Казачонок 1861. Том 4

Глава 20 Северный олень

Я понял, что, похоже, зашел сегодня в эту лавку не вовремя. Теперь мое пребывание в Пятигорске стало крайне нежелательным и особенно опасным для близких. Вот только как законно прищучить этого хлыща, я сообразить не мог. Доказать-то, что он через Мишку Колесо размещал заказ на мою голову, будет не просто, а скорее всего и вовсе невозможно. Если этот любитель истории из Географического общества умудрился в штабе войска нужную бумагу получить, то и связи в Пятигорске у него немалые.

Рочевский говорил таким тоном, будто перед ним школьник, а он отчитывает того за плохое поведение. Дай ему в этот момент розгу — наверняка и по заднице прошелся бы.

— Вы зря тянете, Григорий, — произнес он снисходительно. — Вы слишком… несговорчивы.

Хотел ответить резко, но, подумав, просто пожал плечами.

Рочевский шагнул ближе, словно хотел рассмотреть товар на полке за прилавком, и тихо, почти шепотом, так, чтобы Петров и его очкастый сопровождающий не услышали, сказал:

— Вы ведь понимаете, что я своего все равно добьюсь?

Он наклонился, будто изучая прилавок, и еще тише добавил:

— Приватный разговор, Григорий. У меня дома сегодня, в восемь часов вечера. Это в ваших интересах…

Он назвал улицу и номер дома, а затем выпрямился, продолжая разговор с оружейником.

Я просто кивнул, накинул лямки рюкзака на плечи и вышел из лавки, не оглядываясь. За мной из дверей появился и Аслан.

Вдыхая морозный февральский воздух с запахом конских яблок, я крутил в голове все случившееся в лавке. Скорее всего, он знает, кто заказчик. Если я схожу — у меня появляется шанс получить информацию. Вопрос только в том, как именно этот любитель древностей собирается устроить мне прием. В ловушку заманивать? Обезоружить, связать, пытками выведать местонахождение шашки?

— Ну-ну… — хмыкнул я и зашагал быстрее.

Аслан, ведший под уздцы Звездочку, прибавил шагу. К моменту, когда мы вернулись на постоялый двор, на часах была половина седьмого. Времени на раздумья почти не осталось.

Я поднялся к себе, накинул щеколду и первым делом достал из сундука заранее припасенную неприметную одежду. Темную, простую, без лишних деталей: штаны, короткий кожушок, старая мохнатая шапка-треух. В таком виде казака во мне признать при всем желании не выйдет.

Алене с Машкой и Михалычу сказал, что устал с дороги, хочу спать и попросил до утра не будить. Они, конечно, удивились малость, но никто не возражал. Аслана кликнул в комнату.

Пока шустро переодевался, объяснял джигиту, что нужно сделать.

— Мне надо отлучиться, — сказал я тихо. — По делу. И, к сожалению, там может всякое случиться. Вот держи, — сунул ему сложенный листок бумаги. — Слушай внимательно. Если к тебе прилетит Хан — значит, я в беде. Тогда сразу иди к атаману Степану Игнатьевичу Клюеву и отдай ему это. Там адрес, где я буду. Скажи, что нужно меня выручать. Он поймет.

Аслан сжал бумагу. По лицу было видно: ему не нравилось вот так отпускать одного пацана «не пойми куда», по сути — в логово врага.

— А если не прилетит? — спросил он.

— Значит, все в порядке, и я сам вернусь. Ты пойми, надо сделать так, чтобы все думали, будто я сплю. Ты меня прикрой, — я показал на кровать.

Из одеяла и подушки соорудил куклу. Просто, но со стороны — будто и правда человек спит, укрытый до ушей. Алиби лишним не будет, особенно если вечером случится что-нибудь эдакое. Кто его знает, может, бесследно исчезнет светило отечественной истории и член Географического общества.

