Казачонок 1861. Том 4

Глава 3 Слава Богу, ты пришел

Я хоть и был настороже, но этот голос из темноты все равно не слабо напряг. Сначала захотелось рвануть в сторону с линии огня или уйти в перекат. Но, быстро осмыслив ситуацию, я решил поступить по-другому.

Для начала выровнял дыхание и сразу обратился к невидимому противнику:

— А, дяденька, слава Богу добрался! — заговорил я быстрее, как заполошный мальчишка. — Меня дядь Миша Колесо и Трофим прислали, велели до утра непременно добраться. Вон бумагу даже какую-то дали, только читать я не учен. Сказывали, Студеному велено передать, а кто это такой тута — скажут.

Из темноты шагнула коренастая фигура. Сначала я видел только очертания, потом блеснул ствол.

Ружье он держал правильно. Не «для виду», а так, чтобы в один миг довернуть и разрядить в меня.

Если бы было посветлее, он бы легко разглядел мою черкеску с разгрузкой, и номер бы не прошел. Оставалось лишь надеяться, что поверит на слово.

— Чего брешешь! — коротко бросил он, но подошел еще ближе.

Я даже голос сделал тоньше:

— Вот те крест, дяденька… сами поглядите! Зачем мне брехать-то? Я и так чуть не околел, пока сюда добирался. Коли Семка Драчев кому слово дал, так в лепешку расшибусь, да сделаю! Тем более мне Трофим еще полтину обещал, коли справлюсь.

Он остановился в трех шагах.

— Давай бумагу, Семка Драчев, — сказал он уже спокойнее, но ружье не опустил.

— На, дяденька… — я сделал пару шагов ближе и из-за пазухи потащил свернутый пустой лист.

Он наклонился чуть вперед. И в этот момент я ускорился.

Кинжал-бебут появился в руке из моего сундука, заменив бумагу. Одним движением снизу вверх я вогнал лезвие ровно ему под подбородок.

Варнак даже крякнуть не успел. Глаза округлились, рот приоткрылся, воздух вышел коротким сипом. Ружье выпало из рук на снег и глухо ткнулось прикладом.

Он сам, сделав шаг назад, стал заваливаться. Благо рядом был сугроб, я просто направил в него тело, так что шума от падения этого здоровяка не вышло.

Я замер, прислушался.

Со стороны дома звуков не было: ни голосов, ни скрипов двери. Только ветер слегка подвывал, да где-то в конюшне лошадь всхрапнула.

Я поднял ружье и убрал его в свое хранилище. С трупом возиться не стал: темно, времени нет, до утра его все равно не так-то просто найти.

Постоял еще, прислушиваясь, не пойдет ли кто на шум. Один он в секрете был или нет — гадать можно до утра. Вычислить второго в такой темноте можно разве что по щучьему велению. Тепловизоров и прочих чудес у меня, и ни у кого нет, так что работаем как можем.

Я двинулся к дому, через каждые три шага замирал и прислушивался.

Трофим говорил, будто в доме пятеро жить смогут, если потесниться. Но лучше ждать большего их числа, чем опростоволоситься.

Я прикинул, как там все может быть устроено. Скорее всего одно помещение: печь ближе к середине, лавки вдоль стен, стол, сундук да хозяйский угол.

Конюшня и баня стояли поодаль. Я посматривал на них боковым зрением, но в то, что там сейчас сидит зубастый отряд и ждет именно меня, не верил.

Значит, оставалось надеяться, что большая часть тех, кто первого января напал на Афанасьева, уже разбежалась восвояси. А здесь — только ближники Студеного, те, кто при нем постоянно.

Я почуял слабый запах дыма, печь в доме подтапливали даже ночью.

И тут в голове вспыхнули кадры, как полгода назад под Георгиевском нас с Андреем Палычем Жирновский в ловушку заманил. Штабс-капитан тогда в больничке оказался, а я в амбаре графа на веревке очухался. И в тот раз отряд отморозков действовал слаженно.

Это нападение я не видел, но по описанию событий Истоминым это вполне могли быть одни и те же, довольно профессиональные люди. И вот если наемников много, да еще они такие умелые, то дело худо.

Выходит, и в тот, и в этот раз отряд хорошо обученных людей достигает или почти достигает поставленных целей.

Я постоял у угла дома, восстановил дыхание. Затем скользнул вдоль стены и подкрался к двери. Она была закрыта, но не плотно, похоже, держалась на одном крючке. Достал узкий нож, который снял у какого-то татя, и просунул его в щель.

Толкнул дверь плечом и шагнул в сени. Стараясь не издавать ни звука, стал пробираться к двери в хату. По пути запнулся за какую-то деревянную бадью и чуть не навернулся. Было бы весело, если бы из-за этого поднял всех упырей в доме.

