Казачонок 1861. Том 4

Глава 13 Выученики Прохорова

Дед поднял на меня глаза и начал говорить.

— Ты, Гришка, сам того не ведаешь, что мне сейчас дал, — тихо сказал он. — Я потому к свету и потянулся, чтобы убедиться, не обознался ли. Ну-ка неси керосинку ближе.

Я сходил к себе в комнату, принес еще одну лампу, чтобы света было достаточно, быстро зажег и поставил на стол.

Дед пальцами провел по ножнам, осторожно вытащил клинок. Сталь вновь блеснула в свете лампы.

— Гляди сюда, — дед поднес шашку ближе к свету и ткнул пальцем у самой пяты. — Видишь?

Я прищурился. Маленькое клеймо, почти незаметное, если не знать, куда смотреть. Я и раньше видел, что оно там есть, но вот так близко, честно говоря, и не разглядывал, что именно на нем изображено.

— Сокол… — выдохнул я.

Дед кивнул.

— Он самый, внучек. Это знак нашего рода, Гриша, а не просто клеймо мастера, — дед перевел взгляд на меня. — Помнишь, я тебе рассказывал про Алексея Прохорова? Про Полтаву?

Я кивнул. Такое не забудешь.

— Так вот, пращур наш мастером обоерукого боя был. И надо сказать, каких еще поискать. Слышал я, что он одними лишь шашками вокруг себя кокон создавал, будто стену непреодолимую. И даже пулей его взять было ой как непросто, — дед глотнул остывший чай, прокашлялся и продолжил:

— Было у него несколько выучеников, что сызмальства по пятам за ним ходили. Дед мой, да и отец, царствие небесное, — старик перекрестился, — говаривали, что выученики те мастерами обоерукими стали и своих детей потом обучали. Так вот, Алексей Прохоров шашки своим выученикам заказывал у одного мастера и клеймо на них ставил.

— И что, дедушка, — не удержался я, — неужто шашка тебе такая встречалась?

— В том-то и дело, Гриша, — дед вздохнул, — прямо вот эту шашку доводилось мне видеть, когда я малой совсем был. Сейчас уж точно не скажу, то ли семь, то ли девять годков тогда мне стукнуло. К деду моему пришел казак, мастер обоерукий. А был он потомком одного из выучеников Алексея Прохорова. Может, внуком, а может, правнуком, но в их роду наука боя, от дедов к внукам переходила. И сохраняли они ее.

— И что, куда делся тот мастер? — с немалым удивлением спросил я.

— Так никуда он не делся, Гриша! Остался в Волынской жить, жену из местных взял. И сыну своему первенцу науку ту передавать стал.

— Так, так, так… — на автомате выдал я, с нетерпением ожидая продолжения.

— Вот тебе и «так, так, так», — крякнул дед. — Как думаешь, как сына его звали? — прищурился он.

— Деда, не томи, расскажи уже!

— Вот тебе и «не томи»! Будто ты много в округе мастеров, обеими руками владеющих, знаешь, дурья твоя башка! — хохотнул он. — Семен звали его сынишку! Меня он как раз годков на десять — двенадцать помладше. А батю его Феофан звали! — дед расплылся в улыбке.

— Туров? — я округлил глаза.

— Дык, а я о чем! Семен Феофанович Туров и есть потомок одного из выучеников Алексея Прохорова, пращура нашего!

— Во дела… — я почти присвистнул.

— А как шашка-то эта из рода Туровых ушла?

— Так-то не велика наука. Погиб Феофан Туров. В те времена резались много. Ну и не в одной войне он участие принимал. Тогда и с горцами, как сейчас, но даже шибче бились, и с турком, и с персом. Я уж точно не скажу сейчас, где и как он погиб, но знаю, что из одного похода он не вернулся, и шашка вот эта, — дед поднял ее в руках, — тогда из рода Туровых ушла бесследно. А теперь видишь — вот она, — дед улыбнулся.

История эта меня поразила каким-то невероятным стечением обстоятельств. Как могло все так совпасть — ума не приложу. Но гадать о том сейчас, по сути, и не след.

Я прямо сейчас прокрутил в голове те слова, что Феофанович говорил про мои шашки, вздыхая. Вспомнил, как он не раз на них смотрел, внимательно изучая каждую отметину и деталь — от клинка до ножен.

