Казачонок 1861. Том 4

Глава 18 К ярмарке готовы

— Вы еще кто такие? — набирая властности в голосе, спросил коренастый.

А высокий, с раненой губой, метнулся вправо — туда, где лежало его ружье.

Яков Михалыч поднял свою английскую винтовку, упер приклад в плечо. Ствол смотрел высокому ровно в грудь.

— Стоять, — сказал он спокойно. — Еще шаг — и ляжешь прямо тут.

Высокий замер, но руку все равно упрямо тянул. Кровь с разорванной недавно губы стекала по подбородку.

Я рванул вперед и, ударив сапогом, отбросил ружье подальше, в сугроб, наведя на него ствол револьвера.

Высокий ругнулся и ладонью стер кровь с губы, размазав ее по лицу.

— Тихо, — сказал я.

Коренастый окаменел, глядя то на меня, то на Якова.

— И чего же вы, господа хорошие, так быстро из Волынской рванули? Не дождались своих подельников? — обратился Михалыч к коренастому, не отпуская винтовку.

Тот сглотнул:

— Мы… мимо ехали…

— Мимо, — повторил Яков. — Но должны были бумаги в одной папке забрать, да вот умотали «купцы» ваши раньше времени. Неувязочка вышла?

Коренастый дернулся, глаза забегали, будто выход искал.

— Мы… не знаем ни про какие бумаги, — буркнул он, пытаясь говорить уверенно.

Яков даже не улыбнулся. Только перекинул ремень винтовки через плечо, вынимая револьвер из кобуры.

— Имя, — сказал он.

— Федор Арнаутов, — выдавил коренастый.

— А ты? — Яков кивнул стволом на высокого.

— Павел Шемяка, — сплюнул тот и тут же поморщился.

— Федор Арнаутов, Павел Шемяка, — повторил Яков, будто запоминал. — Откуда?

— Из Ставрополя, — ответил Федор быстрее, чем хотелось бы. — Мы… не при делах.

— При каких делах? — спокойно уточнил Яков. — Уж не с Мишей ли Колесом дела ваши?

Федор зло зыркнул.

— Нечего глазами стрелять, — сказал я ему. — Что в той папке?

Арнаутов лишь поморщился, и я по его виду понял, что он не из варнаков. Одет прилично, держится сдержанно, манера разговора другая. Значит, дело серьезное. И что-то мне подсказывало: оно уже касается одного штабс-капитана, которого я бы с удовольствием еще хотя бы пару месяцев не встречал. Нет, относился я к нему хорошо, но встречи наши каждый раз заканчивались каким-нибудь геморроем.

И мне все это сразу не понравилось. Я отвел Якова чуть в сторону, так, чтобы эти двое не слышали.

— Михалыч, — сказал я тихо. — Тут, похоже, не просто варнаки. Эти двое, чую, к разбою не относятся, а скорее к делам Афанасьева больше отношение имеют. Все, конечно, понятно станет, если в ту папку глянуть.

Яков прищурился:

— Ты к чему ведешь, Гришка?

— К тому, что надо их в станицу везти, — ответил я. — Пускай Гаврила Трофимыч разбирается и поспрошает. Нам с тобой эти тайны на шею вешать ни к чему. Я как только в подобное влезу — так потом огребаю всякий раз.

Я помолчал секунду и уже без шуток добавил:

— Хоть бы до лета без вот этого всего прожить, — покрутил я рукой в воздухе. — А там видно будет.

Михалыч соображал быстро. Поразмыслив, кликнул Трошина:

— Олег! Сюда!

Трошин появился, ведя в поводу трех лошадей.

Мы быстро связали обоих, обыскали, изъяв два револьвера и то самое ружье, что в снегу дожидалось. И, усадив их на коней, двинули в Волынскую.

В обратную сторону мы уже не гнали. Не было смысла загонять лошадей, да и пленники в спешке могли свалиться, шею сломать — а тогда зачем это все?

Шли рысью, иногда шагом, и к Волынской подошли ближе к шести. Стемнеть еще не успело, но смеркаться уже начинало. Здорово, что успели обернуться засветло.

