Клаудио

Глава 14

Доната, верная своему слову, приходит с пакетами продуктов. Клаудио уже пару часов как ушел; перед уходом, он предупредил, чтобы я не пыталась выйти из дома или воспользоваться телефоном. Он ничего не сказал о моем отце или брате, и я до крови прикусила губу, но не стала расспрашивать.

У Донаты есть два телохранителя, которые сидят в машине на улице, пока мы с ней направляемся на кухню. Она принесла с собой коробку, заполненную карточками с рецептами, разделенными на категории: завтраки, обеды, ужины, закуски и десерты. Она прекрасно одета: дизайнерская одежда, ярко-красные ногти, волосы уложены блестящими волнами. Понимаю, что Клаудио имел в виду, говоря о том, как должны выглядеть жены высокопоставленных мафиози; она могла бы стать моделью для обложки еженедельника «Жены мафии».

Обычно мне бы понравилось проводить с ней время, потому что она добрая и веселая и осыпает меня бесконечными комплиментами, но я безумно переживаю из-за Джеймса и отца, а еще прихрамываю, потому что Клаудио так жестко трахнул меня прошлой ночью.

Доната делает вид, что не замечает моего странного поведения. Это так неловко, что я думаю, она никогда не захочет вернуться, но на следующий день она приходит снова, принеся новые продукты.

После того как мы приготовили фокаччу и засунули ее в духовку, она достает из кладовой Клаудио бутылку вина, наливает мне бокал, а себе — немного газированной воды. Мы усаживаемся за маленьким столиком во внутреннем дворике, и я одним долгим глотком осушаю половину бокала.

— Ладно, говори, — начинает она, — что тебя беспокоит?

Мне удается грустно улыбнуться.

— Это так очевидно?

— Это практически вытатуировано у тебя на лбу, — она с тоской смотрит на мой бокал. — Не могу дождаться, когда снова смогу пить, — затем она качает головой. — Но мы решаем твои проблемы, а не мои. Теперь ты член семьи. А Клаудио — друг и самый преданный сотрудник моего мужа. Я хочу, чтобы у вас все получилось. Так что же происходит?

Делаю еще один глоток вина. Как много я могу ей рассказать, не навлекая на себя неприятности? Сегодня среда, я должна была навестить отца два дня назад, а Клаудио до сих пор и словом об этом не обмолвился, а мой брат наверняка лежит где-нибудь на больничной койке с множественными переломами. Но у меня такое чувство, что не стоит вдаваться в подробности.

— Клаудио все время злится на меня, — осторожно говорю я, ставя бокал на стол. — Не знаю, что с этим делать.

Она вздыхает: — Чтобы сблизиться с Клаудио, потребуется много времени и терпения. Я знаю это. Но в конце концов это того стоит. Он самый преданный человек из всех, кого я знаю, Хизер. И я вижу, как вас влечет друг к другу. Вижу, как он смотрит на тебя, когда ты не обращаешь на него внимания.

— Как? — удивленно спрашиваю я.

Она делает глоток воды и улыбается.

— Как будто ты самый вкусный десерт в мире и ему не терпится тебя съесть.

Никогда не замечала подобных взглядов. Она мне лжет? Не понимаю, зачем ей это.

— Он не проявил ко мне ни малейшей привязанности, — протестую я. — Да, есть похоть, но нет ни нежности, ни доброты, ни заботы обо мне и моих чувствах.

Доната сочувственно морщится.

— Мне жаль. Должно быть, это тяжело. Со временем станет лучше, клянусь. Не вдаваясь в подробности, которыми он может поделиться только сам, когда будет готов, могу сказать, что есть причина, по которой он стал таким.

Понимаю, что она пытается помочь, но не знаю, за что можно ухватиться, чтобы лелеять хотя бы слабую надежду на то, что брак с Клаудио может быть менее несчастливым.

— Мне кажется, он будет ненавидеть меня вечно.

Она качает головой.

— Он не испытывает к тебе ненависти, и он это переживет. Ты должна понять, что работа на Диего — это его жизнь. Ты выставила его в плохом свете перед Диего, а также подвергла себя риску. Сейчас, когда Костя в городе, все очень неопределенно, и женам посвященных опасно выходить куда-либо без охраны.

