Клинков 6. Последний хаосит

Глава 18

— Здесь, — коротко бросил я, останавливаясь в небольшой чаше карьера на плато.

Под ногами хрустнула галька и осколки кварца. Это место было идеальным — спрятанным от глаз защитников, но при этом крепость была в радиусе досягаемости. Мои слова отразились от камня и прокатились негромким эхом.

Отряд замер. Бойцы рассредоточились по периметру без лишних команд и заняли позиции на уступах и за валунами. Аскольд и Сольвейг разошлись по флангам, чтобы, если что, прийти на помощь.

— Алексей, — позвал я мага, не повышая голоса.

Магистр шагнул вперёд. Его жёсткое лицо сейчас несло в себе непоколебимую прочность.

— Готовим Высший круг, — сказал я. — Не забыл ещё, как помогать Архимагам?

На сосредоточенном лице алексея появилась тень улыбки. Он резко и коротко кивнул.

— Кости помнят, глава.

Он обернулся к своим Мастерам, которые прошли с ним годы подполья.

— Вы слышали? — его голос прозвучал сухо и по-командирски. — Круг, призывающий разрыв. Основной контур, внутренние стабилизирующие руны. Я займу центральный узел и связку.

Маги закивали. В их движениях не было ни тени сомнения или вопросов. Это был давно отработанный танец. Они быстро скинули с плеч потрёпанные плащи и вещевые мешки. Хаос не терпел преград.

Алексей первым опустился на корточки. Он вытащил из ножен короткий, потертый от времени ритуальный кинжал с рукоятью из чёрного дерева. Тусклое лезвие блеснуло, почти не отражая света.

Раздался резкий, скрипящий звук металла по камню. Алексей принялся чертить заготовку для ритуального круга. Я отступил на шаг, давая хаосистам место, и наблюдал. Я чувствовал, как в них оживала родная стихия.

Когда-то подобной высшей магией мы стирали армии с лица земли. Сегодня была всего лишь крепость в приграничье. Но это было начало. Первый удар колокола, который возвестит о возвращении.

Работа шла быстро и слаженно. Один из Мастеров, могучий маг с седеющей бородой, выводил внешний контур. Его движения были тяжёлыми, уверенными, каждый изгиб линий — идеальным. Женщина-хаоситка шла за ним, вплетая внутрь круга сложную паутину вторичных связей. Её тонкие пальцы летали над камнем.

Алексей работал в самом центре. Он вырисовывал невидимые, но ощутимые для моего восприятия нити. Его магия стала связью, проводящей стабильность. Именно он должен был взять дикие, разнородные потоки маны пяти Мастеров, сгладить их и передать мне. Без него первый же серьёзный выброс энергии разорвал бы круг и повредил каналы всем участникам.

Воздух в карьере начал меняться и наэлектризовываться. Потом появилось давление, тихое и едва заметное, как перед грозой. Пыль на дне начала шевелиться. Звуки периметра стали приглушёнными. Будь то скрип кольчуги, шепот Аскольда или тихое дыхание Сольвейг.

Круг был почти готов. Он лежал на камне огромным пульсирующим тёмным узором. Алексей поднял голову и встретился со мной взглядом. Его лицо покрывала испарина, дыхание участилось. Поддерживать даже незапущенный контур такой сложности было тяжело.

— Всё готово, глава, — прохрипел он. — Ждём тебя в центре.

Я кивнул и медленно вошёл в круг. Мои сапоги мягко ступали по камню. Я переступил линию, и звуки вокруг заглохли. В ушах слышался шёпот хаоса, медленно сливающийся в гул из обрывков древних фраз. Я занял место в самом центре. Здесь давление было максимальным. Я повернулся лицом к крепости.

— Занимайте позиции, — сказал я.

Маги разошлись по своим местам у ключевых узлов круга. Алексей остался ближе всех ко мне.

— Начинаем, — проговорил я.

Пятеро Мастеров синхронно вложили свою магию во внешний контур. Эффект был мгновенным. Круг ожил. Линии хаоса вспыхнули тёмным пламенем. Камень под ногами затрещал и начал плавиться. Магия хлынула в контур пятью разными яростными потоками. Алексей закрутил их в круге, сделал потоки послушными и направил их в меня. Я принял силу своих потомков не в ядро, а в Сердце рода, артефакт, сидящий глубоко внутри.

Мышцы напитались силой, волосы встали дыбом, а по коже пробежали мурашки. Воздух вокруг закрутился в воронку, стягивая пыль ко мне в центр круга. Через мгновение это уже был низкий вихрь, свистящий и воющий во всю.