Арнаутова с Шемякой сдали атаману Строеву, сразу проводив обоих в холодную.

Строев выслушал короткий доклад Михалыча, лишь вздохнул, когда понял, что дело, похоже, серьезнее, раз нитки тянутся в Ставрополь. Что было в папке, он нам не рассказывал, а мы и не просили.

— Добре, — сказал он наконец. — Благодарю за службу. Дальше, думаю, и без вас управимся. Если, конечно, Григорий опять чего не учудит. Ступайте отдыхать.

Мы распрощались с атаманом и уже выходили, когда он меня окликнул:

— Григорий, поутру у меня будь, про дуван твой поговорим, что с тех купцов ряженых взял.

Я только кивнул и вышел из правления вместе с Яковом, с облегчением вдохнув свежий воздух.

Домой я дошел почти в темноте. Звездочку вел под уздцы, она фыркала и косила на меня, будто сообщая, что тоже устала. Во дворе меня встретил дед, я было начал рассказывать, но он меня остановил:

— Потом, Гриша. Ступай в баню, погрейся, пока жар там добрый. Мы с Асланом уже сходили. А потом и погуторим спокойно.

Аслан тоже вышел, перехватил у меня Звездочку.

— Сам ее обихожу, — сказал он.

— Сразу ступай, — буркнул дед мне, когда я направился в дом. — Алена, исподнее чистое принесет, я кликну.

— Добре, дед, — не стал я спорить.

Разделся быстро, забрался на полок, расправляя плечи. С удовольствием вдохнул горячий воздух. После ночевки на земле, да еще зимой — лучше и не придумаешь. Я как раз потянулся к распаренному в лохани венику, как дверь скрипнула — в предбаннике кто-то завозился. И уже скоро в парную отворилась дверь, и ко мне ввалился Михалыч.

— Ну что, Гриша, — расплылся он в улыбке, — шею тебе, говоришь, намылить?

Я аж хохотнул:

— Заходи, господин урядник. Только тебя и ждал, аж соскучился — мочи нету!

— Вот ты шельмец, — буркнул он, опрокидывая ковшик воды на камни.

Яков сел рядом и, отдуваясь после парения, глянул на меня:

— Ну? — спросил он. — Что думаешь?

— Про что ты, Михалыч?

— Про все это, — махнул он рукой. — Про Арнаутова, про Шемяку, про папку эту.

Я пожал плечами.

Яков помолчал немного, вздохнул:

— Строев так ничего и не сказал, что там за дела в этих бумагах.

— И правильно, что не сказал, — ответил я. — Меньше знаешь, Яков Михалыч, крепче спишь.

Он хмыкнул.

— Да и мне особо дела нет, коли разберется Гаврила Трофимович без нас, — продолжил я. — Он, наверное, этих супостатов на днях в Пятигорск отправит, а может, и в Ставрополь.

Я откинулся спиной на бревна.

— Яков Михалыч, — сказал я медленно. — Думается мне, папка эта и купцы ряженые — не совсем одно и то же дело.

Он приподнял бровь:

— С чего так решил?

— Потому что «купцы» шли за мной. Им даже не я был нужен, а шашка моя. Они ведь, кажись, не знают, что у меня две таких, — улыбнулся я. — Вот их, похоже, и нанял Рочевский через Мишу Колесо, чтобы ему пусто было. А Колесо этот, видать, за любую работу хватается, коли деньгу платят. Вот и взялся еще одно дело провернуть — с передачей тех документов. Ну и оказия с этими ряжеными купцами подвернулась, он и решил разом оба дела обстряпать.

— Вот только ума не приложу, — продолжил я, — ежели Арнаутов с Шемякой через Пятигорск ехали, то на кой-черт им было именно здесь эту папку передавать. Могли бы и по дороге заехать да забрать. Одна загадка на другой, не пойму хоть тресни.

— Угу, — буркнул Яков. — Похоже на то.

Я плеснул еще воды на камни, густой пар разошелся по бане.

— Не хотелось бы лезть в это дело с документами, — сказал я, — а там уж как пойдет. Глядишь, и без нас все сладят. Но вот то, что Колесо отправил варнаков за моей головой, — это уже пропустить не выйдет.