Надеясь, что джигит меня понял правильно, я открыл ставни. Под окном лежал рыхлый снег. Хан пролетел над постоялым двором, я еще раз огляделся — кажется, никто не приметил.

Я спрыгнул, мягко приземлился, перекатился и замер. Тишина. Поднялся, отряхнул снег и пошел, не торопясь — как обычный мальчишка с чумазым лицом, лет тринадцати-четырнадцати.

Дом Рочевского стоял у небольшого сквера. Белая часть города, даже редкие фонари имелись. Небольшой двор огорожен высоким глухим забором.

Место выбрано с умом: тихо, неприметно, и в случае чего через сквер во двор можно зайти незамеченным.

Я остановился у забора. Калитка слева от ворот отворилась стремительно, будто меня ждали, вслушиваясь в шаги.

Из нее высунулась косматая голова какого-то верзилы. Уже темнело, но даже в сумерках я приметил кувалдообразную руку, державшую створку, и жилы, перекатывающиеся на шее. Он глянул на меня сверху вниз, как на насекомое:

— Ты к кому, малец?

— К Иннокентию Максимовичу Рочевскому, — постарался я ответить максимально спокойно.

Он отступил, махнул мне рукой-лопатой. Я шагнул во двор, и калитка за спиной тут же захлопнулась. Щелчок щеколды ясно дал понять: гостей больше не ждут.

Во дворе было пусто. Ни собак, ни сторожа — абсолютная тишина. Только свет из окон и тщательно вычищенная дорожка до крыльца. Для начала эта обезьяна потребовала, чтобы я расстегнул кожушок, и тщательно прощупала меня на наличие оружия. Лишь убедившись, что, кроме кулаков подростка, при мне ничего опасного нет, верзила кивнул в сторону дома.

Мы прошли по тропке до крыльца, и здоровяк постучал. Дверь отворилась, и я увидел Рочевского — на сей раз в темном сюртуке.

— Проходите, Григорий, — сказал он. — Это хорошо, что вы не стали играть в прятки.

Я вошел, а Иннокентий Максимович закрыл дверь на ключ и демонстративно убрал его в карман сюртука.

В доме было тепло, пахло свечным воском и книгами, будто я зашел в старую библиотеку. Обстановка небедная, но и без показной роскоши: полки вдоль стен с множеством книг, стол, кресла, камин с тлеющими углями.

— Садитесь, — он указал на кресло. — Разговор будет долгий.

Я сел, сняв шапку. Была бы папаха — и не подумал бы, а эту снять не зазорно. Пусть думает, что я нервничаю.

— Вы, наверное, думаете, что я сейчас начну угрожать, — сказал Рочевский, устраиваясь напротив. — Или предложу деньги.

— Думаю, — ответил я, — что вы начнете юлить.

Он улыбнулся:

— Вы слишком несговорчивы для своего возраста. Клинок с соколом. Вас ведь интересует, почему он нужен мне.

Я промолчал.

Рочевский разглядывал меня, вальяжно развалившись в кресле.

— Есть люди, — продолжил он, — которым не нужно, чтобы он появился вновь. Порой старым вещам место в музее. Особенно тем, что имеют неизвестную силу.

— Вы про клеймо, — сказал я.

— Я про силу клинка, — поправил он. — Клеймо — лишь метка, указатель, не более. Большая часть такого старого оружия — хлам. Лишь единицы несут в себе нечто большее. Я долгое время собираю такие клинки. Последний мне удалось найти восемь лет назад, в небольшом селении на берегу Белого моря, неподалеку от Архангельска.

Я слушал его пространную речь, которая хоть издали, но приоткрывала причину такого интереса к моей шашке, и размышлял: что со всем этим делать. Как вариант — выпотрошить этого «ученого». В целом есть за что. Но сперва можно попытаться получить информацию без применения силы.

— Люди, которые ведут охоту за ним, ни перед чем не остановятся, — продолжал он. — Если не выйдет у меня — отправят следующего. Скорее всего, менее деликатного специалиста.

