Казачонок 1861. Том 4

Глава 11 Пять верст до станицы

— Вон, Гриша, это он и есть!

— Что, выходит, все-таки дождались?

— Выходит, что так. Теперь главное — не упустить.

Мы лежали в камнях, скрываясь за заснеженными валунами. Ветер тянул по склону снизу вверх, значит, запах от нас уходил в сторону — и это было нам на руку.

Снег в горах лежал по-другому. Он забивался в щели, в тенистых местах его хватало, а на голых камнях из-за ветра долго не задерживался. Лежать неподвижно было зябко. Мы, конечно, подложили под себя шкуры, но надолго и они не спасали.

Тур стоял на уступе чуть ниже гребня. Большой, плечистый, с рогами, что дугами уходили назад. Шерсть темная, местами покрытая инеем.

Чуть выше по склону, в полутени, виднелись еще силуэты — небольшое стадо сородичей. Кавказские горные козлы стояли, жевали что-то, время от времени по очереди поднимали головы с увесистыми рогами, прислушивались и озирались по сторонам.

Аслан показал пальцем еще раз: мол, вот этот — наш. Я только кивнул и медленно подтянул винтовку ближе. Даже дышать старался тихо, через нос, и лишний раз не шевелиться.

С той ночи, которую мы с Машкой провели в холодном лесу, прошло дней двенадцать. Сегодня уже 25 января 1861 года — день студента, вспомнилось мне, и я невольно улыбнулся.

Жизнь шла своим чередом: тренировки у Феофановича, хозяйственные заботы, отработка стрельбы из «Шарпса». Казалось бы, можно выдохнуть… ан нет. Внутри все равно сидела сжатая пружина, которая никак не могла расслабиться. Словно в ожидании чего-то я все время был на чеку. От этого, признаться, порядком вымотался. Вот и решили выбраться на охоту в горы.

Тур повернулся боком, словно по заказу.

Я подполз на локтях чуть вперед, упер приклад в плечо, ствол положил на камень, чтобы не дрогнул в самый ответственный момент. Палец лег на спусковой крючок. Тут главное — не торопиться, а то долгое ожидание будет напрасным.

Дистанция была немаленькая. И угол не самый удобный для стрельбы. Ошибешься — пуля уйдет в камень, а туры, будто горные черти, взлетят наверх, и ищи их потом по всему хребту.

Я прищурился, поймал мушку, задержал дыхание.

Целиться надо было не в голову — слишком мелкая цель, — а в бок, за лопатку, чтобы оборвать жизнь животного одним выстрелом. Если только ранить, он может уйти, либо вообще рвануть сломя голову и сорваться в ущелье. Лучше всего — ближе к сердцу.

— Ну… давай, — прошептал я сам себе.

Приклад толкнул в плечо, рядом осыпались камушки. Выстрел слегка оглушил, эхо загуляло по ущелью, многократно отражаясь от скал.

Тур вздрогнул, будто от хорошего удара нагайкой по крупу. Сделал шаг, второй. Потом резко подался вперед и… поскользнулся.

Я на мгновение замер, надеясь, что он не рванет в сторону и не свалится в пропасть.

Тур стал перебирать копытами. Медленно, тяжело, будто земля под ним стала мягкой. Он переступил, попытался удержаться, копыта заскребли по камню — и тут уступ кончился.

Я еще надеялся, что чудом удержится, но увы — он сорвался.

Сначала вниз ушла голова, а еще через мгновение вся туша пропала из видимости.

Глухой удар, камнепад, треск. Эхо прокатилось по ущелью, и стадо сорвалось с места.

Силуэты метнулись в сторону, вверх по сыпухе — быстро, уверенно, будто крылья у них выросли. Через секунду на уступе уже не было ни одной животины.

Аслан выдохнул, словно его отпустило.

— Попал, — сказал он тихо.

— Попал, — подтвердил я и осторожно поднялся. — Теперь главное, братка, самим шею не сломать, пока до него доберемся. Надо ж было ему именно с уступа ухнуть, прилег бы на месте спокойно, а… — махнул я рукой, немного расстроившись.

Мы пошли вниз, выбирая ступеньки.

Нога, пострадавшая в схватке с Волком под Пятигорском, уже не болела, но на таком рельефе при невнимательности легко и заново переломать.

На камнях я увидел темные полосы крови и множество ярко-красных капель на снегу. Тур лежал на боку внизу, у каменной полки. Грудь уже не вздымалась, глаза остекленели. Стали спускаться ниже.