Яков посмотрел прямо:

— Думаешь, он не угомонится?

— Думаю, ему до меня особого дела нет, разве что за Студеного решит мстить. Но ведь дело в другом. Люди, которые ему платят и снаряжают этих варнаков, чтобы те правдоподобно купцов изображали, вот они не угомонятся. Шашка им больно нужна моя, понимаешь?

Яков кивнул.

— Вон, — продолжил я, — даже каких-то ученых привлечь умудрились, да еще из штаба войска рекомендательное письмо взяли. Для такого дела связи надо иметь немалые. Раз уж они столько сил потратили, то, думается, дальше только напор увеличивать будут.

— По всему выходит, Михалыч, — добавил я, — опять придется наведаться. Уже на новую малину, а не ждать, пока они сами ко мне придут или с родными что сделают. Да и деловых в Пятигорске зачистили знатно, думаю, сейчас они там сидят, как мыши под веником. Ну и атаман Клюев из Горячеводской подмогнет мне при надобности.

Яков тяжело вздохнул. Обдумывал все, но ругаться или возражать не стал.

Мы с Яковом и Захаром с утра разбирали трофеи да подводили итог. Писарь Дмитрий Гудка вел записи и прикидывал цену всего добытого. Когда составили общий список, позвали атамана Строева и передали ему перечень дувана с ряженых купцов.

— Ну-ка, Гриша, — пробасил Гаврила Трофимович, — что тут у нас? — и вгляделся в приличный список.

А там были: отрезы ткани, сахар, чай, табак, свечи, крупа, сухари, ножи складные… И сам возок, вполне добротный.

— Ну вот как-то так, — кивнул я.

Яков Михалыч хмыкнул:

— Да, казачонок, тебя одного отпускать нельзя. Надо с тобой всегда отрядом выступать — так хоть и остальные казаки с прибытком будут. А тут ты, выходит, один все обстряпал.

— Выходит так, — согласился я. — Но я разве за дуваном шел? Лишь бы эти супостаты на семью мою руку не вздумали поднять. Да и долю малую надо казакам, что поспешили на выручку мне с тобой, выделить. Там ведь вас десяток был — вот и поделюсь чутка.

Атаман поднял руку:

— Четверть в станичную казну отойдет, а коли ты с казаками, что на помощь поспели, поделиться хочешь — дело доброе, сам и решай.

Строев прикинул в уме, потом кивнул писарю:

— Ты посчитал, Дмитрий? На какую сумму товар выходит?

— Товаром выходит на двадцать два рубля серебром, не больше, — ответил Гудка. — Возок — штука ладная, рублей сорок можно ставить, самое малое. Ну и лошади две — они рублей по тридцать. Я уж оформил, как положено.

Строев еще раз пробежался по списку:

— Выходит, Гриша, сто двадцать два рубля. В казну станичную уходит тридцать.

Я кивнул. Нормально.

— Возок, — он ткнул пальцем, — хочешь — забирай себе, коли понравился. Добрый, долго прослужит.

Прикинули и так, и этак, что мне деньгами положено девяносто два рубля. В итоге я забрал возок и мерина. Якову из суммы дал десять рублей, чтобы по рублю на брата поделил. Они, по сути, и не воевали вовсе, но уважить надо.

В итоге осталось у меня двенадцать, которые я решил забрать товаром. Чай, табак, сахар, крупа, свечи, сухари, да один отрез хорошей шерсти Олег помог загрузить в новое транспортное средство. Выглядел возок, будто с ярмарки еду.

А с лошадью решил, чтобы не морочиться и новую кобылу к упряжке не приучать. Мои-то Звездочка и Ласточка верховые, если какую и запрягать — время уйдет, а тут этот мерин уже к возку приучен, да и довольно крепкий, как я поглядел.

Писарь Гудка все это время выводил что-то в своей тетрадке.

Атаман, оглядев список и нас, сказал:

— Оружие, что с них взял, себе оставляй, — махнул рукой. — Чего было-то хоть?

