Казачонок 1861. Том 4

Глава 21 Мстить, несмотря ни на что

В субботу, 16 февраля 1861 года, я проснулся от колокольного звона. Недолгий, но в качестве будильника сработал отлично. Поспал я сегодня знатно, и о подъёме с первыми петухами речи не шло. Глянул на часы и понял, что уже девять утра. Лежанка Аслана пустая — значит, он уже встал и спустился вниз. Похоже, вчера я вымотался крепко, и физически, и морально, так, что мой тринадцатилетний организм потребовал полноценного сна и взял своё сполна.

Вышел во двор умыться и огляделся. Небо сегодня удивительно чистое, голубое, яркое, сочное — прямо праздничное. Разве что Машук слегка затянут дымкой, будто ему всё равно, что там небесная канцелярия людям на этот субботний день запланировала.

По меркам истории совсем недавно, меньше века назад, обрушился свод на юго-восточном склоне этого «бывшего» вулкана. Появилась воронка с подземным озером, а у подножия образовалось множество выходов минеральных вод. Это, собственно, и стало причиной возникновения курорта Пятигорск в начале этого века.

Я прорубил топором, лежащим возле бочки, лёд на поверхности, умылся ледяной водой — сразу взбодрился и окончательно проснулся. Начал делать небольшой разминочный комплекс.

— А вот ты где, Гриша! Здорово ночевал?

— Слава Богу, Аслан! Выспался на неделю вперёд, — улыбнулся я. — Спасибо, что не поднял, как обычно.

— Ну дык, гляжу — не встаёшь, подумал, что и отдохнуть тебе полезно будет, — вздохнул Аслан. — А то, чем чёрт не шутит, еще загонишь себя.

— Всё, — подошёл я, хлопнув джигита по плечу, — всё будет хорошо, братка.

— Проснулся! — из двери высунулась голова Михалыча. — Ну-ка, подь за стол: харчи стынут, второй раз греть не стану, — хохотнул он.

Мы с Асланом направились в обеденный зал постоялого двора. Михалыч расстарался: на столе парила гречневая каша, миска с солониной, хлеб крупными ломтями, да кружки со сбитнем.

Я сел, и сразу живот заурчал. Машка вскарабкалась на лавку рядом, начала болтать ногами, а глазки так и бегают в предвкушении.

— Я на янмарку пойду! — заявила она, не дождавшись, пока Алёна сядет за стол.

— Пойдёшь, куда ж без тебя, — усмехнулся я и подвинул к ней миску с кашей. — Только сперва поешь. А то набегаешься — и хлопнешься без сил, коли голодной на праздник идти собралась.

— Не упаду! — гордо заявила она и тут же схватила ложку.

Михалыч, проходя мимо, хмыкнул:

— Ну, гляжу, нынче принарядились. Людей поглядеть и себя показать?

— А то! Ты сам-то идёшь? — спросил я, отпивая горячий пряный сбитень.

— Куда мне, — махнул он рукой. — У меня уж тут нынче своя ярмарка. Вон купцов сколько понаехало. Вечерять придут — так надо встретить по-людски!

— Это дело, — одобрил я такой предприимчивый подход Михалыча.

Доели быстро. Я поднялся первым:

— Так, коли кому переодеться надобно — бегите, и выходим!

Машка уже подпрыгивала от нетерпения:

— Мама, ну пошли уже! А то без нас начнут!

Скоро мы выходили из ворот постоялого двора. Алёнка повязала на голову нарядный платок, что Аслан ей недавно подарил. Выглядела она в своём наряде как настоящая казачка. Мы с Асланом — в вычищенных черкесках. Я при кинжале, а он без оружия — не стали гусей дразнить, всякое может быть. Если у меня бумага от генерал-губернатора имеется, то Аслан пока в Войске не числится, и коли кто прикопается — что вполне возможно — лучше лишних поводов не давать.

Машку тоже принарядили, и она, важная, гарцевала вприпрыжку, норовя рвануть вперёд.

— Алёнка, ты гляди за этой егозой, — сказал я. — Народу много будет, чтоб она не юркнула куда ненароком, а то потом хлопот не оберёмся. Ну и внимательно по сторонам смотрите, — я кивнул идущему рядом джигиту: — тебя это тоже касается, Аслан.