Я все равно подошел осторожно и стволом проверил: дури в таком звере хватает, и последний удар копытом или взмах рогами может оказаться последним уже для охотника. Но здесь все было кончено.

Аслан присел рядом, провел ладонью по рогу, будто уважение отдавая.

— Хороший, — выдохнул он. — Мяса будет…

Я посмотрел на рога, на крепкую шею, на темную шерсть, припорошенную инеем. Грациозный горный зверь. Взять такого сможет далеко не каждый. Ну и нашу семью мясом он обеспечит надолго.

— Ну что, — сказал я, — айда разделывать. Согреться бы не мешало.

Я присел на корточки, выдохнул на ладони — пальцы порядком окоченели. Даже теплые варежки не спасали, да и ветер здесь был не такой, как в станице: сухой, злой, пронизывающий.

— Ну что, братка, — сказал Аслан, — готов?

Он вытащил нож — широкий, добротный, с темной рукоятью. Повернул в руке, проверяя клинок.

— Давай, джигит, учи недоросля, — хохотнул я, хотя и сам в общих чертах умел.

Просто видел: у Аслана своя школа. И с такими зверями я раньше не сталкивался. Был бы это лось или медведь — другое дело. Поэтому тут я полностью положился на опыт жителя гор.

Он глянул на меня, прищурился:

— У нас в горах прежде всего зверя благодарят, — сказал тихо. — Если охотятся, то так, чтобы животное не мучилось. А дальше… дальше быстро. Чтоб мясо прибрать и зубастую тварь не приманить.

Аслан присел у головы тура, ладонью провел по шерсти.

— А еще поверья встречал разные. Кто молитву шепчет, кто камень под голову кладет. А у некоторых, говорят, рогами зверя убитого на земле символы чертят — мол, чтобы удача от охотника не ушла. Но это больше старики. Молодые нынче все проще делают, да и стариков знающих мало осталось.

Я молча кивнул. Видно было, что рассказывает он мне о таких вещах, корни которых еще до христианства с исламом уходят — во времена язычества.

Аслан, не мешкая, полоснул зверя под горлом. Кровь теплой струйкой пошла на снег и почти сразу начала темнеть.

— Пускай стечет, — буркнул он.

— Тур он, — пояснил потом. — Самец. Может дух от него крепкий идти. Потому как кровь выпустим, будем лишнее убирать, все по уму.

Подождал немного, пока поток ослаб, потом мы вместе перевернули тушу чуть набок, чтобы удобнее было. Дальше он аккуратно отделил половые органы — без лишних слов, чтобы на мясо ничего не попало.

— Смотри, Гриша, — сказал он, не поднимая головы. — Тут главное пузырь не порезать. Порвешь — потом хоть вымачивай мясо, все равно душок будет.

— Понял.

Затащив тушу на плоский камень, мы стали снимать шкуру, стараясь не повредить.

Аслан ловко вынул потроха. Потом пошла разделка: лопатки, окорока, ребра. Он показывал, где резать, чтобы легко сустав разъединить, а не пилить кость. Нож у него был острый, рука — твердая.

Когда все было готово, мы сложили мясо в мешки и туго перевязали ремнями. Тушу целиком тащить и не думали — так бы не управились.

По живому весу в этом звере пудов семь было, не меньше. После разделки на брата все равно выходило по два пуда, а то и чуть больше. Это только мясо.

— Ну вот, — выдохнул Аслан. — Теперь бы согреться хорошо.

Я огляделся по сторонам. Солнце спряталось в серой хмари, ветер усилился. Мы уже и так провели в горах достаточно. Околели знатно. Отправляться с такой ношей до Волынской, не отогревшись, было бы откровенным безумием.

Да и стрелки на часах уже перевалили за полдень. До темноты до станицы никак не успевали. Самое разумное — разбить лагерь и переночевать.

Мы огляделись.

— Не тут вставать надо, — сказал Аслан, щурясь. — Продует к чертям собачьим.

Мы спустились ниже, за каменную гряду, таща на себе мешки с добычей, часть потрохов, что отобрал Аслан, ну и свою поклажу.

Внизу было заметно комфортнее: с одной стороны — стенка скалы, с другой — валуны, сверху — нависающая «полка», вроде небольшого навеса. Не просторная пещера, конечно, но укрытие годное.

Я вспомнил свою первую пещерку, в которой провел самые первые дни в этом мире.

Тогда казалось поначалу, что жить мне осталось считанные дни. Израненный, в болоте от выродков Жирновского прятался… А как-то выкрутился, выжил — благодаря регенерации нынешней, о которой тогда и не подозревал.

— Гриша! Ты чего там? — выдернул меня из воспоминаний Аслан.