Я чуть повел плечом:

— Два ружья, штуцер один неплохой. Все дульнозарядное. А из короткого — два Кольта капсюльных, вона такие же, как у Якова Михалыча. Ну и еще две заточки, да стилет. Все у меня дома лежит.

— Добре, с этим ясно.

Писарь Гудка, не поднимая головы, сухо вставил:

— А по двум, что вчера к ночи с тракта привезли… Арнаутов да Шемяка. Там, помимо ножей, оружие огнестрельное было. Так что вам троим причитается по доле.

Яков Михалыч повернул голову:

— Это ты к чему, Дмитро?

— К тому, вот держите, — и он протянул Якову две кобуры с револьверами и ружье в чехле. — Сами меж собой поделите.

Я подошел ближе, оглядел.

Ружье — двустволка, добротная, хоть и не новая.

Один револьвер — Лефоше, шпилечный, рукоять темная, потертая. Знакомая штукенция. Второй — капсюльный «Кольт», у меня таких уже несколько скопилось.

— Ну? — Яков Михалыч глянул на нас с Олегом. — Кому что?

Олег сразу уставился на «Кольт». Глаза загорелись, как у пацана:

— Мне бы… этот, — даже голос понизил, чутка замявшись.

Я усмехнулся:

— Бери, у меня уже есть револьверы добрые. Да и такие же точно я вчера с ряженых снял.

Яков хмыкнул, поднял чехол:

— А я двустволку заберу, лишней не будет. А вот с французским этим пистолем тогда тебе возиться, Гриша! — хохотнул он.

— Добре, — ответил я, — продам в Пятигорске, мне он и вправду без надобности, припасы к нему редкие, да больно дорогие.

Строев на это только махнул рукой:

— Разобрались. Теперь — по домам. И, — он задержал на мне взгляд, поднял кулак, покровительственно погрозив, — гляди у меня, Гриша!

— Будет сделано, господин атаман! — шутливо встал я по стойке «смирно».

Михалыч с Олегом расхохотались, да и Гудка улыбнулся, не удержавшись.

Я оглядел возок, освобожденный от ценностей, проверил запряженного мерина, которого, как оказалось, звали Мерлин. Это я специально сходил да у ряженых купцов вызнал, чтобы животина отзывалась. А когда узнал, сам расхохотался. Почему именно Мерлин — они ответить не смогли, им он уже с таким именем достался.

— Ну что, великий волшебник, поехали! — направил я возок в сторону дома. — Будем тебя знакомить с подругами, и не фыркай так, не доведется тебе их попортить! — хохотнул, улыбаясь, радуясь, что хоть на какое-то время меня оставят в покое.

Неделя после всей этой круговерти прошла непривычно тихо. Будто невидимая рука сверху удерживала Мишку Колесо, а главное — моих неизвестных недругов — от поползновений в мою сторону. Хотя, конечно, я прекрасно понимал, что это временное затишье, но и ему был искренне рад. Раз уж довелось жить на фронтире империи и постоянно влезать в разные приключения, которые ко мне липли как банный лист к причинному месту, нужно учиться ловить каждое мгновение спокойствия.

Жили обычной жизнью, занимались хозяйством, по утрам тренировались с Асланом и Пронькой. Три раза успел вырваться на выселки к Семену Феофановичу. Он, как всегда, слегка пожурил меня за прогулы, но, видать, уже привык и песочил больше для проформы.

— Ну что, Григорий, — прищурился Туров. — Вижу, сказать что-то хочешь, — заметил он, когда мы присели чайку с медом попить после тренировки.

— Дело такое, Семен Феофанович… — вздохнул я. — Черт его знает, но шашки наши опять кому-то покою не дают. И люди те, похоже, высоко сидят, даже дотянуться до них непросто. Это уже давно понятно, что они разыскивают старые клинки с клеймом зверей. И вот каким-то образом прознали, будто у меня такая шашка имеется. Благо хоть не ведают, что у меня две одинаковые с соколом, и одна с медведем.

— Хотя, — продолжил я, — про то, что у Студеного в схроне пропали шашки с косолапым да с соколом, что я тебе принес, они вполне уже могут понять. А там и раскопать, кто обыскивал схрон, да покумекать не трудно. В общем, Семен Феофанович, ты тоже будь осторожен.

