Клаудио

Глава 6

Мы входим в просторное фойе с мраморным полом, вешалкой для одежды и этажеркой для обуви.

— Повесь пальто туда, — указывает Клаудио. Я повинуюсь. Он указывает на этажерку, снимает обувь и ставит на нее, я делаю то же самое. Нервно хватаюсь за сумочку, в которой лежит мобильник. Он указывает на крючок, и я молча вешаю сумку. По крайней мере, он не забрал у меня телефон.

Колени дрожат, когда я следую за ним в гостиную.

Она современная, со всеми удобствами и белой мебелью. Окна занавешены плотными шторами. На стенах висят мрачные абстрактные черно-белые фотографии. Огромный телевизор на стене обрамлен черной рамкой.

Книги в твердом переплете аккуратно расставлены по размеру на стеллаже у дальней стены, а несколько абстрактных скульптур симметрично расположены на полках. Пол такой, что на нем можно проводить хирургические операции без предварительной стерилизации. Из мансардного окна проникает солнечный свет, рисуя на полу идеально белый квадрат; это самая теплая вещь в этой комнате.

— Ты выглядишь удивленной, — говорит он.

— Я ожидала увидеть логово дьявола с кровью и частями тел, разбросанными повсюду.

Он смеется, издавая этот отрывистый, безрадостный звук, от которого меня охватывает ледяная дрожь.

— Что смешного? — холодно спрашиваю я, обнимая и потирая себя руками.

— Ты. Дерзишь мне. Больше никто так не делает. Так как же выглядит логово дьявола?

Бросаю на него сердитый взгляд.

— В логове дьявола вместо мебели были бы орудия пыток. И холодильник, полный частей тел.

— Я держу такие вещи за пределами дома, — говорит мой новоиспеченный муж, и вид у него совершенно серьезный, но кто его знает? Видимо, дьявол иногда способен шутить.

В основном в мой адрес.

Он подводит меня к белому кожаному дивану.

— Сядь.

Свирепо смотрю на него.

— Значит, так все и будет? Ты собираешься отдавать мне команды, как собаке?

— Продолжай в том же духе, — в его глазах появился холодный отблеск гнева. Клянусь, температура только что понизилась на несколько градусов. Мне действительно так кажется. Этот человек повелевает над всем, так почему бы не подчинить себе молекулы воздуха, кружащие вокруг нас?

Почему-то перед глазами возникает образ бумажника. Эта ужасная татуировка, тошнотворное ощущение кожи. Колени подкашиваются, и я опускаюсь на диван, гадая, хватит ли у меня сил встать когда-нибудь снова.

Клаудио садится рядом со мной, и кожаный диван скрипит и прогибается под его весом. Чувствую пряный аромат его парфюма, смешанный со слабым запахом мыла и нотками уникального мужского мускуса.

— Правила таковы, — говорит он и поднимает руку, сжатую в кулак. Эти большие руки причинили столько боли и страданий, но я также помню, как его палец нежно скользил по моей щеке, оставляя за собой огненную полосу удовольствия.

Он разгибает указательный палец.

— Во-первых. Это традиционный брак. Я мужчина, я глава семьи. Делай то, что я говорю, без вопросов. Никогда не ослушивайся меня, — в его низком, рокочущем голосе слышится неясная угроза.

Разгибает большой палец.

— Во-вторых. Никогда не говори о семейном бизнесе ни с кем, кроме меня.

Средний палец.

— В-третьих. Никогда не позорь семью.

Безымянный.

— Не пытайся убежать.

Мизинец.

— В-пятых. Хорошо заботься о себе, потому что ты принадлежишь мне.

Пытаюсь подобрать слова, но не нахожу, что ответить. Он говорит серьезно. Я его плененная невеста. Это действительно происходит. Со мной.

— Все ясно? — нетерпеливо спрашивает он.

Не могу сдержать гнев в голосе: — Кристально. Мне можно задавать вопросы?

— Если только ты не спрашиваешь просто, чтобы позлить меня, — затем его губы кривятся в усмешке. — А когда мы остаемся наедине, ты можешь дерзить мне столько, сколько осмелишься. Мне это нравится. Только имей в виду, когда ты открываешь свой маленький сладкий ротик, я становлюсь чертовски твердым. И, возможно, не контролирующим свои действия.

— Как романтично, — говорю я, прежде чем успеваю остановиться. Его глаза блестят, он наклоняется и убирает прядь волос с моего лица.

— Осторожно. Сегодня день нашей свадьбы. Еще один остроумный комментарий, и ты окажешься в нашей спальне и узнаешь, насколько грубо мне нравится.

В нашей спальне.

Поджимаю губы и не произношу больше ни слова.