Испуганно вздрагиваю. Знаю, я действительно сильно облажалась.

Она похлопывает меня по руке.

— Все будет хорошо. Пойдем, проверим, как там фокачча.

Мы достаем хлеб из духовки, и он идеален. Получилось. Мы также приготовили ризотто и пасту пенне с томатным соусом и колбасками, а также панцанеллу — салат из хлеба и нарезанных помидоров и овощей.

Она помогает мне разложить все блюда по керамическим тарелкам, и я провожаю ее до двери. Перед тем как уйти, она останавливается.

— Вот как я на это смотрю. Есть ли опасность в таком образе жизни? Да. Бывают ли наши мужчины упертыми и сварливыми? Конечно. Но есть и такие вершины страсти, которых мы бы никогда не достигли, будучи замужем за обычными парнями. Мы живем в век офисных трутней, а наши мужчины — воины. Это делает нас королевами воинов.

Я улыбаюсь. Мне нравится, как она описывает такую героическую картину. Если бы только мой воин действительно хотел, чтобы я стала его королевой.

Она велит мне попрактиковаться, а когда вернется, хочет, чтобы я приготовила для нее обед по одному из рецептов, который усвоила.

Вечером за ужином, я все жду, что он взглянет на меня так, как она сказала, будто я восхитительна и неотразима. Но он выглядит задумчивым и совсем не смотрит на меня.

— Ризотто получилось вкусно? — нервно спрашиваю я.

Он поднимает на меня взгляд, выражение его лица отстраненное.

— Я ведь съел это, не так ли?

Беспокойство и разочарование захлестывают меня, и я ударяю ладонями по столу.

— Лучше бы ты им подавился! — кричу я. И выбегаю из комнаты, укрываясь в душе — в единственном месте, где я точно знаю, он оставит меня в покое.

Тру и тру себя, пытаясь смыть эту боль со своей плоти. Когда выхожу, он уже поднялся в свой кабинет.

И все же, к своему стыду, я прошу его остаться на ночь. Покорно выношу удовольствие и боль, которую он может мне доставить, и испытываю оргазм снова и снова.

Я все еще не готова делить мужа с другой женщиной, потому что для меня это бы означало признать неудачу.

Я не смогла убедить свою мать остаться с нами. Не смогла удержать отца от дней, проведенных в пьяном угаре. А брата потеряла на улицах. Что же во мне такого, что я отталкиваю от себя всех, кого люблю больше всего?

Возможно, если бы смогла убедить мужа хоть немного заботиться обо мне, я бы не чувствовала себя такой ущербной и непривлекательной.

На следующее утро я готовлю завтрак для Клаудио по одному из рецептов Донаты. Сырную фриттату с нарезанными помидорами и луком-шалотом.

— Доната сказала, что это один из твоих любимых завтраков, — с надеждой говорю я, пока он ест. — Я все сделала правильно? — он поднимает на меня взгляд.

— Да. Ты еще не доела, — отвечает он, отправляя еще одну порцию в рот.

Это прогресс? Не могу сказать.

После завтрака он говорит: — Надень красивое платье и сделай макияж. Мы кое-куда поедем, — в его голосе нет и следа теплоты, но я продолжаю надеяться. Мы едем, и мое сердце подпрыгивает от радости, когда понимаю, что мы направляемся в больницу.

Я все еще не знаю, что происходит с Джеймсом, но если Клаудио наконец-то оттаял, надеюсь, он скоро мне расскажет.

— Могу я написать своей подруге Мэри? — спрашиваю я.

— Как хочешь, — бурчит он. Быстро отправляю ей сообщение, в котором сообщаю, что со мной все в порядке, и я скоро ее навещу. Она присылает в ответ эмодзи с сердечком и цветочком.

Войдя в больницу, снимаю обручальное кольцо и убираю в карман. Когда мы поднимаемся на этаж отца, Элисон сидит на посту, но, увидев нас, торопливо подбегает, с укором уставившись на меня.

— О, это было удачное время для деловой поездки, — огрызается она. — Ты и так его почти не навещаешь, а потом просто пропускаешь еженедельный визит, чтобы пошляться за городом?