— Значит, вы посредник, — усмехнулся я.

— Я ученый, — спокойно ответил он. — И это не шутка. Я и вправду изучаю историю. Господин Шнайдер, с которым мы были в Волынской, кстати, тоже.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

— Я предлагаю выход, — сказал он. — Вы приносите клинок, я выполняю свою миссию. А взамен даю вам одно имя — того, кто стоит за этими поисками. Одно лишь потому, что других я не знаю.

— И вы думаете, я вам поверю?

— Нет, — он покачал головой. — Но вы придете, потому что другого пути узнать правду о клинке у вас нет.

Он наклонился вперед, считывая эмоции на моем лице:

— Вы не в том положении, Григорий, чтобы диктовать условия, — и из-под пледа, накинутого на подлокотник кресла, появился револьвер. На меня смотрел ствол знакомого Лефоше.

Я вздохнул, откинулся в кресле:

— Тогда прекращайте ломать комедию, Иннокентий Максимович, — сказал я. — Шашки у меня с собой, разумеется, нет. И вам ее не найти, даже если прямо сейчас нажмете на спуск.

Рочевский замер на секунду, затем широко улыбнулся, показав оскал:

— А ты смелый, щегол, — сказал он. — Смелый, но глупый! Неужели думал, что такие люди, как я, останавливаются перед чумазыми недорослями? — он хлопнул в ладони.

Из соседней комнаты шагнул верзила. Видать, входов в дом несколько. Бугай встал у двери, сложив руки на груди. Я еще раз удивился их размеру.

— Видите ли, — продолжил Рочевский, — я не привык рисковать.

— Я тоже, — ответил я.

Я огляделся и понял — спектакль окончен. Все эти разговоры, намеки, полуулыбки были не про «договориться». Это была прелюдия. Он тянул время и наслаждался моментом. Зачем — до конца еще не понимал, но ясно было: мирно не разойдемся.

Ствол французского револьвера по-прежнему смотрел мне в грудь. Одно нажатие на спуск — и всей истории конец. Но пока это точно было не в его интересах.

Я прокрутил в голове варианты. Их было мало и все так себе. Тогда потянулся мысленно к Хану. Он был моей страховкой снаружи.

Успел только послать картинку, как он пикирует и врезается в окно — не сильно, лишь чтобы пошуметь.

Через пару мгновений за спиной Рочевского раздался глухой, резкий удар. Хан врезался в оконное стекло, приложившись клювом и грудью. Стекло задребезжало, треснуло, но не рассыпалось. Кажется, воздушная разведка при этом не порезалась — и слава Богу.

Рочевский вздрогнул всем телом и инстинктивно обернулся. Рука с револьвером дернулась — прицел сбился.

Этого мгновения хватило. Ремингтон оказался у меня в руке мгновенно.

Я стрелял навскидку, почти не целясь, поэтому дважды — чтобы наверняка.

Первый выстрел пришелся в кисть. Иннокентьевич не успел ни выпустить Лефоше, ни заорать, когда второй угодил туда же.

Клешню его от двух попаданий разворотило в хлам.

Пальцы, кости, кровь — все это разлетелось в стороны, будто по руке ударили кувалдой.

Крик, больше похожий на визг, заполнил комнату. Рочевский стал медленно сползать с кресла на пол, воя и прижимая к груди окровавленный обрубок руки.

Верзила у двери среагировал мгновенно. Рванул ко мне, преодолевая пару шагов одним прыжком. На нем — грубый армяк, подпоясанный ремнем, поверх — короткая овчинная безрукавка. За доли секунды он вытащил из-под полы нож.

Я успел только перевести ствол на него и высадить оставшиеся четыре патрона, так же навскидку: грудь, снова грудь, в живот, а последний уже не разглядел, потому что в дыму оказался. Но остановить такую махину этим было сложно.

Он все равно летел на меня по инерции, словно ему все равно, сколько в нем лишних отверстий.

