Королевские сестры

БЛЮДО ЗЕЛЕНОГО ГОРОШКА

Теперь было мало времени для праздных прогулок по Хэмптон-корту и увлекательных планов по его перестройке. Ирландия почти полностью была в руках Якова, а некоторые области Шотландии объявили о своей поддержке. В Парламенте шли раздоры между вигами и тори; Вильгельм был непопулярен у англичан, которые восхищались яркими королями вроде Карла II; Франция воспользовалась возможностью, чтобы усилить действия против Голландии.

— Хотел бы я, — сказал Вильгельм своему дорогому другу Бентинку, — быть за тысячу миль отсюда. Я здесь не нужен. Королеву считают правительницей, так что я намерен вернуться в Голландию и оставить ее здесь управлять.

Бентинк печально посмотрел на него. Вильгельм так страстно желал этой короны и женился на Марии ради нее, что казалось невозможным, чтобы теперь, достигнув цели, он вернулся в Голландию.

Сам Бентинк был бы рад вернуться домой, но не верил, что Вильгельм так легко откажется от дела всей своей жизни.

Тем не менее Вильгельм созвал Совет министров.

— Я совершил ошибку, приняв эту корону, — сказал он. — Я больше ничего не могу для вас сделать, когда вы воюете друг с другом и недовольны мной. Королева вам нравится, так что я оставлю правление в ее руках и уеду в Голландию.

Совет немедленно запротестовал.

— Со мной обошлись дурно, — напомнил им Вильгельм, — и при таких обстоятельствах у меня нет желания оставаться. Когда я принимал корону, я говорил вам, что не придаю ей такого значения, как некоторые.

Протесты были столь бурными, что Вильгельм понял, насколько прочна его позиция.

— Если бы я оставался у власти в этом королевстве, я бы немедленно отправился в Ирландию, — сказал он, но и это его предложение вызвало протест, ибо они заявили, что нуждаются в его услугах в Англии, и умоляли его остаться.

Он пожал плечами.

— Я протестант, — сказал он, — поэтому должен исполнять свой долг, ибо эта страна так легко может быть потеряна для папистов.

***

Когда Мария услышала, что Вильгельм угрожает уехать в Голландию, она пришла в отчаяние, со слезами на глазах подошла к нему и умоляла не оставлять ее.

— Вам удалось снискать популярность у народа, — сказал он ей. — Они хотят вас, но не склонны принимать меня.

— Они так глупы, Вильгельм.

— Совет министров умолял меня остаться. Так что, похоже, они считают, что я могу быть им полезен.

— Тогда я присоединяю свои мольбы к их мольбам, Вильгельм.

Он холодно посмотрел на нее, вспомнив ее вспышку утром в день коронации. Глубоко внутри нее жила великая гордость, и время от времени она давала о себе знать. Он не мог забыть, как она упрекнула его за то, что он позволил Якову уйти. Чего она хотела? Чтобы он убил ее отца? Держал его в плену? Предал суду?

Она посмела его критиковать! Именно по этой причине он и пригрозил вернуться в Голландию, хотя в глубине души и не собирался уезжать. Мальборо был отправлен во Фландрию, а Мальборо был одним из самых блестящих его солдат, хоть и человеком, полностью одержимым корыстью, и, пользуясь его услугами, нельзя было забывать об этом и следовало быть с ним настороже.

Поэтому у Вильгельма не было нужды ехать в Голландию, и он не собирался этого делать. Он хотел, чтобы жена униженно молила его остаться рядом, чтобы заплатила за свою дерзость в утро коронации; он хотел, чтобы министры признали, что он, и только он, — тот человек, который избавит их страну от угрозы папизма. Как только они это признают, он отдаст всего себя их делу — которое было и его собственным. Но ему требовалось постоянное признание, потому что временами его физические недостатки становились почти невыносимыми. И без того было плохо быть ниже ростом, чем большинство мужчин, слегка горбатым, далеко не привлекательным, но когда вдобавок ко всему он был проклят астмой, которую облегчали прогулки верхом, и геморроем, который часто превращал верховую езду в мучение, он должен был постоянно напоминать окружающим, что в вопросах ума он возвышается над ними, несмотря на их физические преимущества.

Он высвободился из объятий королевы.

— Очень хорошо, — сказал он. — Но я думал, что раз вы выразили неодобрение тем, как я веду дела, то, возможно, пожелаете править в одиночку.

— О, Вильгельм, вы думаете о том моем глупом, глупом замечании. Я была так расстроена. Это письмо от отца, пришедшее в такой момент. Я должна умолять вас простить меня. Я должна заверить вас, что не вынесу жизни здесь, пока вы в Голландии. Вы же знаете, я живу только для вас.

Этого было достаточно.

Он холодно произнес:

— Хорошо, я останусь. Но, прошу, впредь помните, что я не терплю неуважительного обращения ни при каких обстоятельствах, а особенно в присутствии моих подданных.