Деловая поездка? О чем она говорит?

Поднимаю взгляд на Клаудио. Должно быть, он позвонил, чтобы отец не волновался. Этот ублюдок мог бы сказать об этом, избавив меня от нескольких дней мучений из-за моего бедного отца, но, думаю, в этом и был смысл.

Элисон бросает презрительный взгляд на Клаудио, прежде чем снова направить свою ярость на меня.

— Ну, я думала, ты работаешь в кофейне, но чем бы ты ни занималась на самом деле, надеюсь, тебе понравилась твоя «деловая поездка», — она заключает последнее сочетание в воздушные кавычки, — потому что я подслушала, как он просил другого пациента незаметно пронести ему выпивку. Это все на твоей совести.

Паника сжимает мои легкие, и я с трудом перевожу дыхание. Нельзя допустить рецидива, нельзя. Одна рюмка может убить его.

— О, Боже мой. Мне так жаль, — бормочу я, хватаясь за стойку сестринского поста.

Клаудио выбегает вперед и бросает на нее взгляд, от которого взрослый мужчина обмочился бы в штаны.

— Не смей так с ней разговаривать. Никогда, — говорит он, его голос разрезает воздух, как лезвие ножа. Краска отхлынула от лица Элисон.

— Прости, — быстро произносит она, — я просто... я просто действую в интересах...

— А я, блядь, спрашивал? — рявкает он.

Она поворачивается и очень быстро уходит.

— Спасибо тебе за это, — бормочу я. Он нетерпеливо пожимает плечами.

Я тяжело сглатываю и смаргиваю внезапно навернувшиеся на глаза слезы.

— Иногда мне кажется, что никто и никогда не прикроет мне спину. Приятно чувствовать, что рядом есть кто-то, кто может заступиться за меня, даже если это всего лишь на мгновение.

— Это не на мгновение, — он берет меня за подбородок и приподнимает мою голову, говоря глубоким и напряженным голосом. Его взгляд встречается с моим, удерживая его, — это на всю жизнь. Если кто-то хоть в малейшей степени заденет тебя, я разрублю его на мелкие кусочки, которые будут слишком малы, чтобы их можно было измерить. Это моя работа, — он отпускает меня.

— Иди, — нетерпеливо говорит он, указывая на палату отца.

Отец сидит на кровати. Он бледен и изможден, но ему удается улыбнуться мне.

— А вот и моя малышка. Удачно съездила? — спрашивает он, когда я опускаюсь на стул рядом с его кроватью.

Я слишком расстроена, чтобы придумывать очередную утешительную историю.

— Папа, — говорю я, — ты думал снова выпить?

Он отводит взгляд в сторону, как это обычно бывает, когда он собирается солгать. Затем он смотрит мне прямо в глаза.

— Да, — признается он, — я думал, ты больше никогда не придешь ко мне. Видит Бог, я заслужил это, но мне все равно больно. И я уже несколько недель ничего не слышал о твоем брате. Я не знаю, жив мой мальчик или мертв, и уверен, что ты чего-то не договариваешь. И я каким-то образом стою за всем этим. Это моя вина. Прости меня, Хизер, я никогда не был тебе хорошим отцом.

Прикусываю губу. Я так устала жить в этом доме лжи. Сколько бы времени у нас с ним ни осталось, я хочу, чтобы все было по-настоящему.

Правда в том, что отец пил каждый день на протяжении десятилетий, и теперь он лежит на больничной койке, сорокапятилетний мужчина, который выглядит на двадцать лет старше. Я отдала все, что у меня было, чтобы позаботиться о нем, и мой брат тоже, но этого все равно было недостаточно.

— Я верю, что ты сожалеешь, — говорю я.

— Да, — отвечает он, и слезы наполняют его глаза и текут по щекам. Его плечи опускаются. — Я был плохим отцом, не так ли?

Я колеблюсь. Трудно ранить человека, когда он и так подавлен.

— Ты остался, — начинаю я, — ты мог бы передать нас в систему.

— Но меня не было рядом с вами.

Все эти ночи в одиночестве в доме... Медленно качаю головой из стороны в сторону.