Я глотнул чаю.

— Эти ироды на розыски, похоже, денег никаких не жалеют. Вон и ученых наняли, и варнаков в купцов обрядили, потратившись нехило.

— Да, Гриша, — почесал Туров подбородок. — И задал ты задачку. Мне-то что переживать? Я тут один, в углу медвежьем, можно сказать. Да и не знают они, что одна пропавшая у варнаков шашка моя родовая. Ты же никому, окромя деда, ее не показывал?

— Нет, конечно, — покачал я головой. — Зачем же. Никому. Да и с медведем, как все закрутилось, я до поры прибрал.

Этот вопрос повис в воздухе: ни Туров, ни я ответа на него пока дать не могли.

А вот изменения в тренировках наших после обретения Семеном Феофановичем своей шашки были налицо. Раньше бывало: один-два раза из десяти я его все-таки «цеплял» мастера и хотя бы условно мог считаться победителем схватки. Теперь — нет.

Как только Семен Феофанович взял в руки шашку своего отца, он заметно ускорился. Как и мне мои давали неизмеримое пока для меня ускорение, так и его клинок порхал невероятно шустро, рассекая воздух. Преимущества по «клинкам» у меня перед ним больше не было, и на результат схватки теперь влияло лишь мастерство. А в нем я Турову пока во многом уступал.

Бой каждый раз шел на больших скоростях. Я прогрессировал на глазах, но до своего учителя мне еще было далеко. И все же по его ухмылкам я видел: Семен Феофанович доволен моими результатами.

И вот сегодня, когда мы вечеряли, Алена вдруг спросила:

— Гриша, я намедни у Пелагеи Колотовой была, дак она мне про ярмарку в Пятигорске сказывала, что на скоро будет. Может, съездим, а? — и так захлопала ресницами, что я понял: отказать не смогу.

Ну и Машка, егоза эдакая, ей вторила:

— Ура, мы на ярманку едем! Ура! Деда Игнат, слыхал ли⁈

Мы от такого номера этой юной актрисы расхохотались с Асланом и дедом, да и Аленка тоже подхватила. В общем, по итогу решили собираться в Пятигорск. Ну а что — и вправду девчата из Волынской не выезжали. Да и летом путь сюда у них был сопряжен с такими испытаниями, о которых лучше лишний раз не вспоминать.

А там, на прошлом месте жительства, в Воронежской губернии, что они видели, будучи крепостными? Да, пожалуй, только работу. Радость была одна: чтобы на столе было что пожевать, да чтобы никто, не дай Бог, в семье не заболел.

Я заодно решил распродать свои трофеи, коих уже набралось немало. Дома оставался один дедушка, а мы все отправлялись в город. Аслан будет править Мерлином, который потянет возок. Ох уж эти варнаки — откуда они это имя из британских легенд выкопали? Ну да и черт с ним. Просто каждый раз, как его так называю, перед глазами встает старик в балахоне с седой бородой.

Выдвинулись в Пятигорск мы в четверг 14 февраля на рассвете. Дорога была хорошо укатана, снег последнюю неделю не валил, поэтому ехать было одно удовольствие. Аслан сидел на облучке и правил Мерлином, который легко тянул возок.

Алена сидела с Машкой, словно барыни. Сверху их прикрывал тент. Под ноги и под попу они подложили овчинные шкуры, а сверху укутались платками и еще одной овчиной. Я, ведя Звездочку рядом, поглядывал на девчат с улыбкой.

Хана то и дело выпускал разведать путь впереди. Уж больно часто что-то приключалось на этой дороге — сейчас не хотелось попасть в очередную историю.

— Гриша, — высунула Машка голову из возка, — а почему Пятигорск так называется?

— Потому что там гор пять, — сказал я.

— А если бы было шесть, то, как тогда? Шестигорск, что ли?

Алена и Аслан задорно расхохотались.

— Ну вот, — ответил я, — будем подъезжать — станешь считать. Коли шесть насчитаешь — значит, придется опять тебя до пяти считать учить.

— Это как? — не отставала Машка.

