрестился.

— Похоже, не отстанут… — буркнул он.

— Не, не отстанут, деда, — подтвердил я.

Мы закрыли ворота на засов, проверили окна. Дед велел Машке одной никуда не высовываться. Аленка, услышав распоряжения старика, тоже встревожилась. Аслана я отвел в сторону и объяснил, что надо быть на чеку. По правде, маловероятно, что они сегодня решатся что-то выкинуть — это было бы для них самым глупым решением. Но чем черт не шутит.

Я зашел к себе и снова на кровать положил шашки. Еще раз под светом керосиновой лампы внимательно рассмотрел клеймо на каждой, но ничего нового при этом не обнаружил.

Мы повечеряли и довольно скоро разошлись по своим углам, готовясь ко сну. Я постарался выкинуть этих субчиков из головы. Ничего нового я все равно не надумаю, а чем крутить разные гипотезы — лучше выспаться.

Уснуть было тяжело, но, наконец, стал проваливаться в сон.

И именно в этот момент кто-то тихонько постучал в окно. Я подошел, пытаясь разглядеть, что за чертовщина происходит, и наконец увидел лицо Проньки. Тот махал руками, прося, чтобы я вышел во двор.