Вскочить с кресла я не успевал. Спина упиралась в спинку, ноги — под столом, а на меня неслась эта семипудовая туша. Оставалось только вытянуть правую руку навстречу и ждать столкновения.

Пальцы коснулись его колена — и в тот же миг шкаф переместился в мой сундук-хранилище. Меня тут же накрыло — голова закружилась, как бывало уже не раз. К горлу подкатила тошнота. Я быстро достал фляжку с водой, сделал пару больших глотков. Портить Рочевскому ковер я передумал.

Пустой Ремингтон сменил на револьвер Готлякова и откинулся в кресле, стараясь выровнять дыхание.

Передо мной, прямо на полу, сидел Максим Иннокентьевич Рочевский.

Глаза круглые, ошарашенные, уже не похожие на надменного ученого-аристократа или кем там он себя считал. Передо мной был жалкий, испуганный, ноющий человек. А по запаху, исходившему от него, я понял, что он еще и обмочился. Вероятно, в тот момент, когда его звероподобный мажордом канул в никуда прямо на глазах.

Он прижимал к груди культю и поскуливал сквозь зубы, а я смотрел на это непотребство и прикидывал, что именно мне нужно из него вытянуть.

Я шел в сторону постоялого двора, а где-то за спиной разгорался пожар. Ничего страшного — выгорит только один дом. У соседей — каменный, да и стоит он далеко. А на сквер огонь в феврале перекинуться не должен.

Рочевского я убил не сразу — сперва как следует поспрошал. Привязал к креслу ремнями, что нашел в комоде: туго, по рукам и груди, чтоб не дергался. Культю перетянул тряпкой, чтоб не истек раньше времени.

— Ну что, Иннокентий Максимович, — сказал я спокойно. — Ваша версия театральной постановки закончилась. Теперь режиссер — я, и сценарий мой. Кто заказчик, уважаемый?

Он поначалу попытался юлить, но, поняв мой настрой, а также увидев, как я поднял руку — и на пол из ниоткуда вывалилось тело бугая, — поплыл.

— Рубанский, — выдавил он.

«Вот и приехали», — подумал я тогда.

Сам Рочевский, по его словам, всего лишь «посредник», главным в дуэте был Шнайдер. Якобы именно он все и решал с Рубанским, а Рочевскому оставалось «исполнять поручения» да «держать связь».

— А откуда поручения? — спросил я.

— Через Шнайдера… — прохрипел он. — Он… он сейчас в Ставрополь уехал. С докладом. К Рубанскому… Я… я не знаю больше ничего! Клянусь!

Час от часу не легче.

Значит, этот «ученый» прямо у меня перед носом — всего лишь очередная гребаная прокладка. Сколько их за полгода я уже повидал, скоро считать перестану.

Но кое-что полезное Рочевский все-таки сделать успел. По крайней мере, под угрозой повторить судьбу своего мажордома Петра он начал рассказывать про тайники.

Их оказалось три.

Первый — за фальшпанелью внизу книжного шкафа. Там лежали кредитные билеты. Пересчитал прямо на столе — шестьсот пятьдесят рублей.

Второй — в облицовке камина, под съемным кирпичом. Серебро — семьсот двадцать рублей. И отдельно — золотые империалы, сто пятьдесят. Плюс кошель на самом Иннокентьевиче — сто сорок восемь рубликов.

Третий — под половицей возле кабинета, ближе к стене, чтобы добраться пришлось ковер отогнуть. Там были бумаги: записная книжка в кожаном переплете, пухлая, исписанная мелким почерком, и какая-то папка. Рочевский сипло пояснил, что это его «описания поисков всех шашек с клеймом» и заметки по каждому случаю за несколько лет. Вот это уже и правда интересно.

Я уже убрал деньги и документы в сундук, когда заметил несоответствие. Постучал костяшками по дну — звук пустоты.

Рочевский, поняв, что я делаю, тяжело вздохнул и отвел взгляд.

