Клаудио

Глава 3

Мой отец спит на больничной койке. Его густые седеющие волосы аккуратно причесаны, и он немного похож на стилягу из пятидесятых. Он по-прежнему так красив, даже несмотря на легкий желтоватый оттенок кожи; он всегда был настоящим ловеласом. Медсестры суетятся вокруг него и тайком приносят дополнительные десерты.

Стою в дверях и смотрю, как вздымается и опускается его грудь. Пытаюсь запечатлеть его в памяти.

Когда вхожу, он слабо улыбается. Понедельник — мой единственный выходной, и я бываю здесь каждую неделю как по часам. Не могу приходить чаще и из-за этого чувствую себя ужасно, но если не буду работать в две смены, мы потеряем квартиру, и тогда ему некуда будет возвращаться.

Если он вообще выживет.

Это будет чудом, а чудеса не предназначены для таких, как мы.

Раньше я в них верила. Всю свою жизнь молилась о чуде. Молилась, чтобы мама вернулась домой, молилась, чтобы отец бросил пить, молилась, чтобы брат был в безопасности, но когда у отца обнаружили последнюю стадию заболевания печени, я перестала.

Теперь думаю, что некоторые люди рождаются под счастливой звездой, и все чудеса мира припасены для них. Почему-то в голове мелькает улыбающееся лицо Мэри. Она все еще верит. Считает весеннее цветение растений чудом, предназначенным только для нее.

Я всегда надеялась, что найду способ сделать ее жизнь лучше. Она живет в крошечной, убогой квартирке, по сравнению с которой моя выглядит роскошной, и всю жизнь мечтает о домашних животных, но ей не разрешают их завести, хотя она никогда не жалуется.

Черт бы побрал Клаудио. Будь проклята вся Семья. Я уже никогда не смогу ей помочь.

Отец ворочается в постели, и я понимаю, что его глаза открыты, поэтому подхожу к нему, быстро смаргивая слезы.

Благодаря деньгам, украденным братом, отец получает экспериментальное лечение, которое задерживает медленную смерть его несчастной печени, но что ему действительно необходимо так это пересадка. Его даже нет в списке, в него не добавляют таких заядлых алкоголиков, как он. Отец знает это, но не позволяет плутовской улыбке сползти с лица.

— Как поживает моя принцесса? — спрашивает он слегка хрипловатым голосом.

Непринужденно откидываю волосы с лица и натягиваю сияющую улыбку.

— Лучше и быть не может, — говорю я, сажусь на стул рядом с ним и протягиваю печенье с орехами макадамия, которое вчера украла на работе. Так что осудите меня. Не хочу приходить с пустыми руками, а я так разорена, что прошла пешком тридцать кварталов до больницы, потому что не могу позволить себе проезд на метро. А мой босс в состоянии одолжить чертово печенье.

Любуюсь огромной вазой с цветами на его тумбочке. Я даже не узнаю большинство из них. Ох уж этот папа и его подружки-медсестры. После ухода мамы наш дом посетила целая вереница женщин. Раньше я надеялась, что одна из них посмотрит на нас с Джеймсом и захочет остаться, чтобы заботиться о нас. Но этого так и не произошло.

— Я ничего тебе не подарил, — говорит он с легкой грустью. Затем достает из вазы один цветок, протягивает мне и подмигивает. — Вот, держи, — я заправляю цветок за ухо.

— Красиво, — он восхищенно кивает. — Итак, давай поговорим о тебе. Ты ведь вернешься на учебу следующей весной, верно? — спрашивает он. — Может, даже возьмешь несколько летних курсов?

Кривлюсь. Два года назад я поступила в Чикагский государственный университет на бухгалтерский учет, но здоровье отца стало ухудшаться. Он потерял работу машиниста. Я переехала из общежития к отцу, чтобы заботиться о нем. Мы с Джеймсом откладывали каждый цент, заработанный на паршивой работе, чтобы накопить денег его лечение.

— Я не смогла своевременно получить стипендию, чтобы записаться на летние курсы, — говорю, пожимая плечами. Лето? До него еще миллион световых лет. Я даже не уверена, что проживу так долго. В голове проплывает лицо Клаудио, я вздрагиваю и обнимаю себя, надеясь, что папа не заметит. Но он замечает.

— Я скажу медсестре, чтобы включила обогреватель, — говорит он.

— Нет, нет, я в порядке. Эй, ты дочитал книгу, которую я тебе купила? У Джеймса Роллинса вышла новая книга, я могу взять тебе экземпляр в библиотеке.

— Почему у меня такое чувство, что ты пытаешься сменить тему? Ты заполнила заявление на получение стипендии хотя бы на весенний семестр? — он старается придать своему голосу строгость.

— Конечно, заполнила.

Он приподнимает седую бровь.

— Ты же не станешь лгать больному старику?

— Дорогой папочка, — округляю глаза и невинно смотрю на него. Переведу все в шутку, — разве бы я смогла?

— Надеюсь, что нет, потому что лгать своему отцу — смертный грех. Вот, помоги мне сесть, ладно? Сегодня я чувствую себя немного лучше. Думаю, лечение работает, — беру его за руку, и он медленно садится, задыхаясь от усилий.

— Это здорово, — говорю бодро и жизнерадостно.

Это прискорбно, но что есть, то есть. В последнее время мы лишь лжем друг другу, потому что правда слишком болезненна. Не могу вспомнить ни одного счастливого момента в своей жизни, которым могла бы с ним поделиться. Я прихожу сюда каждый понедельник и притворяюсь, что жизнь прекрасна, и я люблю свою работу, и не голодаю, будучи на мели, а он сидит и делает вид, что не умирает.

— Да. Возможно, через несколько недель я смогу вернуться домой и пройти оставшийся курс лечения амбулаторно.