Выходит, все дело в том, что он узнал похожее клеймо, да и внешне эта шашка вправду на мои клинки походила. Вот он еще с малолетства и запомнил оружие отца.

— А сейчас Ермак на выселках уже не один десяток лет живет. Семен Феофанович же — отпетый. Знаешь ли ты про то?

— Погоди, дед, почему же Ермак, и почему отпетый? Ничего не пойму.

Дед покашлял, улыбнулся:

— Ну-ка чайку мне согрей ешо. Глядишь, и поведаю!

Я быстро вынес во двор маленький самовар с водой — тот самый, что, как и шашка, после посещения схрона Студеного у меня в закромах очутился. Пока кипятил воду, размышлял об этой истории. Получается, науку боя перенял Семен Феофанович от предков своих. А они в свою очередь обучились у выученика Алексея Прохорова. Выходит, умение то обратно в наш род возвращается вот таким замысловатым образом.

Странно, что сам Феофанович об этом не обмолвился. Хотя как-то он поминал добрым словом Алексея Прохорова, но тогда в детали не вдавался. Зато он неустанно твердил, чтобы шашки родовые я берег пуще всего.

Надо у деда вызнать, почему он Феофановича отпетым назвал, да еще и Ермаком. Причем тут мастер боя из станицы на Кавказе и легендарный Ермак Тимофеевич? С этими мыслями я подхватил пыхтящий самовар и понес в дом.

— Добре, — дед взял в руку кружку с крепко заваренным чаем.

— Ну, дед, поведаешь, чего обещал?

Он, никуда не торопясь, отпил из кружки, прокашлялся и начал:

— Отпетыми, Гриша, тех казаков называли, которых живых отпели. Бывало такое, когда задание больно сложное брату нашему выпадало. И всем понятно было — и командиру, что приказ давал, и самому казаку, — что вернуться с него почти невозможно.

— Смертники, что ли? — спросил я.

— Угу. По существу — да. Отправлялись они на такое дело, понимая, что оно для них последним будет. Но по-другому порой никак нельзя. Надо, к примеру, забраться в лагерь неприятеля и командующего их от жизни избавить. Ну, сам понимаешь, вернуться обратно шансов почти нет. Или в глубоком тылу врага, скажем, что-то сделать. Да много разных случаев на войне, бывало, — он вновь приложился к чаю.

— Так вот, Гриша, тех людей, что уходили, по сути дела, на смерть, батюшка отпевал еще живых, до выхода на задание. Ну а тех, кто волею Господа нашего да благодаря умению своему вернуться смог, потом и называли отпетыми.

— А какое задание, дедушка, Семен Феофанович выполнял?

— А вот этого, внучек, я не ведаю. Можешь у него спросить — коли решит, сам расскажет. Понимаешь, бывают на войне такие задания, о которых никто знать не должен. И расспрашивать не принято. Хотя с тех пор годов уже немало минуло, авось и поведает. Ежели неймется узнать — так его и поспрошай.

— Добре, дедушка. А Ермак-то почему? Я вот про Ермака Тимофеевича только знаю, а Туров почему Ермак?

Дед улыбнулся.

— А потому, Гриша, что Ермак — это как бы и не имя. Ранее так казаков называли, что смерти искали в бою со своим врагом и только в этом жизнь свою видели. Такое бывало, когда, к примеру, погибала вся семья от набега или еще как, а сам казак новой семьи не заводил. Он бросался в самые страшные сечи, рисковал и искал смерти с шашкой наголо. Вот и Семен Феофанович наш тоже Ермак. Правда, врагов, что повинны были в смерти семьи его, он уже давно извел. И так с тех пор и не завел новой. А теперь уж — старость.

Дед глянул на шашку.

— И шашку вот энту ему передать-то и некому будет, разве что выученику своему.

Я еще раз оглядел клинок, который и правда оказался не только непростым, но и имел далекую связь с моим родом. Захотелось прямо сейчас, ночью, на коня вскочить и рвануть на выселки к Турову.

— Чего глядишь — собрался уже? Спать иди, Гриша, все успеется! — сказал мне дед, поймав мой взгляд, устремленный в темное стекло.

— Дед, а со второй-то шашкой чего?

