Клаудио

Глава 22

Диего стучит во входную дверь, я переворачиваюсь на диване и накрываю голову подушкой.

Сейчас два часа дня, и у меня жуткое похмелье. Каждый стук в дверь, словно кол, забитый в череп.

Последние шесть недель, с тех пор как Хизер меня бросила, я был бесполезен для всех, включая самого себя. Я не ходил на работу; Диего разделил мои обязанности между Кармело и еще парой парней. Я почти не выходил из дома. А когда все-таки делал это, ввязывался в драки и пил столько, что терял сознание. Лучше сидеть дома и не лезть на рожон. В конце концов, я могу напиться до беспамятства прямо здесь, в собственной гостиной, так же легко, как и в баре.

Я нашел жену и ее брата две недели назад. Она работает официанткой в захудалом баре в Миссисипи и делит одну комнату с Джеймсом, который устроился на стройку. Они взяли с собой и Мэри. Она работает пет-ситером (Прим: — тот, кто ухаживает за домашним животным во время отсутствия его хозяина).

Я знаю, что должен сделать, будучи солдатом мафии. Должен убить Джеймса, вернуть Хизер домой и держать ее под замком. Знаю других мужчин, которые принимали подобные меры. Но я не могу.

Я понял, в чем нуждаюсь, только после того, как она меня бросила. Я не хочу, чтобы Хизер была моей пленницей; хочу, чтобы она захотела стать моей женой. Хочу, чтобы она жаждала меня, чтобы оставалась со мной, потому что для нее я единственный мужчина в этом мире.

Она тоже этого хотела, пока я не оттолкнул ее. Все, что ей было нужно, — чтобы я сказал, что люблю ее. Открылся ей и впустил в свою жизнь. А я не смог сделать для нее даже этого. Она ушла от меня и больше не вернется.

Слышу, как поворачивается ключ в двери, и стону.

— Я, блядь, увольняюсь, — кричу с дивана, не потрудившись встать.

Диего подходит ко мне, и я вижу, что он привел подкрепление. Он здесь с Донатой и их новорожденным сыном, Анджело. Анджело завернут в кружевное одеяльце; ему уже неделя. Наверное. Время нынче какое-то размытое.

Все трое смотрят на меня, лежащего на моем ложе страданий.

— Господи, — говорит Доната, — ты только посмотри на этот свинарник!

— Господи, — бросаю ей в ответ, — ты притащила сюда ребенка? Весь мой чертов дом — опасная зона. Прости, что выражаюсь в присутствии ребенка. Но, блядь, о чем ты только думала?

— Я думала о том, что буквально чувствую эту вонь из собственного дома, — раздраженно заявляет Доната. — А еще о том, что мой ребенок не прикоснется ни к одной поверхности в этом доме, пока я все здесь не продезинфицирую.

Она передает сына Диего и идет на кухню за чистящими средствами. Я по-прежнему ненавижу грязь, но сейчас слишком разбит, чтобы убирать за собой. Погрязнуть в мусоре — это способ наказать себя за то, что оттолкнул жену.

Однако через некоторое время я чувствую себя слабой киской, лежащей здесь и позволяющей ей убирать за собой, поэтому принимаю сидячее положение, а затем иду за чистящими средствами и помогаю ей.

Когда мы заканчиваем, возвращаю все принадлежности под кухонную раковину и прихожу в гостиную, чтобы вновь занять свое место. Страдание не терпит компании.

— Ладно, миссия выполнена. Можешь теперь просто оставить меня в покое?

Она подходит к мужу, и он передает ей сына.

— Посмотри на нас, — говорит Доната.

Прищурившись, обращаю туманный взор на них.

— У тебя может быть все это, — начинает она, и в ее голосе звучит мольба. Мольба, гнев и любовь. — Ты часть моей семьи, идиот. Ты лучший друг моего мужа и его самый верный солдат. Я не могу смотреть, как ты творишь это с собой. Хизер любит тебя. И ты любишь ее. И ты слишком глуп, чтобы признать это. Иди и сделай то, что должен. Верни ее, — затем она машет рукой перед своим носом.

