Казачонок 1861. Том 4

Глава 9 Крик в темноту

Не перестаю наслаждаться природой Кавказа. Вроде всего-то чуть больше полугода, как я в этом теле, а кажется — целая вечность прошла.

Едешь — и все вокруг дышит жизнью, несмотря на январь. Видать, здесь, на юге, природа уже начинает к пробуждению готовиться. Или просто мне, прожившему большую часть прошлой жизни на севере, так кажется.

Снег тут другой, не северный: местами лежит белой простыней, а где-то уже потемнел, и в колеях кое-где хлюпает вода — последствия недавнего потепления.

Я огляделся по сторонам и машинально потер ладонью запястье. Там находилась тайна, с которой я в этот мир попал. А ведь до сих пор даже на шаг к разгадке не приблизился.

Порой кажется, что это метка — такая отметина. Только что она значит — не пойму. То, что эти точки связаны с моим хранилищем, понятно. Но вот сама природа моей «избранности»… Как все это связано с родом Прохоровых?

То, что связь есть — я уже убедился. И пока все на этом…

Каждый раз, как накатывают мысли об этом, чувствую себя беспомощно. Будто я нейрохирург, которому для сложнейшей операции выдали только молоток и зубило. А дальше — выкручивайся, как хочешь.

И с регенерацией этой тоже… странно. Вон в больнице доктор тот и то не раз возле меня с задумчивым видом круги наматывал. Вроде бы и радоваться надо: меньше боли, меньше хромоты, меньше рисков заразу подхватить. А если посчитать, сколько раз за эти полгода эта способность мне жизнь спасла, так и вовсе молиться надо.

А внутри все равно сидит тревога. Любой дар, который человеку дается, всегда сторицей возвращать приходится. А я даже не ведаю, кого за это благодарить, и есть ли вообще этот неведомый кто-то. Остается только жить по правде и совести, в Господа веровать и всю эту мистику принять как данность, с которой приходится уживаться.

— О, и ты тут как тут, — улыбнулся я, глядя на севшего на луку седла Хана. — Ты ведь, дружище, тоже мой дар, выходит.

Сокол поднял голову, казалось, заглядывая прямо в глаза. Я пригладил ему перья на голове.

— Может, хоть ты, мой голубь сизокрылый, какие тайны мне раскрыть сможешь. Вот был бы ты попугаем — мы бы с тобой, эх, как поболтали, — хмыкнул я.

Хан, видать, что-то понял и нахохлился — так он обычно ругался, если происходящее вокруг ему не по нраву было.

Я ехал в Волынскую, и от этого на душе было спокойней. Дом — он и есть дом, я к нему крепко прикипел. И среди станичников за это время появилось много дорогих моему сердцу людей.

Вон тот же Яков… Помню, как он норовил меня от всякой беды уберечь. То, что не выходило это ни черта — так в этом больше шило в моем мягком месте виновато, а не пластун.

Вспомнил, как Яков Михалыч распекал атамана станицы Георгиевской, требуя по бревнам раскатать усадьбу графа Жирновского, и на душе от этих воспоминаний потеплело.

И ведь не только Яков. Трофим и Пронька, Аслан, Сидор, Феофанович и многие другие за эти полгода стали мне как родные. Кажется, в прошлой моей жизни я ни к кому так не привязывался.

Бирюком не был, но таких чувств и эмоций при одном лишь воспоминании о близких… не помню. Не знаю, это наследие Григория Прохорова или еще чего, но жить, заботясь о дорогих тебе людях, которые отвечают взаимностью, мне нравится куда больше, чем одиночеством маяться.

Сегодня было уже 13 января 1861 года. Пять последних дней в Пятигорске пролетели так, что я и не заметил.

Сурен успел справить печку, как я и просил. Лежала теперь в моем сундуке — и по весу, и по габаритам совсем не велика вышла.

Мы с ним даже устроили ей испытание. Разобрали как положено палатку, печурку внутрь воткнули, трубу вывели в отверстие, которое он аккуратно прорезал. Вокруг трубы он нашил плотного войлока, чтобы, коли труба раскалится, не подпалила ткань палатки.

Войлок, по его словам, он пропитал каким-то огнезащитным составом. Это тебе, конечно, не асбест и не хитрые негорючие материалы из будущего, но решение вполне рабочее. В крайнем случае войлок начнет тихо тлеть и пованивать — тогда водой смочить надо. Еще раз убеждаюсь в находчивости местных самоделкиных.