Клаудио торжествующе улыбается: — Умная девочка, — он подстроил все так, чтобы я не смогла победить. Раскрою рот, и меня утащат в спальню, чтобы подвергнуть жестоким пыткам, которые он для меня уготовил. Промолчу, и это будет означать, что я ему покорилась.

Ублюдок.

— Пойду, поставлю еду в духовку. Сиди здесь и жди меня, — тон не предполагает возражений.

Пещерный человек.

Он выходит из комнаты, а я сижу на диване, сложив руки на коленях. Мысли путаются. Сегодня я не вернусь домой. И на работу. Меня уволят... впрочем, сейчас это беспокоит меньше всего. В кошельке чуть больше двадцати баксов... как я могу смогу где-то спрятаться? Могу заложить кольцо с бриллиантом... но что я скажу отцу, если сбегу? Значит ли это, что я больше никогда его не увижу? Ведь если уйду, Клаудио наверняка будет следить за больницей. Заперта ли входная дверь?

В голове роятся вопросы, а паника сжимает легкие, что становится трудно дышать. В животе урчит; не понимаю, как я могу думать о еде в такой момент. С другой стороны, я не ела со вчерашнего вечера, и то это был лишь кусок пиццы.

— Иди сюда, — голос Клаудио прорывается сквозь туман моих мыслей. Он маячит в дверном проеме в другом конце комнаты. У меня дрожат ноги, когда я иду к нему и покорно позволяю проводить на кухню.

Это длинная прямоугольная комната с окнами, выходящими во внутренний двор. В дальнем конце стоит стеклянный обеденный стол. Стулья из стали с белыми подушками. Стол аккуратно сервирован на две персоны: простые белые тарелки и красные салфетки, которые добавляют столь необходимое яркое пятно. Формочки на полке возле духовки такие чистые, что трудно поверить, что ими вообще пользовались. Однако пахнет чем-то восхитительным. Теплым, маслянистым, чесночным; домашние ароматы неуместны в этой больничной чистоте.

С тоской смотрю на раздвижную стеклянную дверь. Клаудио, конечно же, замечает это.

— Планируешь побег? — спрашивает он с ноткой жестокой насмешки, которая, кажется, всегда присутствует в разговоре со мной.

— Эти стены слишком высоки, чтобы через них можно было перелезть, — стараюсь ответить безразлично.

— Это было бы наименьшей из твоих проблем.

От его слов меня бросает в дрожь. Что он сделает, если я попытаюсь убежать, а он меня поймает? Надеюсь, я никогда этого не узнаю. Подхожу к столу и сажусь, сжимая и разжимая кулаки.

Он направляется к духовке и достает стальную сковороду с какой-то пастой, и у меня в животе смущенно урчит. Он, кажется, ничего не замечает, просто несет сковороду к столу и ставит ее на подставку.

Затем занимает место рядом со мной и похлопывает себя по коленям.

— Сядь, чтобы я мог тебя покормить.

Он что, шутит? Он лишил меня работы и заставил выйти за него замуж. Какую еще часть моей жизни он собирается взять под контроль?

— Я могу и сама поесть, — возмущенно отвечаю я.

Его губы кривятся в жестокой улыбке.

— Надеюсь на это. А теперь сядь ко мне на колени, если не хочешь узнать, что случается с теми, кто выводит меня из себя.

Я колеблюсь, но умираю с голоду, и это, вероятно, единственный способ поесть.

Его янтарные глаза обжигают меня, как раскаленные угли. Пристально смотрю на него и, как обиженный ребенок, очень медленно встаю.

Он вскакивает, и я вскрикиваю от страха. В следующее мгновение я уже лежу у него на коленях лицом вниз, и он сильно шлепает меня по заднице. Его рука огромна, и в том месте, куда он ударил, вспыхивает острая боль. Я дергаюсь, а он хватает меня за руку и удерживает на месте.

— Прекрати! — воплю я. Он еще дважды бьет по левой ягодице, а затем столько же по правой.

Затем встает и швыряет меня на пол, как кучу мусора. Отшлепанную кожу жжет, словно там сроились пчелы. Ощущаю очертания каждого отпечатка ладони.

— Что ты делаешь? — кричу я. — Ты с ума сошел? Это больно! — я судорожно потираю задницу.

Он садится обратно.

— У тебя отличная способность констатировать очевидное. Это было наказание; оно должно было причинить боль. Я сказал тебе встать. Ты медлила нарочно. Надеюсь, ты скоро разберешься во всей этой роли жены, потому что ты действительно испытываешь мое терпение. А теперь опусти свою задницу мне на колени и позволь мне тебя накормить. Я люблю, когда у моей женщины есть немного мяса на костях, а ты чертовски тощая.