— Да так… — встрепенулся я. — Вот здесь самое то. С трех сторон камень, выход — вон туда. И дым в морду идти не будет.

Аслан буркнул «угу» и стал сгружать поклажу на снег.

Пока он утрамбовывал место, я достал палатку. Колышки забить было непросто — щели между камнями искать приходилось. Но в итоге растяжки натянули так, что ткань не хлопала от ветра. Печку собрал быстро. Трубу вывел наружу, керосинку пристроил внутри.

— Дров жаль мало, — сказал Аслан, выглядывая наружу. — И тут кругом голяк. Камень да снег.

— Ничего, джигит, — сказал я. — Печка немного жрет, на ночь нам хватит. А там — до дому дотянем.

Аслан кивнул и принялся за ужин. Я занялся растопкой. Печка загудела быстро — дрова для нее я доставал из хранилища. Может, горец и удивился бы, но решил для себя: махнет рукой — и ладно.

Он заглянул в палатку:

— Слышь, Гриша… она что, совсем мало ест? Я думал, сейчас ты все дрова переведешь.

— Во как, — усмехнулся я. — Мудреная у меня печка, не бери в голову. Главное — тепло.

— Чудеса, — буркнул он. — Добрая вещь для похода, али охоты, как сейчас… эх…

Я промолчал.

Когда отогрелись, Аслан продолжил возиться с ужином. Достал печень, сердце, еще кое-что, что я вслух предпочел не называть.

— Сейчас покажу, как у нас охотники едят, — сказал он. — Отец учил.

— Давай, повар, — усмехнулся я. — Только без сюрпризов. До нужника, конечно, недалеко, да не май месяц все-таки.

Аслан расхохотался и продолжил.

Воды здесь не было, поэтому промывал он все снегом, времен его растопить, да и топлива на это считай, что не было. Потом тонко срезал лишнее.

— Печень, если правильно сделать, — будет как масло, — сказал он. — А если испортишь — как подошва сапога.

Он разложил кусочки на тряпице, посолил.

Я достал из мешка свои специи — то, что в Пятигорске набрал: черный и белый перец, зиру, еще кое-что. Без фанатизма, чтоб не забить вкус.

Аслан понюхал, приподнял бровь:

— Богато живешь, Гриша.

— Просто люблю вкусно поесть, — буркнул я.

— Говоришь, прямо на печурке твоей готовить можно?

— Угу, сейчас сам увидишь. Очаг тут по уму ежели делать — дров не хватит. А на буржуйке… — я осекся и прикусил губу.

— На какой буржуйке, брат?

— Да так, — выкрутился я. — Сурен печку эту так обозвал. Слово запомнилось.

На печке как раз имелась небольшая «плитка» под котелок или чайник. Мы поставили котелок, плеснули туда немного воды из фляги, бросили пару кусочков сала — на дне сразу зашипело. Запах пошел такой, что животы у обоих моментально отозвались.

Аслан кинул печень, сердце, быстро перемешал ножом, как лопаткой, сыпанул специй.

Палатка тут же наполнилась пряным ароматом. Прям по-домашнему.

— Добре, — сказал он. — И правда справно выходит.

Я смотрел, как он работает, а про себя думал, что с этим горцем мне и впрямь легко. Не задает лишних вопросов. Привык больше руками, чем языком работать.

— На Кавказе, Гриша, народов много живет, — продолжил он, пока жарилось. — Так много, что порой соседние аулы язык друг друга с пятого на десятое понимают. Особенно там… — махнул он рукой в сторону Каспия.

Я понял, что имеет он в виду Дагестан, где и в XXI веке народов проживала целая тьма, а что сейчас творится, думаю и в столице не ведают.

— По-разному готовить любят. У всех свои традиции, — продолжал Аслан. — У кого-то похлебку больше уважают: потроха, лук, крупа — и варят долго. А у нас — чаще вот так: быстро, на жару, специи, соль, и ешь, пока горячее. Такое блюдо, Гриша, у нас черкесов называется «щипс». Только в него при готовке добавляется еще заранее обжаренный лук и обжаренная мука. В походы отец раньше брал в посушенном виде все это. И у грузин, знаю есть похожее блюдо «кучмачи» зовется.

— Добре, Аслан! Да, знаю и казаки тоже часто берут с собой в поход обжаренные, а потом высушенные муку и лук. Чтобы быстро в походе сварганить горяченького, оно любо дорого идет! Туда хошь сухую колбасу, хошь сало добавляй.

Мы ели прямо в палатке — горячие, жирные, пряные кусочки с домашним караваем. Запивали травяным чаем, который тут же и сварганили.