Палатка у нас с Суреном прогрелась буквально за пять минут. Если бы мы дальше подкидывали полешки, там вполне можно было бы устроить баню.

Размер у палатки небольшой, да и полешки не всякие подойдут. Но тут дело нехитрое — заранее заготовить под нее сухие дрова и с собой в поход взять. Ну или, на худой конец, прийти с пилой — а дальше уже развлекаться «калибровкой» по местности.

Этот Кулибин еще и на самой печке место под котелок и чайник выделил. Их нужно по очереди на малюсенькую плитку ставить.

И котелок, и чайник он мне в довесок к печи подарил. Они под нее конструировались, хотя и на обычном костре ими вполне можно было пользоваться.

Разгрузку у шорника для Якова я тоже забрал. А потом подумал — и заказал точно такие же для Аслана и Проньки. По габаритам они не сильно друг от друга отличаются, да и система сделана так, что ее подогнать по фигуре легко.

Оплатил все, и мастер, как закончит, принесет их Степану Михалычу, а тот уж придумает, с какой оказией в Волынскую переправить.

Купил на базаре большой запас специй. Я ведь не слукавил, когда Сурену жаловался, что казан его по назначению мало пользовал. Так оно и было.

Вот и решил это упущение исправить. Благо пост минул, теперь можно и шашлычком, и пловом родных побаловать.

Все тяжелое, да и огненный припас, я уместил в своем сундуке-хранилище, который вез с собой набитый добром: трофеи с выселок Студеного, покупки с базара Пятигорска для дома.

Подумалось, как же здорово — вот так порой в тишине прокатиться. Особенно когда в жизни беспокойства и так хватает.

А мне его приваливает — мама не горюй. Если бы это было заразным, я бы подумал, что подхватил болезнь, и она уже в хроническую стадию перешла.

Поэтому-то я и наслаждался открывающимися видами Северного Кавказа. Пока такую возможность имел.

В голове в последнее время часто всплывала Северная Двина. Высокий обрывистый берег, где слои породы перемежаются, как страницы книги. Тишина. Северная тайга за рекой.

Я бы сейчас не отказался с удочкой там посидеть, ну или донки закинуть. А потом наваристой ушицы из окуньков да густерки похлебать.

Вот же собирался на горном ручье порыбачить — и все недосуг. Правда когда деду, про то сказал, то он лишь расхохотался. Станичники рыбалку с удочкой детской забавой считали. А ловили сетями, ну или вершами в крайнем случае. И улов выходил знатный. Вот и я хочу это дело освоить, хотя опыт из прошлой жизни имеется на сей счет не малый.

И все равно… я прикипел к Кавказу.

К этим горам, к этому воздуху, которым порой надышаться не можешь. К людям тоже прикипел.

Они здесь простые: где-то жестокие, где-то добрые. Но все в них какое-то настоящее, «правильное», что ли.

Наверное, если сунуться поближе к политике, там цвета будут другими. Так всегда. Именно поэтому и хочется держаться от любых змеиных клубков подальше. А там — как Бог даст, да кривая выведет.

Покачиваясь в седле, думал я о всяком, и мысли время от времени возвращались к Софье.

И ведь не скажешь, что мы с ней успели толком познакомиться. Пара слов, пара взглядов — а внутри будто что-то екает. Может, и правда юношеская влюбленность?

Разобраться, кто там у них лавку отжал, я не успел. Михалыч рассказал про Тетерева и Лианозова, а дальше что?

Подступаться как — не знал. Не в правление же переться: «здрасьте, помогите вдове». На смех подымут, тем более если по бумагам Лианозов все по уму провернул.

Да и, чего греха таить, не хотелось Софью в грязь лишний раз втягивать. Слухи разлетаются быстро.

Но помочь хотелось очень. И я понимал: деньги от меня они не возьмут. Не тот случай. Вдова гордая, Софья тоже, я это с первой встречи заметил.

Вспомнил, как родилась мысль — и как я ее довел до реализации.

На базаре Пятигорска я нашел приезжего купца. Не из местных. По говору слышно — с дальних краев.

Стоял он у возка, распаковывал тюки, суетился, озирался — в городе, похоже, впервые. Я подождал, пока он освободится, и подошел.

— Доброго здравия!

Он обернулся, взгляд внимательный, но не злой.

— Поздорову, юноша. Чего надобно?

Я коротко объяснил, без излишних подробностей. Что есть в городе купеческая семья, попавшая в беду. Рассказал, что знал о Василии Александровиче, и предложил одну затею добрую.