Я принял энергию от Мастеров и использовал высшее заклинание — Зов Хаоса. Над крепостью в небе медленно расплылся разлом, по краям которого заклубились вспышки хаоса. Оттуда повалил густой едкий дым.

От разлома по небу поползли тонкие трещины. Я контролировал хаос внутри, до тех пор пока не собрал максимальное для себя количество маны, а затем просто взял и отпустил его. И тогда с неба обрушились взрывные сферы хаоса.

Они вылетели с огромной скоростью и ударились в барьер с такой силой, что вдавливали сияющую поверхность внутрь, и только потом разрывались. Взрывы были беззвучными и тёмными всплесками хаоса. В эпицентре каждого возникал миниатюрный разлом, и они впитывали в себя энергию барьера.

Десятки, а затем сотни сфер обрушились на крепость, и барьер не выдержал. Сначала он померк, затем затрещал и, наконец, когда очередная сфера попала в пересечение сразу нескольких рун, барьер разорвался и погас.

Теперь ничто не мешало смертельному дождю достичь цели. Сгустки жидкого, кипящего хаоса шлёпались на стены и башни. Камень взрывался, стены разлетались веером раскалённых острых осколков. Башня, в которую угодила особенно крупная сфера, просто рухнула внутрь. В воздух поднялось облако чёрной пыли.

Взрывные сферы падали в склады и дома. Они уничтожали бочки, ящики, повозки, солдат и схлопывались, оставляя после себя лишь воронки и ямы. Здания складывались как карточные домики.

Внутри крепости горели пожары, зажжённые огнём, который нельзя было потушить. Солнечники в сияющих доспехах метались, пытаясь залить пламя потоками света, но он встречался с хаосом, и возникали новые взрывы. Даже Кодексы, оружие Инквизиторов, были бы не способны затушить это заклинание.

Вспышки хаоса становились лишь ярче и прожорливее, перекидываясь на доспехи, плащи и кожу. Крики разносились по окрестностям, заглушаемые лишь грохотом рушащихся стен и воем падающих с небес снарядов.

Но это был не конец. Я ослабил поток маны и принялся концентрировать его в одном месте. Возникла небольшая пауза, и у защитников должна была появиться надежда. Вот только я оборвал её сразу же. Я выплеснул накопленную в Сердце рода и ядре ману, и разлом выплюнул самую большую из сфер.

Она, как капля, медленно напиталась хаосом, а затем молниеносно рухнула прямо на цитадель в центре крепости. Оттуда взметнулся столб тьмы, а через несколько мгновений разразилась ударная волна. Горячая, плотная, несущая на своём гребне пепел, пыль и обломки вместе с запахом расплавленного камня и сожжённой плоти. Она накрыла крепость, заставив даже нас в кратере пригнуться.

В воздух поднялось облако едкой гари. Всё было кончено.

Разлом сомкнулся, пропал гул, круги и контуры погасли, оставив после себя лишь дымящиеся, оплавленные борозды в камне. Давление в воздухе рассеялось. Только в ушах звенело, сердце билось часто, и дыхание звучало хрипло и прерывисто.

Я выдохнул, и из горла вырвался хриплый и сухой кашель. От моей кожи и одежды поднимался лёгкий пар — остаточное тепло перегретой магии. Перед глазами побежали мурашки. Я проморгался и взглянул на крепость, точнее на её руины, охваченные пламенем и дымом.

— Вот это дали жару, — прохрипел Аскольд.

Его лицо в отблесках тёмного пожара было искажено гримасой, в которой смешались уважение и восхищение. Сольвейг стояла рядом с ним. Она не сводила глаз с пылающих руин, в её светлых глазах блестел холод.

Алексей стоял на одном колене на земле. Он тяжело дышал, из его глаз и носа сочилась кровь. Он стёр её с лица ладонью. Остальные хаоситы тоже устало сидели на земле и тяжело дышали.

Я сделал шаг ближе, почувствовав, как подошва прилипает к остывающему, но всё ещё тёплому камню.

— Встаньте, — сказал я и влил в пространство вокруг немного оставшейся маны.

Хаоситы принялись подниматься на ноги. Я подошёл к Алексею, подхватил его под локоть и помог ему встать.

— Нас ждут дома, — выдохнул я, — в Чернореченске.