— Но, ради всего святого, сначала прими душ.

— Послушай мою жену, — говорит Диего, — особенно это касается душа.

Влажность в Галфпорте нельзя описать слова, ее можно только почувствовать. И я не рекомендую этого делать. Город замечательный, за исключением лета, когда здесь все равно что дышать под водой без акваланга.

Каждый раз, когда мне приходится выходить из бара Big Daddy's Crawdaddy Shack, чтобы подать еду на уличные столики, мои волосы намокают и кудрявятся, и я мгновенно покрываюсь сладким блеском. Белая рубашка прилипает к коже. И вообще, какого черта кто-то сидит на улице в такую жару? Ума не приложу.

Быстро отдаю две тарелки с ярко-оранжево-красными раками молодой паре в патио и начинаю как можно быстрее убирать соседний от них столик, чтобы поскорее вернуться в помещение с кондиционером.

Парень держит девушку за руку, и они хихикают. Я испытываю острую боль всякий раз, когда вижу влюбленную парочку. И все еще скучаю по Клаудио, и это глубокое страдание, кажется, не утихнет даже со временем. Каждый день я провожу в сомнениях. Может, мне не следовало бросать его? Может, я должна была больше стараться, чтобы ему стало не все равно?

«Нет», — повторяю себе снова и снова. Жена не должна умолять мужа о любви. Жена не должна беспокоиться о том, что каждый раз, когда злит мужа, он причиняет боль тому, кого она любит.

Но эмоционально я разбита. Чувствую, что я отказалась от него, и беспокоюсь, что темная ярость поглотит его. Я ворочаюсь по ночам, скучая по объятиям Клаудио. Странно есть, не сидя у него на коленях, не чувствовать, как он обнимает меня, прижимая к себе. Когда-то я боролась с этим; теперь же скучаю. Это было похоже на любовь, на дом.

Пока не решаюсь позвонить отцу, потому что это приведет Клаудио прямиком к нам, и я ненавижу это. Мои последние слова, обращенные к отцу, были произнесены в гневе, и это разбивает мне сердце. В выходные я заглядываю в онлайн архив и не вижу некролога в газете. Сколько еще он сможет продержаться?

— Ну и денек, — стонет Бетти Сью, другая официантка. Она берет бумажную салфетку из коробки, стоящей на пустом столике, и промокает лоб.

— Я вся взмокла, причем несколько раз, — соглашаюсь я.

— Мерзость, — вяло говорит она. — Но это ерунда. Подожди до августа.

Августа. Уф. Почему я решила, что это хорошее место для укрытия? Ну, по сути, именно здесь у нас закончились деньги. И мы нашли неофициальную работу. Вот и остались. Влачим свое существование, оглядываясь через плечо.

Устало беру еще несколько грязных тарелок и ставлю их на поднос. Бетти Сью замечает что-то на улице позади меня, и ее лицо озаряется.

— Боже мой, ты только посмотри на это! — визжит она, толкая меня в плечо.

Перед баром остановилась карета. Она имеет форму тыквы и запряжена четырьмя лошадьми.

Что ж, в Галфпорте такое не каждый день увидишь.

Оставляю поднос и с любопытством выхожу на улицу. Бедный извозчик, сидящий впереди, обливается потом.

Дверца тыквы открывается, и из нее выходит Клаудио. Он стоит в этой пронизывающей жаре, одетый, как всегда, по высшему разряду — в голубовато-серый костюм, и каким-то образом умудряется оставаться свежим, в то время как все вокруг него увядает.

Моргаю, пытаясь понять, не мираж ли это, но когда открываю глаза, он все еще там, и его взгляд устремлен исключительно на меня.

Сердце подскакивает к горлу. И моя первая эмоция — не страх, а яростная, пылающая радость.

Страх приходит следующим.

Я бросила его. Он угрожал мне снова и снова и вот нашел меня.