Купец слушал, не перебивая, потом спросил:

— Сколько ты передать хочешь Тетеревым?

— Тридцать рублей серебром, — сказал я. — Не бог весть что, но им сейчас поможет.

Он почесал щеку, подумал.

— Ладно, — сказал наконец. — Сделаю. За услугу эту платы мне не надо. Я и сам в нужде не раз бывал — понимаю все.

— Благодарствую, Алексей Алексеевич, — сказал я. — Адрес покажу.

Он пошел один, без меня.

Я лишь издали видел, как он у их калитки остановился, постучал. Как вышла вдова в платке, удивленная.

Как купец снял шапку, поклонился, говорил ей что-то спокойно, размеренно. Потом достал кошель и вложил ей в ладонь монеты.

Вдова сначала отшатнулась — видно, не поверила. Потом что-то сказала и перекрестилась. Видать, что она его на чай зазвать пыталась, да он отговорился, поправил шапку и ушел по своим делам.

Тридцать рублей — не тысяча, конечно. Но если у них сейчас доход только от того, что матушка настирать да подштопать успевает, да еще редкие подработки, то деньги эти, месяца на два-три им точно передышку дадут.

А иногда человеку именно такая передышка и нужна, чтобы не сломаться. Вот это, по-моему, и называется «помочь в трудный момент».

И все же Лианозов из головы не шел. Уж больно гладко все провернул он после гибели своего товарища по торговле. Дело там нечисто, это я уже понял.

«Ладно, — подумал я, — глядишь, разберусь сперва со своими делами, а потом и до этого хитрожопого купца руки дойдут».

Про «малину» с зелеными воротами тоже вспомнил — и сам собой улыбнулся. Я ведь тогда еще, в трактире, думал туда наведаться. А потом оказалось, что наведываться уже некуда.

Горячеводские казаки после допросов многое узнали, окружили тот дом, погнали всю шваль до станицы, к остальным в холодную.

А сам гадюшник вычистили так, что, думаю, после набега Горячеводских там и последняя мышь повесилась.

Звездочка фыркнула, и я вернулся к дороге.

Не знаю отчего, но на душе было какое-то спокойствие и умиротворение.

Дорога к станице была хорошо знакома. И, что удивительно, на этот раз — без приключений. Путников раз-два и обчелся.

Я не спешил, Звездочку гонять нужды не было. Поэтому и заночевал в палатке, оценив все ее прелести.

Место выбрал неприметное, укрытое перелеском, поэтому особо не переживал. Да и сон мой стерег Хан.

Он хоть и внутри сидел, но чутко слышал, что вокруг творится, и пару раз меня будил. Вот только способ побудки мне решительно не понравился.

Раньше этот пернатый товарищ обходительнее себя вел. А тут ночью я проснулся от того, что кто-то клюнул меня в задницу.

Первая и вторая тревоги, поднятые соколом, оказались ложными, но память на пятой точке он мне оставил.

Я расплылся в улыбке, когда увидел знакомые крыши. Похоже, печи топятся во всех домах — дымки потянулись в небо.

Первым, еще на подъезде, встретил лай нескольких брехливых собак. Звездочка фыркнула и явно оживилась.

— Все, девка, закончилось пока наше путешествие. Слава Богу, до дому добрались, — сказал я, похлопав ее по шее.

Только я подъехал к нашему двору, как понял, что что-то тут не так.

Стоит дед, обняв рыдающую Аленку. Рядом как-то судорожно что-то объясняет им какая-то женщина. Антонина, жена Трофима Бурсака за грудь держится, лицо белое.

Внутри все похолодело.

— Гриша! — увидев меня, Аленка отпустила всех и бросилась ко мне. Платок на голове сбился, лицо бледное, глаза красные, заплаканные.

Я спрыгнул с коня и машинально хлопнул Звездочку по крупу, направляя ее к конюшне.

— Что случилось, Алена? — спросил я.

Она губами шевельнула, будто слова не сразу нашла.

— Машенька… — выдавила наконец. — Машенька пропала.

На мгновение я растерялся, как после удара по голове. Но собрался быстро.

— Как пропала? — спросил тише. — Где?

— На горке… — Аленка махнула рукой в сторону окраины. — Там, где намедни ледянку залили. Дети катались… под присмотром тетки Марии. Детей много, она… не углядела.

Я уже шел, не слушая до конца.