В зале совета Кашкаринской обители было на удивление холодно, даже несмотря на пылающие в огромных каминах поленья из дуба. Холод шёл не от камня стен и не от высоких витражей, в которых застыли сцены побед над ересью. Он исходил от нескольких фигур за массивным столом из тёмного дерева.

На поверхности стола лежала развёрнутая карта Южноуральского княжества и прилегающих земель. Фигурки из слоновой кости и обсидиана обозначали гарнизоны, храмы и разведывательные посты. Одна из фигурок, белая с крошечными сапфировыми вкраплениями, лежала на боку на самом краю стола. А рядом с ней — небольшой обгорелый осколок светящегося камня, ныне потухший.

Верховный жрец Флави сидел во главе стола. Его лицо, изрезанное тонкими морщинами, казалось высеченным из того же камня, что и фигурки. Длинные седые волосы были собраны в хвост, светлая одежда — безупречна, но пальцы, лежавшие на краю карты, слегка подрагивали. Он смотрел не на других, а на потухший осколок, и в глубине его глаз явственно читалась тревога.

Справа от него, откинувшись на спинку кресла, сидел Борис Соснов. Он был на удивление расслаблен. В глазах остальных он не выглядел человеком. Для кого-то он был идолом, для других героем. Но выглядел он так, как будто над ним поработал безумный божественный скульптор, решивший соединить плоть и магию. Сколько в нём было зачарованного металла и живительных камней, уже никто и не сможет сосчитать.

Правая рука Бориса, лежавшая на столе, от кончиков пальцев до локтя была из тёмного зачарованного металла, из него же были сделаны пластины на его шее и лице. И плечо целиком, старая и самая мерзкая рана. Борис был молчалив, его взгляд был устремлён в пустоту перед собой.

Напротив Флавия сидел Лаврентий, архипастырь и хранитель реликвария. Он был полной противоположностью Соснову — тщедушный, сухонький старичок в простых, почти монашеских одеждах. Сейчас он что-то быстро и беззвучно вычислял на деревянных счётах. Его движения были резкими, точными и механическими.

И, наконец, Реман, глава инквизиции, сидел прямо. Его лицо, покрытое шрамами, выглядело неподвижной маской ярости. Крепкие пальцы впились в дерево так, что аж побелели.

— Подгорск пал, — первым заговорил Флавий. — Гарнизон, комендант, два десятка мастеров, несколько инквизиторов. Стены, усиленные рунами шестого круга. Защитный купол.

Флавий наконец поднял глаза. В них не было ни ярости, ни скорби. Верховный жрец был слишком практичным для этих чувств, но беспокойство было ему не чуждо.

— Крепость взяли не штурмом. Её не разрушили стенобитными орудиями. — Флавий ткнул пальцем в тот самый обгорелый осколок. — Её стёрли с лица земли магией.

— Хаосом, — глухо произнёс Борис Соснов.

Флави нахмурился, но продолжил.

— Да, это почерк Клинкова. Максима Клинкова. Того, кого мы считали переродившейся байкой. Он только что подписал своё имя огнём на наших границах.

Слово «хаос» в стенах обители прозвучало как плевок в лицо. Реман, сидевший до этого недвижимо, обрушил на стол кулак с таким грохотом, что фигурки подпрыгнули, а у Лаврентия очки соскользнули на кончик носа.

— Этого и следовало ожидать! — голос верховного инквизитора был похож на лязг опускающейся решётки. — Пока мы тут сидим и разглагольствуем о политике и дипломатии, этот недобитый ублюдок из прошлого вырос, набрал силу у нас под носом и собрал вокруг себя таких же отбросов.

Он медленно поднялся из-за стола, его искажённая тень метнулась по стене.

— Пока мы ждали, он стал Архимагом. Пока строили планы, он сжёг дотла одну из наших ключевых крепостей. Инквизиторы, Флавий… инквизиторы исчезли, будто бы их и не было.

Реман тяжело дышал. Было заметно, что для него потеря части его бойцов была ударом.

— Нужно выжечь эту заразу. И всё Южноуральское княжество вместе с ним. Они давно укрывают наших врагов со всех концов империи. И все виновны.

Эхо голоса Ремана замерло под высокими сводами. Флавий смотрел на него, не моргая. Он ждал, пока ярость инквизитора схлынет. Реман медленно опустился в кресло. И тогда заговорил Лаврентий. Он не повысил голос и даже не оторвался от своих вычислений.

— Артефакты зафиксировали магический всплеск, сравнимый по мощности с катаклизмами, описанными в хрониках Эпохи падения, — проскрипел Лаврентий сухим, безжизненным голосом. — Клинков, если не вошёл в прежнюю силу, то в шаге от неё.