Он настигает меня прежде, чем я успеваю произнести хоть слово. Хватает меня, перекидывает через плечо и несет по ступенькам кареты в тыкву, захлопывая дверцу. Мы садимся на очень удобную кожаную скамью. И тыква начинает двигаться, плавно покачиваясь; лошади цокают копытами по улице.

Я так ошеломлена, что просто смотрю на него с открытым ртом. Потом выглядываю в дверное окно тыквы. Бетти Сью просто смотрит мне вслед, раскрыв рот. Она замечает, что я смотрю, и машет мне.

Опускаюсь на место и перевожу взгляд на Клаудио, с трудом подбирая слова: — Кондиционер, — еле слышно произношу я.

— Что?

— В... тыкве есть кондиционер.

Он приподнимает бровь.

— И это все, что ты можешь сказать своему мужу после шести долгих недель?

Хмурюсь: — Я скучала по тебе каждый день, и я тебя ненавижу.

— Нет, не ненавидишь. Ты все еще носишь кольцо, — говорит он. Он берет мою руку и нежно целует ее. — Ты все еще носишь кольцо, — повторяет снова.

— Я все еще замужем. За ублюдком. Как ты меня нашел?

— Пожалуйста, — он выглядит позабавленным, — я не раскрываю своих секретов, но давай просто скажем, что ты не умеешь прятаться.

— Мой брат, — говорю, внезапно испугавшись. — О Боже. Что ты с ним сделал?

— Ничего, — Клаудио качает головой, — с ним все в порядке. Я не собираюсь причинять ему вреда. Кстати, с твоим отцом тоже все хорошо. Он скучает по тебе. Я сказал ему, что найду тебя и привезу домой.

— С отцом все хорошо? — скептически смотрю на него. Зачем Клаудио вообще связываться с моим отцом? Это что, какая-то жестокая шутка?

— Теперь, когда ему сделали пересадку печени, да. Его выписали из больницы, и Элисон живет с ним и заботится о нем. Он принимает препараты против отторжения и не пьет.

Мне отчаянно хочется поверить, но я очень боюсь, что Клаудио лжет.

— Как ему могли пересадить печень? Мало того, что он заядлый алкоголик, так он даже не прошел полный курс лечения. Он никогда бы не смог претендовать на операцию.

Клаудио сверкает злобной улыбкой: — Макар.

Смотрю на него, пытаясь осмыслить то, что он мне только что сказал.

— Ты имеешь в виду... о Боже мой, — он убил Макара и использовал его печень для пересадки?

— Долгая история. Я расскажу тебе подробности, когда мы вернемся домой, но в общих чертах: Макар был племянником человека, который издевался надо мной, и он приехал в Чикаго, чтобы попытаться найти способ убить меня. Сейчас он мертв. Но я подумал, что он был молод и здоров, так зачем тратить впустую отличную печень? Поэтому мы вызвали команду, чтобы извлечь орган, прежде чем покончить с ним.

Он говорит с совершенно невозмутимым видом. Хотя звучит все как городская легенда. Даже представить не могу, какую баснословную сумму пришлось потратить на взятки, чтобы организовать все это.

— Стоп. Мне нужно это переварить, — прокручиваю все в голове. Макар был настоящим злодеем; я должна ненавидеть то, что мой муж разобрал его на запчасти, но не могу найти в себе силы пожалеть этого парня. Делает ли это меня плохим человеком? Возможно, я подхожу своему мужу больше, чем думала.

А у отца новая печень. И новый шанс на жизнь.

— С папой все в порядке? — наконец, говорю я. — Ты клянешься?

Он хватает мою руку и кладет к своему сердцу.

— Клянусь своей жизнью.

Слезы наполняют глаза, и я моргаю, а затем вытираю их рукавом.

— Спасибо тебе. Ты не обязан был делать это для него.

— Да, обязан. Он твоя семья, и это значит, что я забочусь о нем так же, как и о тебе.

Он берет меня за подбородок и запрокидывает мою голову, чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Я не приносил ему виски. За ним присматривали люди в больнице. Один из них позвонил и сказал, что твой отец достал алкоголь, поэтому я пошел поговорить с ним. Нашел бутылку у него под подушкой, забрал и сказал, что либо он выпивает ее, либо я оплачиваю ему реабилитацию. И он взял бутылку, посмотрел мне в глаза и выпил.