Аленка догнала, вцепилась в рукав:

— Она только когда считать стала… — торопливо говорила сестра, — поняла, что Маши нет. Считали-считали, искали… так и не досчитались.

— Сколько времени прошло? — спросил я, разворачиваясь к людям у калитки.

— Да уж часа три, как кличем, — сказала мне Антонина. — Кой-кто из станичников искать отправился, да еще сейчас казаки собираются.

— Да уж к вечеру дело, — отозвался кто-то из соседей.

Дед подошел ко мне. Лицо каменное, но по глазам видно — внутри у него все бурлит.

Не ругал, не махал руками. Только стоял, как столб, сжав челюсти.

— Гришка, — сказал он глухо. — Найди.

И в этом «найди» было все. И приказ, и просьба, и страх.

Он не меньше моего к этой дурехе прикипел. Хоть как-то да теплом Машкиным удалось если не вылечить, то хотя бы подлатать раны после потери Вареньки и Оли.

— Найду, деда, — ответил я.

Аленка всхлипнула и отвернулась, похоже, выревела уже все, что могла.

— Что случилось-то? — спросил я уже на ходу, забегая в дом. — Как она одна ушла?

— Да дуреха… — выдохнула Аленка, догоняя. — Поспорила с подружками, что не боится до леса дойти.

Лес от горки видать? Вон он, черные деревья стоят… а идти до него далече, версты три будет. А ей-то… четыре года, Гриша! — она прижала ладонь ко рту.

Я стиснул зубы и продолжил снаряжаться.

Неизвестно, сколько в лесу пробуду.

Натянул валенки, что в Пятигорске себе прикупил. Вместо черкески накинул овчинный тулупчик, но и ее с собой взял — мало ли. Лыжи, палатка…

Аленка тем временем собрала в узелок еды и протянула мне.

— Кто уже искал? — спросил я, выходя из дома, готовый к пути.

— Станичники ходили, кликали, — отозвался сосед. — По дороге, по полю. Без толку. Ветер был, следы, верно, все замело.

В этот момент в воротах показался Аслан.

Шел быстро, но видно — вымотался. Шапка в снегу, усы белые от инея, руки красные. Глаза злые и усталые.

— Не нашел, — сказал он сразу, еще не подойдя. — Перелесок почитай весь на брюхе исползал, по кустам лазил, кричал. Ничего.

Я кивнул. В голове все уже выстроилось: ждать нельзя.

— Аслан, — сказал я коротко, — баню топи. Прямо сейчас. Сам отогрейся и меня жди с Машкой.

— Ежели до утра не будет — сызнова в лес пойдешь искать. Сейчас ты вымотанный, толку мало.

Он только кивнул, тяжело дыша.

— Аленка, Машины вещи теплые приготовила, как я просил?

— Вот, Гриша, держи, — протянула она узел. — Найди дочку, Христом Богом прошу.

— Ждите, — коротко ответил я и направился к выходу из станицы.

Вдогонку услышал голоса — перебивая друг друга, но смысл уловил: скоро пара десятков казаков отправится прочесывать окрест. Им уже факелы готовят — на случай, если затемно искать придется.

А сам я мысленно себя обругал, что до сих пор не озаботился нормальным факелом. Им и осветить можно, и от волков отбиться, а придется только лампой керосиновой махать.

Я вышел из станицы быстро и порадовался, что недавно обзавелся лыжами. Сейчас без них — никуда.

Поначалу еще слышал за спиной голоса, крики, а через полверсты все это осталось позади. Спереди — холмистое поле, дорога и черная полоска перелеска, который Аслан уже, по его словам, исходил вдоль и поперек.

Я прошел еще с версту и остановился на небольшом пригорке, чтоб оглядеться. Видно было, что здесь уже кто-то ходил: снег примят сапогами то там, то здесь.

На груди, к разгрузке, я пристегнул кокон для Хана — а куда его еще девать? Он внутри тихо шевелился, тоже, видно, беду чуял.

Я расстегнул клапан:

— Давай, дружище… Ищи Машу, пока не стемнело окончательно, — сказал негромко. — Надо хоть зацепку какую получить. На любой след — гляди внимательно.

Хан щелкнул клювом, будто ответил «понял, командир», и взлетел.

Крылья разрезали воздух, и он пошел кругами над полем — все ниже, ниже, выискивая след ребенка.

Я же продолжил движение и вскоре лыжи донесли меня до перелеска.