— Всяко может повернуться. И ежели кто к тебе докопается… уж прости, морда у тебя не рязанская, — усмехнулся я, — хоть тут и полным-полно таких. Но ты раньше времени не заводись и обязательно меня кликни. Урону чести твоей не будет, нам просто нужно, чтобы ты в замятню не влез, пока в Войско тебя не приняли. А то всё, что мы распланировали, порушить легко.

— Добре, Гриша, верно говоришь, — кивнул он.

— Поэтому горячность свою прибереги для врагов, а здесь, коль что, — старайся сдерживаться, и сначала головою думай, прежде чем в драку лезть.

Как мог, проинструктировал близких, дабы от беды уберечь. Народу они, по сути, почти не видывали столько, а в толпе случиться может всякое и всякие люди повстречаться.

Небо по-прежнему было чистое, от этого цвета вокруг казались особенно яркими. От Горячеводской до Пятигорска недалече, и по мере приближения к центральной площади настроение становилось всё праздничнее. Шума вокруг больше, как и людей, ожидающих веселья и развлечений.

Ярмарка — как река: течение в людской толпе не остановить, того и гляди вынесет на стремнину. Если своих не удержишь рядом, утащит, и потом замучаешься искать.

Шум голосов катился валом: смех, крики зазывал, ржание лошадей, бряцанье железа, лай собак, выкрики торгашей, где-то в стороне — музыка: кто-то мучил гармошку, кто-то ей подвывал.

Серый снег под ногами был вытоптан и перемешан с соломой, конскими яблоками. Лишь по углам, в непроходных местах, белели маленькие островки.

На Машку было весело смотреть — она, словно напружиненная, металась взглядом по сторонам, стараясь в каждую щель засунуть любопытный нос. Алёнка держала её за руку, постоянно следя, хотя и самой всё вокруг было интересно.

— Не теряйся, егоза, мамки держись, — буркнул я.

Она пыталась периодически вырваться, но Алёна держала крепко.

— Я ж не маленькая! — возмутилась Машка.

— Потеряться проще простого, — ответил я. — Поэтому сама маму держи крепко.

Алёна улыбалась, глазами разглядывая толпу. В ярком платке выглядела замечательно — я заметил, как проходящие мимо украдкой смотрят на нашу красавицу. Аслан шёл рядом, тоже с любопытством осматривался, но при этом был собран.

Мы подошли к рядам на площади. По левой руке тянулись торговцы тканями: сукно, ситцы, платки такие яркие, что глаза разбегаются. Купцы размахивали отрезами, как флагами, и кричали:

— Подходи, хозяйка! Гляди, какой товар! За копейку не отдам — рубль подавай!

По правой — другие, с железом: ножи, подковы, замки, медные котлы, кованые изделия. Пахло железной стружкой, маслом и дымом от небольшой походной кузницы, которую развернули неподалёку — что там именно куют, не ведаю, но, видать, чего придумали.

Ещё ряды — с разной снедью: мешки муки, мочёные яблоки, орехи, сушёные груши и изюм, бочонки с мёдом, баранки на верёвке — развешены, словно ожерелья. Запахи щекотали нос: сладкое, кислое, жареное, пареное, пряное — всё разом, и не разберёшь, откуда что тянет.

А вон — неподалёку балаганы. Где балаганы — там веселье. И там же беда, если кому неймётся.

— Гриша, гляди! — Машка дёрнула меня за рукав. — Там мишка!

Я повернул голову — и правда. У одного балагана стоял мужик с цепью, а на ней — косолапый. Немолодой уже, по морде видно. Глаза умные и усталые. Переступал лапами вяло, будто не плясать, а прикорнуть под лавкой ему хотелось.

— Маш, гляди у меня, медведя трогать нельзя, — сказал я серьёзно.

— А почему?

— Потому что у него лапа больше твоей головы, — ответил Аслан, даже не улыбнувшись. — Он тебя как хлопнет по попе — полетишь, Машенька, аж до Волынской.

Машка на миг задумалась, потом кивнула:

— Тогда не буду. А пряника-то хоть можно?