Приложился ухом к двери и стал слушать, что за ней происходит. Но за дверью стояла тишина.

Странно вообще, что наткнулся на того ухаря в темноте. Надеюсь, за стенами этого дома он был единственным из бандитов. Тем не менее нельзя исключать, что на поднявшийся шум сюда может подтянуться еще кто-то из другого секрета.

Я ухватился за ручку и потянул на себя. Дверь издала тонкий протяжный скрип, от которого я неслабо напрягся.

— Сеня, ты там ходишь? — сразу раздалось изнутри.

— Угу, — ответил я, стараясь максимально подражать голосу, что слышал в темноте совсем недавно.

Вышло так себе, но деваться было некуда.

Я ступил внутрь. Сразу почувствовал жар от печи, который ударил в лицо после долгого стояния на морозе. В воздухе витал запах дыма, пота, перегара и какого-то варева.

Свет в помещении давала масляная лампа на столе. Она была чуть прикрыта тряпкой и больше походила на ночник. Прямо за этим столом сидел человек спиной ко мне. Это он интересовался, Сеня ли тут ходит по ночам, но разворачиваться так и не удосужился.

Я огляделся по сторонам, особенно держа на контроле стол с сидящим.

Пока насчитал пятерых варнаков. Двое лежали на каких-то шкурах у печи и похрапывали, один на широкой лавке накинул на себя тулуп. Еще в углу была кровать — в свете тусклого ночника взгляд выхватил лишь пятки лежащего на ней человека.

Я сделал пару шагов, приблизившись к столу. Ждать, пока тот решит задать новый вопрос или повернется в мою сторону, было не с руки. Поэтому еще шаг — и рукоять Ремингтона врезалась ему ровно в затылок.

Он успел хекнуть и сразу ушел в нирвану, став заваливаться на стол. Чтобы громко не треснулась бандитская башка о столешницу, я только и успел, что подставить руку под опускающийся череп.

После этого проверил, как он улегся, и замер, прислушиваясь.

В углу на кровати кто-то перевернулся на другой бок. Видать, все-таки что-то услышал, но во сне не разобрал.

Самое простое сейчас — положить всех из револьвера. Патронов хватит, и эти сонные мухи вряд ли смогут мне что-то противопоставить. Конечно, есть риск, что кто-нибудь успеет пальнуть, если спит со стволом в руках.

Но дело в том, что я здесь прежде всего затем, чтобы отыскать Андрея Палыча, а не чтобы бандитов на ноль помножить «в целях профилактики криминогенной обстановки в районе». Короче, допрашивать их, возможно, придется. Лучше, если живым останется Студеный, но кто из них авторитет, сейчас понять совершенно невозможно.

Могу лишь догадываться, что Студеный как старший в иерархии этих ухорезов спит на кровати. Уж точно не на полу и не на лавке. От этого и будем плясать.

Я для начала частично сдвинул тряпицу, прикрывавшую лампу. Стало чуть светлее, даже в сторону кровати немного света попало. И максимально тихо стал к ней продвигаться. Если там Студеный, то он самый опасный противник, и нейтрализовать первым нужно именно его.

Когда я сделал последний шаг, под ногой скрипнула доска. Не очень громко, но отчетливо. А учитывая полную тишину в доме — опасно.

Лежащий на кровати тоже услышал этот звук. Сначала он стал переворачиваться на другой бок, а затем неожиданно подниматься. Но я был уже рядом и полностью подняться ему не дал. Еще удар по голове рукоятью — и он вернулся в лежачее положение, надеюсь, уже бессознательное.

А вот этот звук уже расслышал варнак, лежавший на лавке.

— Тихон, ты там? — спросил он и начал поворачиваться.

Медлить было чревато, поэтому я уже не особо прячась подскочил к нему — благо до него было пара шагов — и снова отработал рукоятью револьвера. Надеюсь, американский пистолет выдержит встречи с затылками русских бандитов.

Вот здесь план тихого выведения варнаков из сознания дал трещину. Лавка хоть и широкая, но это тебе не кровать. Бандит, получив по башке, просто свалился с грохотом на пол.

Теперь уже двое лежащих у печи заворочались. Один, видать, просто что-то забубнил себе под нос и продолжил храпеть, а второй стал подниматься, изрекая какие-то нечленораздельные ругательства.

Подскочить к нему я уже не успевал, поэтому навел ствол револьвера, ожидая, когда тот поднимется.

— Э-э-э! Ты кхто?

— Конь в пальто! — тихо сказал я. — Коли жить хочешь — пасть заткни, на пол ложись, руки за голову.

То ли этот оказался бывалым, то ли просто не осознал угрозу, но он вместо выполнения команды метнулся в мою сторону, одновременно вытаскивая откуда-то нож. Лезвие блеснуло в свете масляной лампы.