Он отложил счёты и уставился на карту невыразительными бледными глазами.

— Магические всплески имеют эпицентр. У любого бедствия есть источник. И всё указывает на чёткую привязку к Чернореченску, к родовому поместью, которое там отстраивается. Клинков вложил туда ресурсы, время, силы. Обустроился. Это его крепость и его слабость.

— Выходит, — спокойно произнёс Флави, — ты, Реман, лично отправишься с южной группой войск, забыв о ссоре с князем Кашкаринским?

Реман поморщился и сжал кулаки.

— Что есть обиды перед лицом общей цели, — спокойно и по-философски произнёс он, хотя в глазах его горел огонь.

— У них три Архимага, — мягко вставил Лаврентий. — Григорий Демидов, Василий Шаховский и теперь Клинков.

Все присутствующие за столом давно знали крупных игроков по соседству. Флавий положил руки на стол ладонями вверх.

— У нас и союзников — пять, и ещё Восемнадцать магистров, — весомо заметил он. — Перевес почти вдвое. Воины из трёх княжеств, конница, осадные орудия, разработанные под руководством брата Лаврентия, инквизиторы и наёмники, — он сделал небольшую паузу. — Это не войско. Это настоящая карающая длань солнца, как в старые времена.

Реман хмыкнул, в его взгляде загорелся холодный профессиональный азарт.

— Тогда нам остаётся одно, — сухо проскрипел Лаврентий.

— Собрать великую армию, — голос Бориса Соснова заставил всех повернуть головы, — и отомстить.

Простые слова отозвались в сердце каждого из присутствующих, пусть и немного по-разному. После падения Подгорска все понимали — ужиться двум силам по соседству просто невозможно. Хаоситы и солнечники — враги на всех уровнях.

Победитель сожрёт и выжжет проигравшего, не оставит от них и следа ни в сегодняшнем дне, ни в истории. И каждый из солнечников знал — они обязаны победить.

Громкие слова и обещания сменились предметными разговорами и конкретным планом по уничтожению Южноуральска. Посыпались предложения, тактические заметки, задвигались фигурки на карте, крепости меняли цвет, и план медленно обретал жизнь.

Заседание закончилось и последним из зала вышел Борис Соснов. Он же первым отправился собирать Центральную армию и самый грозный кулак. Он давно знал, ему и Клинкову предстоит схлеснуться, и он предпочитал делать это на своих условиях, как и всегда.

Именно потому он позвал Иллариона, молодого Соснова с огромным потенциалом. У него, как и у самого Бориса, была своя роль.

Прошло всего ничего с момента падения Подгорска. Илларион не присутствовал на собрании старейшин, но узнал о решении от Бориса. И даже так, он не был готов к тому, что увидит прямо в сердце родных и союзных земель.

Ветер на холме буквально тонул в гуле, поднимавшемся из долины, в звуках тысяч бойцов, готовящихся к броску. Илларион Соснов сделал последний шаг на холм и замер, будто получил удар кулаком в грудь. У него вырвался удивлённый вздох. Он думал, что видел войска на парадах столицы, на смотрах в Кашкаринском княжестве, и за закрытыми дверьми в Ордене солнечников. Он ошибался.

Земля перед ним дышала огнём и металлом. Сотни, тысячи точек света — костров, фонарей и заклинаний — сливались в сплошное золотое море, уходящее за горизонт. От этого моря исходил низкий, ровный гул, в котором угадывались отдельные звуки: лязг железа, ржание коней, ритмичный стук молотов по наковальням и редкие отрывистые команды.

Но больше всего его поразил порядок. Лагерь был расчерчен на идеальные квадраты, как шахматная доска. Ряды одинаковых солдатских палаток уходили вдаль. За ними — длинные ровные линии коновязей, где сотни коней, уже оседланных и готовых, переминались с ноги на ногу. А ещё дальше, уже в предрассветных сумерках, угадывались угрожающие силуэты осадных орудий.

Над всем этим возвышался лес знамён. Они покачивались и развивались. Белые полотнища с золотом, рядом — чёрный медведь Кашкаринского княжества и серебряная берёза Березовского. А за ними штандарты инквизиторов, украшенные замысловатой золотой вязью. Это была не просто сила, а заявка на передел порядка в нескольких соседних княжествах.