Вот за что люблю детей: быстро переходят к делу.

Я купил Машке пряник с лошадкой, Алёне — стакан горячего сбитня, а себе… пару минут спокойствия.

Сбитень пах мёдом и травами, обжигал ладони через глиняную кружку. Алёна отпила, протянула мне попробовать и тихо выдохнула:

— Хорош…

Мы пошли дальше.

У одного ряда мужики мерялись силой: гири поднимали, кто-то, матерясь, тяжеленные железяки клял, кто-то молча тужился — жилы на шее вздувались. Народ вокруг шумел, похоже, даже медяки на победу ставили.

У другого края была борьба: двое хватали друг друга за кушаки, крутили, пытались опрокинуть на вытоптанную землю. Толпа то ахала, то ржала, то азартно орала.

— Хочешь? — спросил я у Аслана.

Он шевельнул плечом, будто стряхнул что-то невидимое:

— Не… — протянул и ухмыльнулся.

Алёна глянула на меня: «Даже не думай».

«Ладно», — ответил одним взглядом и махнул я рукой. Не всё же мне вперёд лезть.

Мы свернули туда, где торчал высокий столб — смазанный то ли маслом, то ли салом, гладкий, как стекло. На верхушке висел мешок, а зазывала орал так, будто без него ярмарка не состоится:

— Кто доберётся — тому платок шёлковый! Кто смелый, кто ловкий? Подходи, не робей!

Машка тут же подпрыгнула:

— Гриша, давай! Давай!

Ну а что — за дивный платок можно и попробовать. Да и повеселиться чутка, зря, что ли, сюда приехали.

— Добре, — сказал я, улыбнувшись. — Попробуем.

В черкеске лезть — только позориться. Я отошёл в сторонку, быстро скинул черкеску и бешмет, оставшись в рубахе да штанах, ремень ослабил, одежду с кинжалом сунул Аслану в руки:

— Держи. И за Машкой глядите.

Потёр ладони снегом, потом обтер о сухую ткань — чтобы хоть как-то цепляться. Подошёл к столбу, положил на него руки и понял: будет непросто.

— Щас сальце тебе спуск даст! — крикнули из толпы.

Я не отвечал. Вдохнул и полез. Не всей ладонью — пальцами, костяшками, короткими рывками. Колени и внутренняя сторона голени работали вместе с руками: прижал — подтянулся — снова прижал. Главное — не лечь телом на столб, а то поедешь вниз, будто по льду.

Снизу кто-то свистнул:

— Гляди-ко, малец! Похоже, доползёт!

Я только зубы сжал и упрямо двигался дальше.

Наверху ухватился за перекладину, подтянулся — снял мешок. Спустился уже под шум и улюлюканье толпы. Машка кинулась ко мне, будто я ей не платок, а коня выиграл.

— Любо! Наш Гришка самый сильный!

— Ловкий, — поправил Аслан и с уважением кивнул.

Я протянул платок Алёне. Она провела пальцами по ткани, улыбнулась:

— Вот здорово… спасибо, братец.

Настроение после такого ещё поднялось. Мы пошли дальше, Машка эмоционально рассказывала о моем «подвиге», и тут я увидел её. Точнее — сначала услышал голос.

— Берите, барышни, берите… ленты, платочки… кому на праздник, кому на радость…

Это была Настя.

В прошлый раз, когда я был в Пятигорске, мы познакомились случайно и мимолётно, но я несколько раз за прошедшее время вспоминал о ней с какой-то теплотой.

И вот она снова здесь, у ряда, продаёт ленты и платки, искренне улыбается людям.

— Здравствуй, Настасья, — сказал я, улыбаясь.

Она обернулась. Секунду смотрела, будто не узнала, потом глаза расширились:

— Господи… Григорий? Ты ли это?

— Вот он я, самый, как видишь, — чуть смущённо ответил я.

Настя улыбнулась той самой своей милой улыбкой. И я в этот момент пожалел, что мне сейчас всего тринадцать, а не побольше. Ну да ладно, глупостей творить и девушке жизнь портить я не собираюсь — зато скрасить её день вполне в моих силах.