— Ну дык, Гриня, — с этими словами он вытащил ее из ножен и положил рядом. — Это тоже шашка непростая. Да еще и заточка на ней не так, как у нас на Кавказе делают. У нас ведь всю по длине затачивают, до пущей остроты. Потому как здесь в основном в пешем строю рубиться приходится, — он кашлянул.

— А это — степовая заточка. Так точат, ежели для рубки с коня надо. Первая треть от рукояти — почти тупая, середина — клином тупым идет, называют такой «под зубило», и только последняя треть, у самого острия, под бритву выведена. В конном бою, Гриша, острием бьют. Середина «клином» нужна, чтобы по воину в доспехах работать, но нынче железо воины не таскают на себе. И такими шашками в основном степовые казаки на Яике да Дону пользуются. Наши так не точат.

— Она тоже ведь кому-то принадлежала? — спросил я.

— Ну а то, как же, конечно! Только вот про ее историю ничего не поведаю. И клейма такого ранее не видывал, Гриша. Вот оно, — он внимательно разглядел небольшое клеймо, — гляди, и это клеймо непростое. Не видывал таких. Животное какое-то. Старое оно, не разберешь — то ли медведь, то ли волк.

Я сам внимательно осмотрел оружие и подтвердил догадку деда:

— Косолапый, похоже, тут, дедушка.

— Давай, убирай оружие да спать иди. И так мы с тобой припозднились, — заключил дед.

Я, покормив Хана, стал вспоминать все, о чем сегодня удалось от деда узнать, и, размышляя об этом, вспомнил одну примечательную фамилию. Рычихин, кажись. Тот самый человек, что поисками оружия с клеймом, как у меня, занимался. А что, если и эта вторая шашка с медведем, и та, что с соколом — были Студеным приготовлены для этого господина Рычихина? Ладно, чего гадать — утро вечера мудренее.

Проснулся я еще затемно. Что-то снилось очень яркое и запоминающееся, будто фильм смотрел или сам участвовал в каких-то боевых действиях. Помню казаков, что сплавлялись по реке, еще что-то — вроде сокол был. Но нет, целую картину так и не смог восстановить. Бывало и раньше: только-только проснешься — кажется, можешь пересказать весь сон, ан нет — куда там.

Печь за ночь остыла, в доме стало свежо. Аленка с утра пораньше за хозяйство взялась — первым делом печку растапливать принялась. Ночью, видать, мороз был крепкий, по крайней мере для этих мест так точно. Стекла в рамах покрылись замысловатым узором, через который теперь пытались пробиться первые лучи солнца.

День начался с тренировки, которые, будучи дома, старался не пропускать. А то пока я по Пятигорскам разным катаюсь, Аслан с Проней вовсю нашу программу гоняют. Джигит по всем направлениям прогрессировал: и при беге не задыхался, и на турнике показывал отличные результаты. Про Проню и говорить нечего: тот понемногу в атлета превращается, пропорционально развитого.

Мне все-таки еще возраста для такого роста мышц, видать, не хватает. Нет, конечно, и у меня результаты есть, но думаю: если бы мне, как Проньке, сейчас лет пятнадцать было, прогресс был бы куда заметнее.

Ну и черт с ним, всему свое время — торопиться бессмысленно. Даст Бог голову свою дурную сохранить выйдет, а все остальное приложится.

Под ногами скрипел промерзший за ночь снег, дыхание выровнялось, мысли постепенно выстраивались в привычный порядок. Тело охотно отзывалось на нагрузку.

После домашних дел я прикинул планы. К Семену Феофановичу съездить надо обязательно, но для начала надо сделать то, о чем думал еще когда с Асланом тащил, словно ишак, волокушу по снегу.

Мясо со вчерашней охоты я еще поутру замариновал, как только проснулся, самым простым способом: соль, лук, специи да немного уксуса. За пару часов оно как раз дошло.

— Чего крутишься, Гриша? — спросил дед, выглядывая во двор. — Железяку опять эту свою вытащил?

— Да, дедушка, что ты разворчался? — улыбнулся я. — Свежатины пожарить захотелось. Вон, — я кивнул на бадью с мясом, — приготовил уже все. Сейчас полешки прогорят — и скоро поснедаем.

— А-а… ты мясо верченое удумал?

— Верченое, крученое, — хохотнул я и спорить не стал.

Мангал я вытащил из-под сарая — тот самый, что летом из Пятигорска привез. Сурен тогда постарался на совесть. Дрова разгорелись отлично, небольшой ветерок с гор только помогал.