— Это будет потрясающе. Не могу дождаться, когда ты вернешься, — говорю я, как будто это возможно.

В этот момент заходит его медсестра Элисон, чтобы измерить жизненно важные показатели и помочь ему дойти до туалета. И немного пофлиртовать с ним. Ей за пятьдесят, но она все еще очень хорошенькая, и он заставляет ее хихикать. Я рада отвлечься.

Через пару минут Элисон помогает ему сесть обратно на кровать, а когда уходит, он задает вопрос, к которому я давно готовилась: — Есть ли новости от твоего брата?

Я рассказала ему, что брат нашел работу на стройке во Флориде. Ни за что не сообщу отцу, во сколько на самом деле обошлось его лечение. Единственное утешение в скорой смерти отца — то, что он, скорее всего, не проживет достаточно долго, чтобы узнать об этом.

— Да, он позвонил с мобильного друга. Он копит деньги, чтобы купить себе телефон. И передает привет, — ложь так легко слетает с моих губ, и я откидываюсь на спинку стула, чувство уныния окутывает меня, как холодный, удушливый туман.

По крайней мере, сегодня в палате приятно пахнет, как в цветочном магазине, а не дезинфицирующими средствами и мочой. Наклоняюсь и снова нюхаю цветы.

— Кто из твоих подружек прислал тебе их, пап?

Он смеется, и смех оборачивается приступом кашля. Он морщится от боли; как говорится, больно только тогда, когда он смеется.

— Понятия не имею, от кого они. Сначала я подумал, что, наверное, ошиблись палатой. Наверное, у меня есть тайная поклонница.

— О, ничего себе, — говорю я, но теперь моя улыбка вымученная. Осторожно переворачиваю вазу. Открытки нет.

Отдергиваю руку, как будто ваза раскалилась докрасна. Клаудио. Должно быть. Если бы это был кто-то из папиных подруг, они бы приложили открытку. И вообще, эта огромная, роскошная ваза все равно не в их стиле. Букет маргариток, купленный в дешевом супермаркете, — еще куда ни шло, но у нас нет таких друзей, которые потратили бы сотни долларов на хрустальную вазу с экзотическими цветами.

— Да. Есть еще порох в пороховницах, — в усталом голосе отца слышится гордость. — Это могла быть та милая маленькая медсестра, которая только что приходила, или та, что работает в ночные смены.

— Ах ты, дамский угодник, — говорю я, отшучиваясь. Я так зла на вторжение Клаудио, что мне хочется ударить по чему-нибудь, но я сдерживаюсь и только шире улыбаюсь.

Отец пытается улыбнуться в ответ, но он бледен и устал от долгого хождения в туалет и обратно.

— Тебе лучше уйти, — бормочет он, опуская взгляд, — ты устала. Ты слишком много работаешь.

Целую его в щеку и обещаю прийти в следующий понедельник. Как только выхожу в коридор, вытаскиваю цветок из-за уха и бросаю в ближайшую урну.

Этот ублюдок Клаудио пробрался в больничную палату отца. Вот сукин сын.

Вернувшись в отцовскую квартиру, проверяю холодильник. Как будто не знаю, что он пуст, если не считать рис из китайской закусочной, который совсем затвердел. Я не выбрасываю ее, потому что тогда холодильник станет совершенно пустым, а это слишком печальное зрелище.

Желудок яростно урчит. Пью воду, пытаясь наполнить его. Затем иду в душ.

Пока моюсь, думаю о Клаудио, и, к своему стыду, опускаю руку себе между ног.

Ласкаю себя и представляю, как он бросает меня на кровать. Удерживает мои руки над головой. Берет все под контроль. Целует меня в шею.

Жар разливается по телу, и я содрогаюсь в разрядке. В тот момент, когда приятное тепло покидает меня, чувствую тошноту. Неужели я так слаба? Как я могу так себя не уважать?

Яростно вытираюсь полотенцем, пока кожа не краснеет. Наказываю свое тело за предательство. На меня наваливается неимоверная усталость. Сейчас немногим после полудня, но мне необходимо вздремнуть. Просто хочу погрузиться в небытие, хотя бы ненадолго укрыться от мира.

Натягиваю пижаму, плюхаюсь на кровать и только через секунду понимаю, что на моей подушке что-то лежит. Маленький сверток, завернутый в золотую оберточную бумагу и перевязанный ленточкой.

Открываю его. В нем бумажник ручной работы. Кожа чудная, на ощупь странная и ужасная, и на ней странные отметины, которые... клянусь, выглядят точь-в-точь как следы от уколов у наркомана. С учетом того, где выросла, я хорошо знаю, как они выглядят. И еще эта уродливая роза, похожая на дешевую татуировку.

Проститутка, которую похитили и убили? Ее звали Роза.

Бросаю бумажник и кричу, а потом закрываю рот руками. Бегаю по квартире, проверяя шкафы, как будто Клаудио может прятаться в одном из них.

Боже мой, Боже мой, Боже мой. В моей спальне лежит бумажник из кожи. На прошлой неделе эта кожа покрывала тело человека.

Хватаю чемодан и выдвигаю ящики комода, вытаскивая оттуда одежду. Потом останавливаюсь. Куда мне пойти? Существует ли место, где он меня не сможет найти?

И вчера в переулке он упомянул Мэри и отца. Прислал цветы в его чертову больничную палату, просто чтобы напомнить. Я не могу оставить их разбираться с последствиями.

Это моя битва, не их.

Звонит телефон. Отвечаю.

— Тебе понравился мой подарок? — это он. Узнаю его глубокий, резкий голос. — Тик-так.

— Оставь меня в покое! — кричу я и бросаю трубку.