— А я думала, ты уж и не приедешь… — сказала она и осеклась, глянув на Алёну с Машкой.

— Это моя семья, — сразу сказал я. — Алёна. А это — Машка. Маш, это Настя.

Машка внимательно на неё посмотрела и выдала:

— Здравствуйте. А у вас ленты очень красивые!

Настя рассмеялась:

— Спасибо, милая. Хочешь — выбери.

— Можно? — Машка тут же повернулась ко мне.

— Можно. Только одну.

Она, конечно, выбрала красную.

Настя завернула Машке ленточку.

— Теперь я самая нарядная в нашей станице буду! — заявила Маша, гордо подбоченившись.

— Самая, самая, — хохотнула Алёна.

И мы все рассмеялись.

Настя оглянулась на лавку, махнула соседке по ряду и попросила приглядеть минутку. Та кивнула, и Настя, будто девчонка, выпорхнула из-за прилавка.

— Что вам показать? — спросила она. — Тут сегодня такие представления… Вон там Петрушка, дальше канат натянут, ещё говаривали, акробаты будут.

— Туда, где Машке весело, — сказала Алёна.

И мы двинулись к балаганам.

У первого за ширмой — Петрушка. Нос кривой, колпак, палка, голос весёлый и задорный. Он ругался с «немцем», бил «городового» и читал смешные четверостишия. Машка хохотала до слёз, даже Алёна, прикрыв рот ладонью, хихикала.

Я же, глядя на Настю — как она смеётся, радуется, — чувствовал всем сердцем что-то тёплое, родное. Тянуло к этой девчонке, иначе не скажешь.

Мы дошли до места, где был натянут длинный канат. Двое тощих, как жерди, парней ступили на него без всякой страховки и пошли навстречу друг другу, сажени на полторы над землёй.

Народ ахал, кто-то крестился. Они же ещё и подзадоривали публику: то «теряли» равновесие, то вставали в опасные позы. Машка, забыв про пряник, пялилась, открыв рот:

— Это ж как так?.. — шептала она.

У одного ряда зазывала приглашал «удальцов» метать ножи в круг на бревне. Приз — кожаный ремень с бляхой.

— Аслан, — кивнул я джигиту, — проверь себя. Не зря же мы во дворе доски портим.

— Это можно, — без лишних разговоров шагнул тот к зазывале.

Ему протянули три простых ножа. Он для начала проверил баланс, поморщился, а потом по знаку зазывалы все три полетели в красный круг. Скорость была такая, что третий ещё не воткнулся, когда последний уже летел в цель.

Народ загудел, кто-то присвистнул. Зазывала только рот раскрыл. Настя, стоявшая рядом, захлопала в ладоши:

— Ну ты, Аслан, и даёт! — выдохнула Машка. — Будто богатырь из сказки!

Аслан скромно улыбнулся, получил обещанный ремень и вернулся к нам.

И в какой-то миг мне вдруг показалось, что я обычный человек. Будто и мне, как всем вокруг, доступны нормальные человеческие радости.

…Вылетели из головы все эти чёртовы Рубанские, Жирновские, Рочевские, Студёные и иже с ними. В компании близких людей я наконец расслабился.

Ровно на минуту.

Потому что толпа — это как живой организм, и увы, не всегда здоровый. С больными клетками, новообразованиями и опухолями. И чем больше толпа, тем выше шанс, что слабые места дадут о себе знать.

Слева кто-то завопил дурниной, будто ему ногу отрезали. Потом раздался второй крик, уже злой. Толпа качнулась, словно волна.

— Машка, ко мне, — резко сказал я и потянул ребёнка за рукав, прижав к себе.

Алёна напряглась. Настя, стоявшая рядом, перестала улыбаться в ту же секунду.

— Началось… — выдохнула она и машинально шагнула ближе к прилавку.

Я успел увидеть причину: у ряда с железом двое сцепились из-за какой-то мелочи. Кто-то «случайно» толкнул, кто-то ответил кулаком. И понеслось… но паршиво было не это.

Слишком быстро вокруг них появилось ещё человек пять. Очень быстро — для «случайной» драки. Они не орали, не размахивали руками в панике. Они работали кулаками по зевакам, разгоняя людей в стороны.