— Хорошо, как, Гриша, — сказал он. — И тепло, словно дома.

Я в ответ только улыбнулся.

Снаружи подвывал ветер, иногда сыпались со склона камушки.

Хан, налопавшись свежей печенки, грелся недалеко от печки.

— Охрана твоя? — кивнул на него Аслан.

— Ага, — ответил я. — Лучше всякого сторожа.

— Умная птица, — с уважением сказал он.

Хан, словно чуя, что речь о нем, нахохлился и прошелся от входа к печке и обратно, как постовой на обходе.

Мы доели, почистили котелок снегом, прибрали остатки еды. Добычу в мешках занесли в палатку. Замерзнуть толком не успела, но схватилась чутка. Ничего! Отойдет чуть, зато не растащат звери.

Наконец удалось улечься и вытянуть ноги. После дня и такого ужина это было чистое наслаждение.

Аслан завалился на шкуру, повернулся к огню и вдруг сказал:

— Спасибо, Гриша…

— Ты чего, друже?

— Спасибо, что принял меня в свою семью, — сказал он негромко. — Будто и не жил я раньше по-настоящему. А теперь живу, брат. По-настоящему. Живу…

Утром меня разбудил Хан, как только солнце начало подниматься. Аслан ещё сопел рядом, а я на минуту задумался: вроде что-то важное собирался сделать… а вот что именно — хоть убей, не вспомню.

Долго соображать не пришлось. Я машинально хлопнул ладонью по лбу.

«Твою дивизию… у меня же до сих пор в хранилище лежит Волк!»

Сначала на тех выселках у Студёного всё завертелось, потом Пятигорские дела, станичные хлопоты… В общем, признаюсь честно — тупо про него забыл.

Нет, когда мы с Клюевым и Афанасьевым разговаривали, вспоминал. И зарубку себе делал, что надо от тела по-тихому избавиться. Да так руки и не дошли. Похоже, сейчас самое время.

Стараясь не разбудить Аслана, я медленно выбрался из палатки. До ближайшего ущелья было метров двести — туда я и направился. Оглянулся назад, проверил, не идёт ли за мной джигит, и только тогда достал из хранилища тело Волконского, выложив его прямо у края пропасти.

Для начала решил его нормально обыскать.

На поясе висела отличная кобура с незнакомым мне револьвером. Достав, стал крутить в руках Colt Pocket 1855 года выпуска — небольшая капсюльная модель Кольта тридцать первого калибра. Компактный, самое то, как оружие «на всякий случай», под полой таскать. Да еще с кобурой!

Из карманов на разостланную холстину пошли: серебряный портсигар, часы на цепочке, коробок спичек, добротный складной нож, красивая резная трубка и кисет с каким-то заграничным табачком. А еще, что меня особо порадовало, на поясе была закреплена небольшая кожаная сумка, в которой лежало 320 рублей кредитными билетами, думаю это была плату Студеному за штабс-капитана Афанасьева.

Во внутренних карманах нашлись серебряная фляга грамм на триста с коньяком и блокнот в кожаной обложке с карандашом. Я бегло пролистал блокнот — по первому взгляду ничего серьёзного он туда не писал, так, пометки.

Поглядел на этого выродка ещё раз и решил, что сапогам пропадать тоже не к чему. Хорошие уж больно — у дворянчика. Лапа здоровая, но кому-нибудь пристрою.

Стащив сапоги, я помог телу Волка свалиться в пропасть. Глубина была не меньше десяти метров, но звук падения я всё-таки расслышал. На этом развернулся и пошёл обратно к палатке. Пора было и Аслана поднимать — нечего ему бока отлеживать.

А вообще ночь прошла спокойно, печка не подвела. Правда, подкидывать приходилось регулярно: металл, он быстро нагревается и быстро остывает.

Я, еще вечером, на плитку положил пару камней — нагрелись и часть тепла держали, но все равно раза четыре за ночь поднимался, чтобы температуру в палатке поддержать.

Проверил войлок вокруг трубы — легкий запах тления чувствовался, но только если носом в него ткнуться. Снаружи в этом месте образовался нарост льда с замерзшими подтеками. Ну, от конденсата никуда не деться.

Мясо, лежавшее в мешках у входа, оттаяло только чуть-чуть. Край, что внутрь смотрел, немного повлажнел, местами кровь выступила — но на сохранности это не скажется.

Мы с Асланом переглянулись и поняли: охотники снова переквалифицируются в ишаков.