Оскорбленная и взбешенная, поднимаюсь на ноги. Чувствую пульсацию в тех местах, где он отшлепал, и, как ни странно, мне не противно это ощущение.

Неловко устроившись у него на коленях, задыхаюсь, почувствовав толщину его эрекции. На мгновение мне даже кажется, что я сижу на фонаре.

Клаудио запрокидывает голову и смеется над моей реакцией. Одной рукой обхватывает меня за талию, прижимая к себе. Он ерзает на стуле, и его толстый член прижимается к моим ягодицам, и я вдруг становлюсь такой влажной, что свожу ноги вместе, опасаясь, что он это заметит.

Затем он подцепляет вилкой спагетти с чесноком и маслом, накручивает и на нее и отправляет мне в рот.

Должна признать, что вкус просто божественный. Я так давно не ела ничего свежеприготовленного. Здесь есть жирные, сочные мидии с привкусом океана и маленькие кусочки тушеного чеснока.

Он откладывает вилку между каждой порцией, давая мне время прожевать и проглотить. Мне так и хочется схватить вилку и есть в своем темпе, но я не решаюсь снова его нервировать.

— Можно мне, попить, пожалуйста? — спрашиваю я. Он тянется за хрустальным стаканом с водой и подносит его к моим губам. Делаю долгий глоток, а когда отвожу голову, часть воды проливается на меня. Он берет салфетку и вытирает мне рот и подбородок. На моей рубашке большое пятно от воды, и это неприятно.

— Пожалуйста. Это очень странно. Пожалуйста, могу я хотя бы сама держать стакан с водой? — умоляю я.

Он хватает меня за подбородок, заставляет повернуть голову и посмотреть на него.

— Что ты мне только что сказала? — рычит он. В его глазах читается жажда убийства. Я прижата к коленям сумасшедшего, который насильно кормит меня, и если я попытаюсь протестовать, он причинит мне боль. Очень сильную. Мне страшно, задница пульсирует, и я ненавижу все, что с этим связано. Так почему же у меня так мокро между ног?

— Ничего, — говорю я, смаргивая слезы.

Клаудио продолжает кормить меня, чередуя воду и пищу. Он проливает еще больше воды, а я безуспешно пытаюсь предугадать, когда он отодвинет стакан. Он вытирает меня салфеткой очень тщательно и аккуратно. Моя рубашка становится еще мокрее.

Меня охватывает отчаяние. Я ела сама с детства. Также кормила и младшего брата. А после ухода мамы заставляла поесть отца. Я так долго полагалась только на себя, что мысль о том, чтобы зависеть от кого-то еще, приводит меня в панику и ярость, но вот меня кормят насильно, причем именно в том темпе, в котором хочет он.

Горячее возбуждение, пульсирующее между ног, лишь усиливает злость. Я не могу не возбуждаться, когда огромный член Клаудио прижимается к моим интимным местам, и это просто несправедливо, потому что совсем не отражает моих чувств к нему. Мне хочется вскочить на ноги и бежать из этой комнаты, убежать из этого дома, спрятаться от него навсегда...

Он запихивает мне в рот очередную порцию, и я слегка давлюсь, но заставляю себя проглотить.

Слезы текут по щекам. Он молча утирает их салфеткой и продолжает кормить меня.

— Я уже наелась, — говорю я и натянуто добавляю: — Спасибо.

Он снова протягивает мне вилку с пастой.

— Пожалуйста, — прошу я, — не хочу, чтобы меня стошнило. Просто я не привыкла есть так много за один раз.

Он подносит вилку к моему рту, и я проглатываю пищу, нанизанную на нее. Он делает это снова, и теперь я начинаю паниковать. Позволит ли он мне когда-нибудь перестать есть? Что он сделает со мной, если меня вырвет?

Еще один кусочек, и он откладывает вилку. Думаю, он заставил меня съесть еще, чтобы донести свою точку зрения. Желудок неприятно набит, но я не смею жаловаться.

Он убирает руку с моей талии, слегка подталкивает меня, и я встаю. Он тоже.

— Оставайся здесь, пока я убираю со стола.

Он двигается быстро и деловито, загружая посудомоечную машину. Не двигаюсь с места, пока он не возвращается.

— Теперь ты пойдешь в душ.

— Ты собираешься руководить всеми моими действиями? — тихо спрашиваю я.

— У тебя жирные волосы, и от тебя пахнет дешевым мылом, — резко говорит он, и я вздрагиваю от его жестоких слов. Он прав. Я принимаю холодный душ уже несколько недель, с тех пор как в нашей квартире отключили теплоснабжение. Шампунь закончился несколько дней назад, и я мыла голову кусочками мыла из мыльницы.