Илларион стоял и впитывал это зрелище, чувствуя, как гордость и что-то глубокое, вроде священного ужаса, распирает его изнутри. Он видел силу, воплощённую, неоспоримую мощь веры. И он был её частью. Его дыхание участилось, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Рядом, на полшага впереди, неподвижно, как часть скалы, стоял его пращур, Борис Соснов. Он не оглянулся при появлении Иллариона. Его белый плащ, расшитый золотом, не развевался на ветру. Только металлические вставки на его шее и в ладонях, тускло отсвечивающие отражённым светом костров, выдавали в нём нечто большее, чем человека.

Борис смотрел на своё войско и оценивал его, как мастер оценивает отточенный клинок перед последним ударом.

— Видишь? — голос Бориса прозвучал холодно и без эмоций. — Это не армия.

Илларион вздрогнул, оторвавшись от гипнотического зрелища.

— Но это же…

— Это погибель хаоса, — перебил Борис, не повышая тона. — Слишком долго мы полировали доспехи и позволяли плесени пускать корни в тени наших же храмов. Думали, что она сгниёт сама.

Борис наконец медленно повернул голову. В предрассветном полумраке его лицо было похоже на маску из двух разных материалов. Но глаза… глаза были жёсткими, опытными и ледяными.

— Они снесут стены Беловежска, — сказал Илларио, стараясь чтобы голос не дрогнул от переполнявших его чувств. — Против такой силы ничто не устоит.

— Устоит, — резко отрезал Борис. — Стены падут. Солдаты погибнут, хорошие, плохие — неважно. Приказ будет выполнен. И этого… — он сделал небольшую паузу, — недостаточно.

Он развернулся к Иллариону всем телом, и тому показалось, что тень Бориса накрыла собой всю долину.

— Ты должен понимать, — он ткнул в грудь Иллариона указательным пальцем, — что мы уничтожаем не людей и не стены. Даже не князя Демидова с его прихвостнями. Мы уничтожаем идею.

Илларион замер, сбитый с толку.

— Идею, что можно договариваться, — повторил Борис. В его голосе появились звуки чего-то древнего и яростного. — Что можно жить рядом с этой скверной, торговать с ней. Что можно потворствовать хаосу в глухой провинции, а у себя дома носить белые одежды. Демидов — символ гнилого компромисса. Его город и наследие нужно стереть, чтобы у будущих поколений мысль о родстве с хаосом вызывала чистую, животную тошноту.

Илларион посмотрел на долину, и теперь он видел не огромную армию, а гигантский, отлаженный карательный механизм.

Борис положил руку Иллариону на плечо. Прикосновение было тяжёлым, как захват хищной птицы.

— На юг ты едешь не за славой, — проговорил он. — Кашкаринский князь получит свои новые пашни и титул. Твоя задача — убедиться, что на этих пашнях не прорастёт ничего из прошлого. Ни камня от школы хаоса, ни имени в памяти уцелевших крестьян. Ни тени сомнения в том, что так будет с каждым, кто посмеет принять эту скверну. Ты — мои глаза и воля там. Понимаешь?

Илларион кивнул, сглотнув. Его горло было сухим.

— А если… если сам Клинков явится? Не станет отсиживаться в Чернореченске?

Борис замолчал и одёрнул руку. Его пальцы сжались в кулак, раздался хруст костей.

— Тогда ты удержишь его там, на юге. — Борис повернулся и посмотрел в ту сторону, где в его воображении стоял Беловежск. — Пока я разнесу в пыль всё, что он пытается защитить. А потом…

Он не договорил. В этом не было нужды. В его сжатом кулаке, взгляде, в самой неподвижной позе читалось обещание, от которого кровь стыла в жилах. Обещание личной встречи и смертельного конца.

Борис опустил руки. Армия вздрогнула. Звук изменился, гул начал нарастать, переходя в рокот. Заскрипели десятки колёс, зазвучали бодрые голоса, отдающие чёткие приказы. Золотое море огней начало меркнуть, уступая место серой стали и белому полотну знамён. Центральная армия пришла в движение.

— Теперь иди, — сказал Борис, не глядя на Иллариона. — Твой поход начинается.

Илларион постоял ещё немного, впитывая этот образ. Он не был частью этой армии. В конце концов, самый талантливый из Сосновых не добрался до ранга Архимага. Да и разве мог он? Он был ещё слишком молод. Потому его место было на юге.

Илларион не сказал больше ни слова, резко развернулся и зашагал вниз с холма навстречу своей роли. Борис же так и остался стоять один, наблюдая за пришедшими к жизни жерновами войны, готовыми измельчить последние остатки хаоса.