Одного только мяса по два пуда на брата, плюс палатка, печь, труба, винтовки, вещмешок Аслана, мой рюкзак…

В сундук я убрать излишки не мог, чтобы налегке топать. Аслану я доверяю, но вот о таком лучше ему вовсе не знать. Хватит с меня пока того, что Михалычу успел про Хана рассказать.

Аслан перетянул ремнями мешок, закинул мне на плечо — я аж крякнул.

— Гриша… как оно?

— Пойдет. Давай, снаряжайся — и двинули.

Первые пару верст шли молча.

На подъемах дыхание сбивалось, на спусках ноги забивало — мешки тянули вниз, и чуть оступись — полетишь кувырком навстречу незабываемым приключениям.

Ремни впивались в плечи, спина намокла от пота, несмотря на легкий морозец.

— Ну и «по-настоящему живу», да? — выдохнул я, улыбнувшись, вспомнив вчерашние слова Аслана.

Он хмыкнул, не обидевшись:

— Ага, по-настоящему. И спина по-настоящему ноет теперь, — сказал он и сплюнул в снег.

К обеду спустились ниже. Больших валунов стало меньше, появилась более-менее ровная тропа. Тут можно было бы идти быстрее, но мешки не давали разогнаться.

Я огляделся.

— Стой, — сказал я.

— Что такое, Гриша? — он тормознул, скинул мешок на снег, выпрямился, расправив плечи до хруста.

Я смотрел в сторону перелеска.

— Волокуши, — сказал я.

— Ага… — усмехнулся он.

Мы срубили пару длинных жердей, к ним — еще две поперечины. Сложили «санки» на скорую руку: две жерди, поперек — две палки, все стянули ремнями и веревкой.

— У нас в ауле так таскают, — сказал Аслан, затягивая узел. — Раненого, камень, дрова… Только обычно к коню цепляют.

— Правильно думаешь, — кивнул я. — Но коня у нас с собой нет, так что сами себе и кони, и волы.

Мы уложили почти всю поклажу на волокуши, накрыли шкурами, хорошенько увязали, сделали петли под плечи — и впряглись. Тянуть стало легче. Не налегке, конечно, но куда проще, чем раньше.

Шли в ногу, слушая скрип жердей по снегу и камням. Винтовки перекинули через плечо, руки освободили.

— Пять верст до станицы, — сказал Аслан, глядя вдаль. — Может, четыре. Тут уже рукой подать, почитай, одолели мы этот путь, Гриша, — устало улыбнулся он.

— Не сглазь, джигит, — буркнул я.

Будто в ответ где-то впереди хлопнул выстрел. Один. Потом почти сразу второй. Мы оба замерли. Волокуши тормознули, веревки ослабли.

— Вот тебе и «не сглазь», — тихо сказал Аслан.

— Угу, — ответил я. — Где-то впереди, по дороге.

Я снял винтовку с плеча, машинально проверяя. Револьверная винтовка «Кольт» М1855 была в хранилище — тащить на охоту две смысла не было, да и при Аслане светить, как она появляется из неоткуда ее не хотелось. Поэтому пока только Шарпс.

Аслан присел, замер, прислушиваясь. Я не мешал — уже не раз убеждался, что слух у него удивительно чуткий.

— Это… — выдохнул он, лицо посерьезнело. — Я их голос слышу, Гриша. Горцы там.

— Какие? — спросил я.

— А черт их разберет, — глухо ответил он. — Не удивлюсь, если знакомцы мои…

И в этот момент из-за перелеска вылетел зверь.

Секач, похоже. Несся, поднимая за собой шлейф из снега, комьев земли и мелких камней — и рванул прямо на нас.

За ним послышались гортанные резкие крики и еще один выстрел.

— Назад! — рявкнул Аслан, схватив меня за рукав.

Я уже вскинул винтовку, но стрелять — значит рискнуть попасть и в людей. А пока не ясно, кто там — враги или мирные, палить я не собирался.

Кабан, почуяв нас и решив, видимо, что это мы во всем виноваты, визгнул и рванул напрямик.

Я успел только шагнуть в сторону, скинув петлю на снег.

— Гриша! Берегись! — крикнул Аслан, в голосе звучала настоящая тревога.

Кабан был уже шагах в двадцати, и каждый вдох расстояние сокращалось.

И тут из перелеска выскочили трое с ружьями. Один из них выкрикнул что-то Аслану, и тот на секунду застыл.

— Аслан⁈ — раздалось оттуда.

Я так и не успел понять, чего в этом окрике было больше — удивления или злости. Мне в этот момент было не до гляделок: кабан шел на таран, и, если ему удастся — дело будет худо.