И в этот момент в воздух полетела какая-то дрянь. На вид — зола, но довольно скоро, по жжению в горле и кашлю, я понял: кто-то швырнул мешочек с табачной пылью и молотым перцем. Он раскрылся над головами скученной группы людей, смотрящих представление.

Люди закашляли, начали тереть лица руками, ругаться. Началась хаотичная давка. То и дело раздавались удары и крики, кто-то кулаками пробивал себе дорогу.

— Айда вон туда! — рявкнул я Алёне и показал на просвет между лавками, где можно укрыться, прижавшись спиной к стене.

Аслану кивнул отдельно:

— Спину держи. И Машку не выпускай.

Он понял с полуслова, мгновенно перейдя в боевой режим.

Мы двинулись, но толпа потащила нас боком, прямо к балаганам.

— Гриша! — пискнула Машка.

Я подхватил её на руки, прижал к груди так, чтобы она лицом уткнулась мне в плечо, и сам пошёл вперёд локтями, словно ледокол. И всё бы вышло, будь мои габариты как у вчерашнего верзилы Рочевского, но увы — приходилось лавировать, выбирая путь.

Алёна держалась рядом. Настя — около неё, и я краем глаза видел, как их начали отжимать в сторону.

И тут меня ударили.

Не кулаком — чем-то тупым по рёбрам сбоку.

Я качнулся, еле удержал Машку, и уже в следующую секунду почувствовал, как мне пытаются вывернуть руку. Чужая ладонь вцепилась в рукав мёртвой хваткой.

— Тихо-тихо, малец… — прошипели у уха.

Я повернул голову — увидел край лица: щетина, порванная губа, холодные глаза. Второй был с другой стороны. Он не лез в драку, а ждал, когда я качнусь, чтобы перехватить вторую руку.

Похоже, меня хотели заломать прямо здесь и вывести куда надо. Живым, скорее всего: сунуть заточку под рёбра в такой давке проще простого, но меня именно что пытались схватить.

Я сделал вид, что сдаюсь: перестал дёргаться, будто растерялся.

А сам медленно опустил руку с Машкой вниз, к Алёне, которая протискивалась к нам.

— Держи дочку, — быстро сказал я. — И не отпускай.

Алёна молча подняла Машу на руки и прижала к себе. В этот момент Настю кто-то дёрнул за плечо так, что она вскрикнула.

Я увидел, как какой-то тип, схватив её под руку, потащил девушку в щель между лавками.

— Настя! — крикнул я и, ломясь сквозь толпу, попытался шагнуть туда.

Меня тут же попытались остановить: тот щетинистый снова схватил за рукав, другой полез под локоть, беря на болевой.

Я понял, что в любую секунду в ход пойдут заточки, и рисковать не стал — просто убрал щетинистого в своё хранилище.

Меня в очередной раз накрыло. Голова поплыла, желудок заурчал, на секунду потемнело в глазах. Толпа вокруг загудела ещё громче. Попытался сделать глубокий вдох, но от перцовой взвеси закашлялся. Второму, держащему меня прилетел удар от неизвестного и он осел.

— Гриша! — выкрикнул кто-то сбоку. — Прохоров!

Я повернул голову налево. Через толпу увидел вестового Сеню из правления Горячеводской — частенько его там встречал.

— Чего, Сеня⁈ — крикнул я, показывая руками, что до него не пробиться.

— Атаман послал! Мы упустили… — донеслось в ответ.

— Чего упустили, Сеня⁈

— Колесо! — заорал он. — Малину разогнали, а Мишка Колесо убежал! Атаман велел передать тебе, чтоб ты…

Дальше я не расслышал — Сеню унесла толпа, но суть того, что он хотел сказать, была понятна.

Я огляделся, пытаясь найти своих — и побледнел. В том месте, куда утащили Настю, я увидел знакомого здоровенного детину. Это и был Мишка Колесо.

Толпа продолжала теснить меня в противоположную от Насти сторону, и в этот миг наши взгляды встретились.

В глазах варнака была ярость, обида и холодное, упрямое желание мстить — несмотря ни на что.

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/548956