Старался держаться так, чтобы видеть и поле, и редкие кусты по краю овражка. Машка ведь могла свернуть куда угодно: за куст, за кочку, в сторону от дороги.

— Ма-ша! Машенька! — звал я ее с равными промежутками.

Голос уходил в даль и глох, иногда возвращался эхом.

Снова тишина.

Где-то далеко каркнула ворона.

Смеркалось быстро. Солнце уже село, небо посерело, и снег будто тоже потемнел. От этого тревога только крепчала.

Я прошел еще немного и вдруг заметил частые следы.

Присел, разгреб ладонью снег. Да, детские.

Шли как попало: то прямо, то в сторону, то кружком. В одном месте она, кажется, поскользнулась — видно отпечаток коленки.

Дальше след уходил к кустам, в сторону от дороги.

— Вот ты дуреха… — выдохнул я и поднялся.

Сердце колотилось. Есть след — значит, иду уже не вслепую.

Почему станичники да Аслан его не заметили? Да легко: свежий снег, ветер, да еще искали они, скорее всего, больше по дороге да по краю леса.

Я шел осторожно, стараясь след не затоптать. Он вывел к перелеску, туда, где снег лежал буграми, а под ним могли быть ямы.

Хан сверху сделал круг и резко пошел вниз, почти касаясь крылом верхушек кустов. Потом сел на сухую ветку и вытянул шею, глядя в сторону, будто показывал.

— Вижу, — сказал я ему. — Молодец.

Я двинулся в указанном направлении.

В перелеске было темнее, снег мягче, а под ним ноги цеплялись за корни. Идти стало тяжелее.

Я снова крикнул:

— Ма-ша! Слышишь меня? Я здесь!

Ответа не было. Но следы угадывались еще какое-то время, пока вдруг просто не исчезли. Будто она тут была — а потом взлетела.

Я замер и тихо, но очень образно выругался про себя.

Потом сообразил: в эту низину ветром просто намело снега. Следы девочки могло полностью присыпать.

Значит, мало смотреть под ноги — надо еще думать, как бы думал ребенок.

К этому времени Машка точно должна была выдохнуться и перепугаться. Значит, стала бы искать место побезопаснее: под елкой, под кустом, где не так продувает.

Я пошел вдоль кромки перелеска, заглядывая под каждую ель, за каждый куст. Прислушивался. Останавливался и кричал.

Сумерки сгущались.

Я зажег керосиновую лампу, освещая путь. Хан к этому времени уже сидел в своем меховом коконе на груди — в темноте толку от него все равно немного.

Наступила ночь. Такая, что дальше десяти шагов ни черта не разглядишь.

Где-то далеко уже давно слышались голоса казаков — значит, цепи поиска развернули.

Пошел снег — крупный, мокрый. Лип к лицу, забивал глаза. Про промокшую одежду уж и молчу.

Я двигался дальше. Шел почти на ощупь, трогая ветки руками, чтоб на какой-нибудь сучок глаз не насадить. А то вернусь из леса — еще и Кутузовым кликать станут.

В голове билось только одно: «Только бы жива».

И вдруг — тонкий звук.

Сначала показалось, что ветка скрипнула. Потом понял — нет.

Это был плач. Тихий, измотанный, как у того, кто уже и кричать не может.

— Машенька?.. — прошептал я.

Плач стал чуточку громче. Не сильно, но теперь я точно слышал ребенка. Рванул на звук, проваливаясь по колено в снег, ломая кусты. Какая-то острая ветка чиркнула по щеке, оставив хорошую царапину.

Под елью, в ямке, почти занесенной снегом, сидела Машенька. Платок сбился на бок, инеем покрыт, нос красный.

Она увидела меня — и сначала просто застыла, не веря.

А потом вскочила и бросилась ко мне.

— Гри-и-ша-а! — заревела она так, что у меня, кажется, тоже слеза скатилась по щеке.

Я подхватил ее на руки, прижал к себе, почувствовал, какая она холодная.

— Тихо-тихо, сестренка… Нашел. Никому тебя в обиду не дам, — сказал я, гладя ее по голове. — Сейчас домой пойдем. Сейчас.

Она вцепилась мне в шею так, будто боялась опять потеряться. Я быстро накинул поверх нее Аленкин шерстяной платок. Надо было как можно скорее выбираться к людям.

И тут…

Где-то слева, в темноте, послышался глухой, низкий рык. Потом справа — еще один. Я застыл с Машей на руках, всматриваясь в темноту. Рык повторился, ближе.

Это были волки. Целая стая.