— Ага… — сказал я и перочинным ножом поддел доску.

Тайничок оказался с двойным дном. Я выудил сверток и начал разворачивать. А когда понял, что это, то чуть не сел на пол.

Это была одна из шашек, которую, видать, Рочевский не передал Рубанскому. Ту самую, что он нашел восемь лет назад, — или другую, уже не столь важно. По виду — почти точная копия совсем недавно переданной Семену Феофановичу. Не знаю, была ли она ей парой, или принадлежала другому роду из выучеников Алексея Прохорова — гадать можно долго.

Выходит, у меня теперь четыре шашки с клеймом. Плюс одна — в надежных руках Турова. А значит… значит, Рубанский, или тот, кто за ним, оказался от своей цели еще на шаг дальше.

Рочевский застонал и заскулил, начал причитать, извиваясь в кресле.

Потом я занялся трофеями, которые будет тяжело опознать. Какая-то мелкая домашняя утварь, даже по кухне прошелся по посуде. Колотовым часть отдам, да и у Аслана скоро свой дом будет — затарился основательно. Не брал только вещи с явными клеймами, остальное — почитай все греб, Аленке приданное собрал, любо-дорого смотреть.

Порадовали пара кило кофе в зернах, зеленый чай в мешочке и три плитки шоколада в интересной этикетке с надписью на русском: «Шоколад М. Конради».

Нашел удобный дорожный саквояж с замком, пару брючных ремней, теплый шарф, перчатки, неприметный ножик, пару фляжек. Еще один Лефоше, винтовку Шарпса — такую же, как у меня — и отменную охотничью двустволку. На ней была латунная пластинка с гравировкой, но тут я решил: потом заменю или просто собью накладку и буду пользоваться.

Затем прошелся по библиотеке. И да — она и вправду была знатная.

Взял себе толстенный атлас с картами, пару томов исторических трудов с закладками, несколько подшивок с заметками и описаниями Кавказа. Одну книжку про Кавказские Минеральные Воды — тонкую, но с четкими схемами и названиями мест. Еще попалась детская книжка со сказками — ее Машеньке Аленка будет с удовольствием читать. Для нашей непоседы — самое оно.

Огляделся еще раз и решил: хватит. Следы надо заметать. Их было много: и на ковре, и на стене возле кресла — пятна крови. Ну и пальцы правой руки Иннокентьевича, раскиданные в стороны. Да и самого этого искателя древностей живым оставлять никак нельзя.

Пришлось отправить его к праотцам. После чего с помощью сундука перетащил оба тела в спальню и вывалил на кровать, как мешки.

На кухне, когда собирал трофеи, нашел два бидона керосина. В каждом, как водится, по четыре штофа — то есть литров по пять.

Один я вылил на перину и занавески в спальне, другим хорошо прошелся по залу, особенно по местам, где была кровь, и по тому, что должно замечательно гореть. Для тяги приоткрыл форточку, у камина выдвинул заслонку.

Поджег в двух местах, пару секунд постоял, убедился, что все схватывается, и пошел к выходу. Хан спикировал ко мне с крыши, я достал кокон и посадил птицу внутрь. Вообще его маневр со стеклом в почти полной темноте для сокола — настоящий подвиг, за что я ему уже вслух спасибо сказал.

На улице было свежо. Плохо только, что от меня, как ни крути, тянуло дымом и керосином. Поэтому я быстро умылся снегом, сменил кожушок на старенький тулуп из схрона Студеного и на всякий случай шапку. Была у меня еще одна — рыжая, похоже, из собачьего меха.

Я шел с чувством хорошо проделанной работы в сторону постоялого двора и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за сегодня могу нормально выдохнуть. Кажется, на какое-то время будет передышка. Пока Рубанский не найдет себе нового выродка в помощники.

Хотя кого я обманываю.

Найдет. Такие всегда находят.

Я усмехнулся в темноту:

— Эх… кто же ты такой, северный олень…