Делать было нечего. Проверять, насколько летящее на меня тело хорошо владеет рукопашкой, было совсем не с руки, учитывая, что еще один бандит лежал у печи на полу. Я, сместившись на полшага вправо, выстрелил, целясь в плечо. Тот, видимо, предугадал мои действия и отклонился в сторону, отчего пуля прошла мимо, выбив кусок кирпича из печи.

А вот вторая ушла куда и требовалось. Варнака развернуло на месте, и он рухнул, заорав дурниной. Я не подходил близко, контролируя ситуацию.

Последний спящий в этот момент тоже проснулся и сразу подскочил. Но так как он спал у самой печи, то, резко вскочив, приложился головой о кирпич. Печка эта была с горнушкой — небольшим углублением, которое обычно для сушки вещей используют. Вот на полкирпича наружу и имелся выступ, с которым встретился череп варнака.

— А-а, мля… — от него посыпались ругательства, и, казалось, он на пару секунд забыл, зачем вставал.

Мне этого хватило, чтобы подлететь и добавить по его неудачливой башке еще и рукоятью Ремингтона.

Я еще раз осмотрелся вокруг. На полу — один, зажимает простреленное плечо и подвывает. По одному под лавкой, на столе, на кровати и возле печки. Все пятеро здесь. Оставалось связать их до того, как начнут приходить в себя. Думаю, несколько минут в запасе у меня имелось.

Я отошел к двери и накинул на кольцо массивный кованый крючок. Так хотя бы не будет внезапных гостей. Вообще надеюсь, что это последние.

Подошел ближе к раненому, держа его на прицеле. Тот, увидев ствол в метре от своей головы, сглотнул и заскрежетал зубами.

— Руки покажи, — тихо сказал я.

Он дернулся, здоровую показал сразу, а раненую поднять не смог. Кровь и правда хлестала знатно, заливая и рубаху, и пол. Почти сразу он снова ухватил здоровой рукой рану, пытаясь остановить кровотечение.

— Хорошо. Теперь медленно на живот поворачивайся. Руки за спину. Как свяжу — кровь остановлю и повязку сделаю, — сказал я.

Тот зло зыркнул на меня и стал неловко поворачиваться на полу, шипя при этом.

— Не балуй, ухорез. Ежели жить хочешь — делай, что велено.

Он лег. Я выдернул из-под него ремень, быстро стянул кисти за спиной, проверил на надежность. Варнак все это время шипел от боли и ругался.

Пока, как временную меру, продернул под его рукой веревку и затянул хорошенько выше раны. Видать, такое обращение реальную боль причинило, потому как он взвыл. А может, у него просто низкий болевой порог. Встречал таких: от мелкого ушиба страдают больше, чем некоторые от перелома пальца.

— Где Студеный? — спросил я, ткнув стволом между лопаток.

Сначала послышались одни маты, а потом он соизволил ответить:

— На кровати… на кровати он спит.

Мои догадки подтвердились: авторитет выбрал себе самое козырное место в этом маленьком домике.

Ждать я не стал. Подошел к кровати. Жаль, что она была не металлическая — можно было бы привязать Студеного прямо к ней руками и ногами, глядишь, и допрашивать было бы куда сподручнее.

Но тут стояла грубая кровать из массива какого-то дерева, сделана по-простому, но добротно. Ладно. И так сойдет, если руки-ноги как следует стянуть.

Студеный лежал слегка на боку, был он довольно здоровым. Кое-как опрокинув его на живот, я выдернул руки за спину и перетянул запястья, потом лодыжки. Еще и стянул веревки между собой. В таком виде этот авторитет точно не сможет напакостить, как бы того ни хотел.

Двинул дальше. Сначала к столу — проделал с сидевшим ровно то же, что и со Студеным. Потом — с двумя оставшимися без сознания варнаками. Делал все это в спешке. Печка продолжала греть, а я, как-никак, в верхней одежде тут хлопался. В итоге на лбу выступила испарина.

Я прокрутил в голове общую картину произошедшего, а также риск опасности извне. Если все-таки у них оставались подельники снаружи, то они в любом случае слышали выстрелы. Шума я не слышал, в дверь никто не ломился. Остается надеяться, что живых варнаков на улице больше нет.

Я скинул шапку на стол, вытер потный лоб. Больше разоблачаться пока не стал — нужно было поскорее узнать все, что удастся, про Андрея Палыча. Здесь его, увы, не оказалось, и я нервничал все сильнее.

Раненый в плечо продолжал подвывать. Этот упырь был единственный в сознании, хоть и немного не в себе от полученной раны. Но, думаю, если спрашивать с умом, то и он может поделиться информацией.

— Руку показывай, — сказал я. — Поворачивайся, ща повязку наложу, кровь окончательно остановить надо.

Он послушался и стал разворачиваться ко мне плечом. Я рвал на полосы белую рубаху, которую нашел на кровати Студеного. Не первой свежести, но пойдет для сельской местности.