Скоро мясо уже шипело на шампурах над углями. Аслан занялся печкой возле сарая, принялся править железо, которое кабан помял. Стучал уверенно, так что звон по двору разносился, будто в колокол на станичной церкви били.

А я переворачивал шампуры, следя, чтобы не подгорело. Запах от мяса пошел одуряющий. Рядом крутилась Машка, то и дело суя свой нос, норовя прижечь его о раскаленные стенки мангала. Хан, само собой, тоже рядом был — сидел на чурке и выпрашивал у меня мясо. От куска маринованного отказался: то ли уксус ему не люб, то ли еще чего.

— Здорово ночевали, Семен Феофанович! — сказал я, отпуская повод.

— Слава Богу! О-о… кто пожаловал, — протянул он и прищурился. — Сам Григорий Прохоров науку постигать явился. И где тебя носило, будь добр, поведай старику.

— Эх, какой же вы старик, — не удержался я и усмехнулся. — Вон как вы меня валяете — хошь в снегу, хошь на земле.

Он хмыкнул, шагнул ближе и, как обычно, хлопнул ладонью по плечу.

— А ты мне тут не ухмыляйся! Я с тебя сполна спрошу за все пропущенное. Гляди, семь потов нынче сойдет, — он улыбнулся. — Пойдем чайку попьем, погуторим, а там и шашкой помашем.

— Да чего там рассказывать, — вздохнул я уже за столом. — В Пятигорск надо было по старым делам. Там, вон, ногу случаем зацепило. По дороге еще двое варнаков, в солдат ряженых, хотели пощипать… Да и охота вчера. Кабан сдуру поклажу помял. Аслан теперь печку походную правит, которую только недавно в Пятигорске мне справили…

— А так, ничего сильно интересного, Семен Феофанович, кроме одного! — я широко улыбнулся.

Туров прищурился еще сильнее, приподняв правую бровь.

— Ну и чего ж ты там приберег, Гриша? — буркнул он.

Я медлить не стал, хоть самому и было волнительно. Подался к лавке у стены, где у меня лежали две шашки, в холстину замотанные. Взял ту, что, по словам деда, роду Туровых принадлежала.

Вытащил клинок из ножен ровно настолько, чтобы место, где клеймо, было легко разглядеть, и так подал Семену Феофановичу.

Туров сначала никаких эмоций не выказал. Но когда взял шашку в руки и глянул на клеймо, на миг замер. Даже головой встряхнул, будто наваждение прогонял.

— Это… — выдохнул он голосом, какого я его еще ни разу не слышал.

Он держал шашку обеими руками аккуратно, будто ребенка. Сначала принялся внимательно изучать ножны, швы, царапины.

— Где… — он поднял на меня взгляд. — Где ты это взял, Гришка?

— У варнаков в Пятигорске. Понял, что шашка эта родовая, и решил, надо попробовать хозяев ее найти. А дед, как увидел, сразу определил, что вам ее показать надобно.

— Это, Григорий, шашка батюшки моего, царствие ему небесное, — перекрестился Туров, — а ему от его деда досталась. Только вот как батя, Феофан Андреевич, из похода не вернулся, так она и пропала с концами.

— Выходит, что не с концами, — ответил я.

Он резко вытащил клинок. Сталь блеснула в свете окна. Туров провел большим пальцем по лезвию.

— Сокол… — прошептал он.

И на миг на его лице мелькнула какая-то детская растерянность. Он медленно сел на лавку.

— Я ее помню, — глухо сказал он. — По вот этой выбоине, — он ткнул ногтем в мелкую отметину у кромки. — Да и клеймо то самое. Тут ошибиться нельзя.

— Слушай сюда, Гриша, — наконец продолжил он. — Батя мой тогда в пластунах служил, под предводительством командующего Отдельным Кавказским корпусом, генерала Алексея Петровича Ермолова. С 1816 года, как он эту должность занял. Поначалу Ермолов на пластунов больших надежд не возлагал, с недоверием относился, даже говаривал, как батя сказывал: мол, «эти и пороху еще не нюхали». Однако, посмотрев на нашего брата в деле, он мнение свое переменил и стал пластунские команды создавать. Вот как раз одной такой и командовал мой отец, Феофан Андреевич Туров. До сотника дослужился, сам принимал участие в самых сложных операциях.