Разрешат ли мне когда-нибудь вернуться в свою квартиру? Смогу ли я увидеться с отцом? Смогу ли навестить Мэри?

Меня снова охватывает паника. Я хочу задать миллион вопросов, но так боюсь ответов, что слова застревают в горле.

Позволяю ему провести меня через весь дом в огромную спальню. Здесь черная железная кровать с балдахином, застеленная белым стеганым одеялом, и я вижу наручники на длинных цепях, прикрепленные к раме у изголовья и изножья, а также свисающие с других сторон рамы.

Эта комната такая же холодная и хирургически аккуратная, как и все остальное в доме. Даже наручники расположены симметрично.

— Ты приводил сюда других женщин? — спрашиваю я.

— А для кого, по-твоему, наручники? — говорит он, выглядя довольным.

Он прав. Глупый вопрос. Желудок скручивает, и я внезапно ненавижу эту кровать. У меня была слабая надежда, что я какая-то особенная, что я первая женщина, которую он привел сюда. Я все еще пытаюсь найти хоть малейший проблеск романтики в день своей свадьбы. И я дура.

Он ведет меня в большую гардеробную. Левая половина занята вешалками с женской одеждой, с висящими на них ценниками. Очень дорогие вещи. Наклоняюсь и рассматриваю поближе: все моего размера. Есть и полка для обуви с парой дюжин пар на ней. Уверена, обувь тоже моего размера.

Как будто он или кто-то из его уличных солдат совсем недавно отправился за покупками, ожидая, что я окажусь здесь. Должна ли я быть польщена? Я просто оторопела.

— Сними то, что на тебе надето, чтобы я мог это сжечь. Выбери что-нибудь чистое, чтобы переодеться, и помойся.

Быстро подчиняюсь, раздеваюсь и протягиваю ему свою одежду, которую он с отвращением забирает.

Когда оказываюсь в душе, замечаю, что он запасся очень дорогим шампунем с запахом жимолости. Он действительно знает, какой аромат мне нравится.

Полагаю, на сегодня это самое романтичное. Быстро намыливаюсь, смущенная его замечанием о моих жирных волосах. Жду, когда он присоединится ко мне, и ловлю себя на том, что провожу руками по телу, думая о нем.

Будет ли он купать меня так же, как кормил? Думаю, нет, потому что он так и не пришел в ванную. Тщательно намыливаю завитки между ног, смывая все следы своего возбуждения, и, наконец, выхожу, живот все еще раздут от переедания, между ног ноет, и я чувствую себя неудовлетворенной.

Рассматриваю свою задницу в зеркале в полный рост. На ней остались огромные отпечатки ладоней от шлепков. Легонько провожу по ним пальцами; боль утихла, и теперь это доставляет тупое, странное удовольствие.

В спальне его нет. Натягиваю дизайнерские джинсы, стоимость которых с легкостью может составлять мою месячную зарплату, шелковую блузку и обуваю туфли на низком каблуке.

Выхожу из комнаты и направляюсь в гостиную, здесь его тоже нет.

Новоиспеченный муж даже не хочет проводить со мной время в вечер после нашей свадьбы.

Но он мне не муж. Он холодный, жестокий человек, который убивает людей и относится ко мне как к какому-то навязанному неудобству. Я просто надоедливая девчонка, которой приказывают и которую оскорбляют.

Мои глаза снова полны слез. Импульсивно выхожу в фойе, снимаю с крючка свою сумочку и поворачиваю дверную ручку.

Дверь распахивается.

Так просто.

Выхожу на улицу в прохладный темный вечер. Горят фонари. В отличие от моего района, все они работают, не мерцают, и нет ни одного треснувшего плафона.

На другой стороне улицы стоит мужчина, прислонившись к машине и разговаривая по телефону. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и не сводит глаз.

Спускаюсь по ступенькам. Он все еще наблюдает за мной.

Перевожу взгляд на другой конец улицы, там еще один мужчина.

Волосы на затылке встают дыбом. От всей этой улицы исходит какое-то странное ощущение опасности. Ощущение, что ты под наблюдением. Готова поспорить на что угодно, что это в основном или целиком улица мафии, и здесь всегда есть несколько мужчин, непринужденно стоящих или прогуливающихся, просто чтобы передать сообщение. И еще много тех, кто не так заметен.

Здесь есть камеры, и кто-то постоянно просматривает записи с них. На этой улице ничего не произойдет без ведома Семьи.

Разворачиваюсь и поднимаюсь обратно.

Клаудио стоит в дверях, ожидая меня, и угроза, исходящая от него, словно статическое электричество, жалит мою кожу.

— Куда-то собралась? — рычит он.