— Твое счастье, что я сегодня добрый, — буркнул я.

Перевязал плечо туго. Варнак заскрипел зубами, попытался дернуться, да куда там — и ноги, и руки связаны.

— Терпи и не вой.

Закончив перевязку, спросил у него:

— Где офицер? Штабс-капитан где?

Он выругался матом в мою сторону и сплюнул на пол.

— Да чтоб тебя…

Молча достал бебут и поднес его к паху.

Раненый сразу осекся и глаза выпучил.

— Еще слово — и станешь евнухом, — сказал я тихо. — Понял?

Он сглотнул, задышал часто, как загнанный.

— Ну! — я чуть сильнее надавил.

— В подполе! — заверещал он голосом совсем не бандитским. — В подполе он! Там… там он, ей-Богу! Ежели живой ешо, то там.

— Люк в подпол где? — спросил я, не убирая кинжала.

— За печью… в углу… половик… — он тараторил, лишь бы я убрал клинок от его достоинства.

— Лежи смирно. Никуда не уходи, пасть не раскрывай.

Я подошел к печи. Ногой откинул край половика. Здесь было темно, свет от масляной лампы почти не попадал за печь. Поэтому я достал из сундука свою керосинку и запалил.

Сделал я это вовремя. Черт его знает, чем бы закончилось мое приключение, дерни я за кольцо люка в темноте.

Дело в том, что к кольцу была привязана тонкая веревка. Такие я уже видал ранее — и всякий раз при не самых приятных обстоятельствах.

Я посветил керосинкой и сразу понял, что веревочка эта здесь не просто так. Тонкая, из конского волоса, тянется аккурат в темный угол — не заметишь, пока не дернешь.

В углу стояла старая рассохшаяся кадушка и какие-то наполненные мешки — овес, скорее всего, на корм лошадям. Я осмотрел все внимательно и заметил хитро установленный самострел. Если бы он пальнул, меня картечью нашпиговало бы по самую маковку.

Это оказался обрез кремниевого ружья, старого, но еще вполне рабочего. Прилажен он был на хитро сработанной подставке. Курок взведен, и небольшого толчка хватило бы для выстрела.

— Ну вы и падлы… — прошептал я.

Я осторожно спустил курок с боевого взвода, придерживая большим пальцем, отвязал эту недо-леску от спуска и только потом вытащил сам обрез из угла. Покрутил в руках и убрал в хранилище вместе с подставкой — авось еще где сгодится.

На кой-черт такой сюрприз, если наверху сидела целая ватага? Против кого? Против чужих? Или против своих же кто-то насторожил.

Леший тебя побери, чем дальше — тем веселее.

Надеяться, что других «подарков» не будет, я и не думал. Сегодня и так достаточно рисковал. Достал из сундука еще веревку. Ох и знатно я сегодня свои запасы расходовал. На одно связывание этих утырков сколько ушло. Надо будет пополнить непременно.

Я глянул на люк. Открывался он странно — к стене. Короче, если тянуть из-за печки, то его черта с два откроешь. Тянуть надо именно вверх. Огляделся и заметил на потолке, в матице, вкрученное железное кольцо — в такое очеп вставляют, к нему уже люльку для ребенка вешают. По крайней мере, так мне бабушка объясняла в прошлой жизни, когда я малым про это кольцо у нее спрашивал.

Я встал на приступку, перекинул веревку через то кольцо и спрыгнул обратно. Отступил за угол печи и стал тянуть.

Люк сперва даже не собирался открываться — оказался довольно тяжелым. Пришлось напрячься. Веревка натянулась, и дело пошло: эта долбаная крышка стала приподниматься.

И тут раздался щелчок.

Я замер, крепче сжал веревку. Но ничего так и не произошло, выстрела не случилось. Уже потом, проверив, я снял еще один настороженный самострел. Но этот при натяжении веревки дал осечку, сработал вхолостую.

— Ну и слава Богу, — тихо сказал я.

Подошел ближе и рукой, осторожно, откинул люк, заглянул внутрь, освещая все керосиновой лампой.

Из подпола пахнуло сыростью и прохладой. Вниз уходили деревянные ступени. Я опустил керосинку ниже и начал спускаться.

Подпол оказался вовсе не маленьким — по площади совсем чутка меньше самого дома. И еще разделен деревянными перегородками, делившими пространство на три помещения.

Слева две двери, закрытые на навесные замки. На третьей — щеколда. Я отодвинул ее, взялся за приколоченную к двери деревянную ручку и потянул на себя.

В углу, на охапке соломы, сидел человек. Он щурился от света, что вполне понятно. Но его я узнал почти сразу, даже при таком освещении. После этого будто камень с души свалился.

— Здорово ночевали, Андрей Палыч!

— Слава Богу, Гриша!