В 1818 году генерал от инфантерии Ермолов распорядился основать крепость Грозная. В то время, Гриша, это было самое горячее место на всем Кавказе. Поставили ее так, чтобы перекрыть вход в Ханкальское ущелье. Место важное, чтобы Северный Кавказ контролировать. И, конечно, горцы с появлением такой твердыни поначалу смириться не могли.

Точно не знаю, да и рассказать было некому, но отец мой с малым числом казаков из своей пластунской команды отправился выполнять какой-то приказ самого Ермолова на территории противника.

Так мне и не удалось узнать, сколько ни пытался, что это за приказ был. Похоже, уже никогда и не выйдет. Но обратно оттуда никто не вернулся. Лишь спустя несколько месяцев до нас весть донесли: будто пропала вся эта команда в горах бесследно. А мне тогда пятнадцать годков было, Гриша.

Он опустил взгляд на клинок.

— И шашка эта, — он поднял ее, — тогда при нем была. Да и не расставался батя с ней никогда. Под левую руку у него тоже шашка имелась, но ту ему по заказу справили, тоже добрая, — он внимательно всмотрелся в клеймо, — а эта — родовая, от деда ему досталась. Игнат Ерофеевич тебе ведь поведал, откуда клеймо энто, с соколом?

— Угу, рассказал дедушка про выучеников Алексея Прохорова.

— Вот! — вздохнул Туров. — Было у него семь выучеников, и каждый слыл крепким мастером, ухватками владел. Двумя клинками мог и пулю остановить. Крепко пращур твой Алексей за ученье их брался. А когда погиб он в 1709 году, пятеро из выучеников его, в живых после того боя оставшиеся, поклялись науку ту детям да внукам своим передавать, чтобы, значит, не забыта была. Разнесло их по разным местам. Дед говаривал, что кто-то на Урал подался, кто-то на Дону осел, кто-то здесь, на Кавказе. Сейчас уж точно не известно.

Как другие своих потомков обучали — мне не ведомо. Но вот меня отец, почитай, с самого малолетства учил. Говаривал, что и ему самому дед так науку ту передавал.

Вот так, Григорий. Помнишь, я сказывал тебе, чтобы ты берег свои шашки родовые? Я клеймо то узнал тогда еще. И тут, — он повернул ко мне шашку, — такое же, только размером меньше.

Отец говорил, что шашка эта нашим предкам не раз жизнь спасала. И будто в бою она себя иначе прочих клинков ведет, — он убрал шашку в ножны, закончив рассказ.

— Семен Феофанович, а вот на эту поглядите, сможете чего сказать? — я подал ему вторую шашку, которую тоже взял из схрона.

Мастер внимательно оглядел ножны, оголил клинок.

— Заточка для конного боя, гляди, Григорий, — показал он.

— Да это я уже понял. С дедом смотрели, он мне тоже так сказал. Там клеймо глянь.

— Ага, медведь здесь, Гриша! А еще, знаешь, я родство какое-то у шашек этих чую. Хоть заточены они под разный бой, но похоже, давным-давно один мастер их делал. И что-то мне подсказывает, что шашка эта, с медведем, тоже одному из выучеников пращура твоего принадлежать могла. Кто его знает, может, не только сокола клеймо он мастеру ставить велел.

Я задумался на какое-то время.

— Ты чего, вьюнош, не уснул чай? — вернул меня к разговору мастер.

— Прости, Семен Феофанович, но, похоже, оружие это кто-то упорно собирает. Мне уже попадались сведения об этом. И если ваши догадки о происхождении верны, то все сходится.

— Да что сходится-то, говори уже!

— Помните, про графа Жирновского вам сказывал? Что делами грязными занимался. Упокоился, в общем, сиятельство на дне одного ущелья. Но перед этим в его документах мне занятная бумажка попалась. Письмо было, с рисунком шашки моей, и отдельно клеймо там начертано. А на конверте значилась фамилия Рычихин. Если я правильно понял, кто-то ищет и собирает оружие, что нам от предков досталось. И не абы какое, а вот это, особое. Возможно, знают они какую-то тайну про него, Семен Феофанович, которая нам пока неведома.

Мастер ничего не ответил. А во мне все больше крепла уверенность, что клинки эти помогут ответить на вопрос: как я очутился в этом времени — и главное, зачем.