— А вот так! Гляди не выпади из возка, — сказал я. — А то возок на кочке подпрыгнет, ты в снег вывалишься, а мы и не заметим. Кто горы тогда считать станет?

Машка, испугавшись такого расклада, юркнула под бок к мамке. Но выдержки ей надолго не хватило.

— Гриша, а почему у Мерлина имя такое? — спросила она, глядя на мерина.

— Не знаю, Машенька, прежние хозяева ему такое дали. Но знаю, что в одной далекой стране, Англии, давным-давно, почитай тысячу лет назад, жил один волшебник. И звали его, как думаешь?

— Мерлин? — спросила Маша, округлив глаза.

— Угу, так и звали.

— А где он сейчас, тот волшебник? — не унималась девочка.

— Ну, а кто ж теперь знает, — улыбнулся я. — Может, уже и помер, а может, раз он волшебник, живет где-то, да волшебство свое творит.

— Эх, вот бы я тоже была волшебницей! — мечтательно выдохнула Машка. — Я бы тогда всем-всем детям, и Оле, и Тиме, и даже Петьке косоглазому — всем-всем по леденцу на палочке наворожила!

Вот так мы и двигались — под незамысловатые вопросы одной маленькой почемучки, которая была полна эмоций от того, что едет «на янмарку», как она деду объясняла.

Дорога шла меж холмов. Солнце поднялось, но тепла пока давало немного, зато настроения добавляло — и то хлеб. В основном снег был хорошо укатан, правда, изредка встречались каменистые прогалины, которые приходилось, чутка поднапрягшись, преодолевать.

Одним днем мы в Пятигорск не успевали, поэтому и гнать не стали, заранее рассчитывая сделать остановку. Ее устроили недалеко от тракта, в низине. Помнится, здесь неподалеку я с купцом Арамом Гукасяном познакомился, тогда еще волков пострелять пришлось. Он ведь звал меня попроведать, а я за полгода так и не сподобился. Кажись, коврами торговал — найти его легко можно. Надо при случае навестить.

Аслан стал обихаживать Мерлина и Звездочку, проверял, как возок держит дорогу. Алена достала узелки с провизией, приготовленной еще дома, а Машка беззаботно крутилась рядом, собирая хворост — благо его тут было в достатке.

Я поставил палатку с печкой и затопил ее, развел огонь в открытом очаге. Здесь он камнями обложен — видно, путники часто останавливаются, даже чурбаки, чтобы присесть имелись.

Очень быстро Аленка разогрела готовые щи, что мы привезли с собой в глиняном горшке. Я раскочегарил наш небольшой походный самовар, который достался мне трофеем от Студеного. Мы сидели и разглядывали ясное звездное небо с кружками горячего чая. Машка, как всегда, задавала вопросы, а я рассказывал все, что знал о созвездиях. Аслан и Алена тоже слушали с удовольствием, удивляясь новому.

Алена, глядя на согревающее нас пламя костра, вдруг вспомнила:

— Гриша… а помнишь, на Рождество ты пел? Спой еще. Тут так… хорошо.

Я хотел отмахнуться, но увидел ее взгляд и решил, что и правда сейчас песня лишней не будет. Вздохнул, подкинул в костер ветку и затянул:

Под ольхой задремал есаул молоденький,

Приклонил голову к доброму седлу.

Не буди казака, ваше благородие,

Он во сне видит дом, мамку да ветлу.

Он во сне видит Дон, да лампасы дедовы,

Да братьев-баловней, оседлавших тын,

Да сестрицу свою, девку дюже вредную,

От которой мальцом удирал в кусты.

А на окне наличники,

Гуляй да пой, станичники,

Черны глаза в окошке том,

Гуляй да пой, казачий Дон.

Алена улыбнулась и опустила глаза. Аслан застыл, слушая с придыханием, слегка ее обняв. Машка ловила каждое слово, пытаясь подпевать в припеве. Казалось, даже наш волшебник Мерлин перестал жевать и фыркать, повернув голову к Звездочке.

И, от души выводя эту, так любимую мною песню Розенбаума, глядя на звезды и пламя костра, я был готов хоть в лепешку разбиться, лишь бы в моей новой семье все было хорошо.