— Нет, тебя не было рядом.

Я держу его за руки, пока он плачет и просит прощения снова и снова. У меня такое чувство, что он прощается со мной, но в кои-то веки я не лгу и не заверяю, что все в порядке.

Замечаю, что он устал. Ему нужно отдохнуть, я его вымотала. Наклоняюсь и обнимаю его.

— Я вернусь, как только смогу. Я... у... у меня изменился график, возможно, я смогу приходить чаще.

Клаудио ждет меня в коридоре.

— Нам нужно зайти еще в одну палату, — говорит он. Странно.

Следую за ним к лифту, который ведет в отделение интенсивной терапии, расположенное двумя этажами ниже. Когда мы заходим туда, он кивает медсестре на посту, пожилой седовласой женщине, и они обмениваются взглядами. В моей голове раздается слабый тревожный звоночек. Что-то произошло, и он подкупил эту женщину или угрожал ей, чтобы она приняла в этом участие.

Клаудио приводит меня в палату, где лежит мужчина, обмотанный бинтами.

Вхожу и сажусь рядом с кроватью. Лицо мужчины так распухло, что я не могу сказать, кто он. Черные синяки под глазами, сломанный нос. Обе ноги в гипсе.

— Эй? — говорю я в замешательстве.

— Хизер, — хрипит он, — Стрекоза, — так он прозвал меня в детстве.

Это мой брат.

Очень осторожно беру его за руку.

— Джимбо. Бедняжка. Как ты здесь оказался?

— Не знаю, — бормочет он, — я был в Калифорнии. Последнее, что помню, — это визг шин, а потом я очнулся здесь. Мы действительно в Чикаго?

У меня резко начинает кружиться голова, и я хватаюсь за подлокотник, боясь упасть.

— Да, мы здесь. С тобой все в порядке. Ты в той же больнице, что и папа, — меня тошнит при мысли о том, какой властью и каким влиянием должен обладать Клаудио, чтобы перевести сюда моего брата.

Слезы текут по щекам, но я быстро вытираю их. В голове мелькают образы Джеймса, когда тот был ребенком. Он рисует мне поздравительную открытку на салфетке. Делится своим обедом с местными бродячими кошками.

— Мне очень, очень жаль, — говорю я, — это все моя вина. Я не позволю... не позволю, чтобы с тобой снова что-то случилось.

— Это не твоя вина, — бормочет он, — я был тупицей.

— Ты просто пытался помочь отцу. Рисковал всем ради него. Тебе просто не повезло, вот и все.

Он смотрит на меня опухшими глазами.

— Нет. Это был просто предлог. Мне нужна была причина, чтобы работать на тех парней. Я просто хотел быть одним из тех, кто принимает решения, понимаешь? Хотя бы раз в жизни почувствовать себя кем-то важным.

О, Боже. Чувствую, как мое сердце разрывается на миллион кусочков. Все, что я могу сказать: — С нами все будет в порядке. Обещаю, все будет хорошо.

Но как?

Не знаю. Знаю только, что не собираюсь мириться с такой жизнью. Когда брат выйдет из больницы, я придумаю, как вытащить нас отсюда, подальше от Клаудио, мафии и всего этого. Возможно, мне придется оставить Мэри и отца, что разобьет мне сердце, но у меня не так уж много вариантов.

Когда выхожу из палаты, я так опустошена и зла на Клаудио, что не могу даже говорить. Проплываю, как призрак, по коридору и направляюсь к машине.

Не могу поверить в то, что он сделал с моим братом. Все добрые чувства, которые я испытывала к нему, за то, что он заступился за меня перед Элисон, испарились.

— Сегодня ночью иди, куда хочешь, — говорю ему, когда мы возвращаемся домой. — Иди, куда хочешь, каждую ночь. Трахни хоть всех женщин в этом мире. Я не твоя жена, я твоя заложница. И я никогда больше не буду тебя умолять.

Он не произносит ни слова. И этой ночью уходит в десять часов. Я сплю одна в спальне. Он возвращается в четыре утра и ложится в постель, повернувшись ко мне спиной. Но такое чувство, что он за миллион миль отсюда.