— О, — тихо говорю я, — почему ты просто не сказал мне об этом? Потому что я не позволила тебе, — отвечаю на свой же вопрос. — У Макара было то видео, но он умышленно отредактировал его. Прости, Клаудио.

Он гладит меня большим пальцем по щеке.

— Мы оба облажались. Знаю, что со мной трудно было вести диалог. Это изменится. Если захочешь меня о чем-нибудь спросить, с этого момента я буду отвечать.

— Хорошо, вот вопрос. Мы в тыкве. Запряженной лошадьми. Что с тобой?

Он хватает меня за волосы и наклоняется, чтобы впиться в мои губы жадным поцелуем, который заканчивается слишком быстро. Он отстраняется и смотрит на меня с ироничной насмешкой.

— Ты моя Золушка, и я очень стараюсь быть твоим принцем. Это я делаю все то романтическое дерьмо, которое должен был сделать, когда только женился на тебе. Но на этот раз я все делаю правильно.

— Правда? — у меня на глаза наворачиваются слезы. — Это так мило. Совсем не похоже на то безумие. Кто ты и что ты сделал с моим мужем?

Он лезет в холщовую сумку, лежащую на полу, и достает бриллиантовую диадему.

— Ты серьезно? — восхищенно восклицаю я, когда он осторожно фиксирует ее на моих волосах.

— Я боялся, что ты сочтешь это банальным.

— Клаудио, не думаю, что в мире найдется женщина, которая сочла бы это банальным. Мне она так нравится, — снимаю диадему, чтобы рассмотреть, восхищаясь блеском камней, а затем снова надеваю на голову. И ухмыляюсь от уха до уха.

— Я рождена, чтобы носить корону.

И он снова целует меня, мучительно, его язык настойчиво проникает в мой рот. Таю в его объятиях, прижимаясь к широкой, твердой груди.

— Итак, — говорю я, задыхаясь, когда он, наконец, позволяет мне перевести дыхание, — на этот раз ты просишь меня выйти за тебя замуж, а не заставляешь?

На это он ехидно усмехается: — Пожалуйста, детка. Это я. Ты знаешь, что у тебя нет выбора. Я, блядь, люблю тебя, и ты принадлежишь мне, и я никогда больше не отпущу тебя. Нацеплю чертов GPS-трекер, если понадобится, — он протягивает руку и запирает дверь тыквы. — Видишь? Ты моя пленница.

По моему телу разливается жар, а кожу покалывает от предвкушения.

— Что ты только что сказал? Слово, начинающееся на Л?

— Ты меня слышала, — он откидывается на спинку сиденья и задирает мою юбку.

— Повтори еще раз, — прошу я. Он грубо толкает меня на сиденье, так что я оказываюсь на спине, и опускается на колени на пол кареты. Диадема падает, он хватает ее и кладет рядом с собой.

Целует меня в бедро.

— Я люблю тебя, Хизер, — повторяет он снова и снова, прокладывая дорожку поцелуев между моих ног. Бормочет это мне в киску, лаская языком. Мне нравится, как эти слова щекочут мою чувствительную плоть.

И я отвечаю ему взаимностью, когда он посасывает клитор. Внутри меня нарастает жар, а потом взрывается и разбивает меня вдребезги. Повторяю еще раз, когда он ложится на меня, а я вожусь с его молнией. Его толстый член высвобождается и прижимается к моему входу.

Он без презерватива, и я напрягаюсь.

— Клаудио. Я не принимаю противозачаточные.

Он шепчет мне на ухо: — Я люблю тебя, и я собираюсь заделать тебе ребенка, — и он глубоко проникает в меня, пока не погружается по самые яйца. Растягивает, заполняя до отказа, что не думаю, что смогу это вынести. Боже, как я соскучилась по его члену.

Он говорит, что любит меня, заставляя кончать снова и снова на заднем сиденье нашей кареты-тыквы.