— Я буду помнить и молю вас о прощении, Вильгельм, на коленях…

— Довольно. Я останусь.

Он оставил ее, и она тихо плакала, гадая, ушел ли он к Элизабет Вильерс или к Бентинку.

***

Принцесса Анна становилась все более недовольной. Оглядываясь вокруг, ей казалось, что все извлекают выгоду из нового правления, кроме нее самой.

Сара и Джон Черчилли получили свой новый титул и доходы, которые он приносил. Мария была королевой Англии, а Вильгельм — королем на всю свою жизнь, что означало, что Анну отодвинули на одно место назад.

Она бы смирилась с этим, если бы новые король и королева относились к ней добрее. Все годы разлуки они с Марией переписывались и сокрушались о своем расставании, но теперь, когда они снова были вместе, они обнаружили, что за эти годы изменились. Они не были теми неразлучными подругами, какими были в детстве. Мария стала полной рабыней того голландского чудовища, которого никто не мог любить за его дурной нрав и грубость; Мария была просто не в себе. Она хотела без умолку болтать, играть в карты и танцевать — что было очень хорошо, но в то же время она должна была делать в точности то, чего хотел от нее голландец Вильгельм. Мария, казалось Анне, была тенью Калибана, несмотря на свои легкие манеры и любовь к удовольствиям. Все, что он говорил, было, по ее мнению, правильным, тогда как все, что говорила и делала Анна, было неправильным.

Анна больше всего на свете любила карты; она любила и посплетничать, но обнаружила, что ей почти не о чем говорить с Марией, которой, казалось, не нравилась Сара.

Анна была беременна и начинала беспокоиться, потому что у нее было так много разочарований. На этот раз она желала сына еще более страстно, чем обычно, чтобы утереть нос сестре, которая, очевидно, не могла его родить.

Георг был мил, но скучен; он не привносил в ее жизнь ни капли азарта. На все, что бы ему ни говорили, какой бы захватывающей ни была сплетня, он бормотал: «Est-il possible?» — и сонно кивал. Он все больше полнел и большую часть времени спал, и хотя Анна была уверена, что лучшего мужа ей и не найти, общество его не бодрило.

Оставалась Сара. Что бы она делала без Сары — дорогой, неистовой, остроумной Сары, которая умела расшевелить ее даже в самые сонные, ленивые дни!

Сара вечно была зачинщицей каких-нибудь смут, а теперь, получив свой титул Мальборо, она совершенно открыто выказывала свою неприязнь к королеве.

Она вошла в покои Анны и застала свою госпожу дремлющей, но, едва увидев ее, Анна тут же встрепенулась. Случилось что-то, что привело Сару в негодование.

— Моя дорогая миссис Морли, — вскричала она, — что вы теперь скажете? Я узнала это от самого Диллона, а тот услышал от Кеппела.

Диллон был пажом в доме Мальборо, а Кеппел — одним из пажей короля.

— Прошу, садитесь, дорогая миссис Фримен, и скажите, что вас так волнует.

— Как вы можете догадаться, это касается моей дорогой миссис Морли, ибо я выхожу из себя, лишь когда вижу несправедливость по отношению к ней.

— Ох, боже, — вздохнула Анна. — Что за несправедливость?

— Калибан вызвал Годольфина. Он такой мелочный, этот наш король. Он не выносит, когда деньги тратятся на что-либо, кроме строительства, садов и войн, которые должны еще крепче усадить его на трон. Он спросил Годольфина, как это возможно, чтобы вы тратили тридцать тысяч фунтов в год.

— Как возможно?! — взвизгнула Анна.

— О да, для скаредного Вильгельма это кажется огромной суммой.

Лицо Анны сморщилось.

— Но как же мне на них прожить?

«И в самом деле, как?» — подумала Сара, когда та дарит такие великолепные подарки своим друзьям и столько проигрывает в карты. Пустая трата денег на карты была даже на руку: будь у Анны поменьше способов их тратить, кто-нибудь мог бы и поинтересоваться, куда они уходят. Подарки Черчиллям составляли довольно значительную часть этой суммы, но деньги не пропадали зря, заверила себя Сара; Черчилли были не из тех, кто сорит деньгами. Джон был человеком до крайности осторожным — кто-то назвал бы его скупым — да и Сара не была мотовкой. Они хотели с каждым годом становиться все богаче, а небеса знают, начинали они достаточно бедно.

Нет, доход Анны ни в коем случае нельзя было урезать, ибо это означало бы меньше подарков для Черчиллей.

— Одного я не потерплю, — сказала Сара, — это видеть, как с моей дорогой миссис Морли так обращаются. Где бы они были, если бы не вы? Кто снабжал их сведениями? Кто расчищал им путь?

— Вы, дорогая миссис Фримен.

— О нет, нет! Это была моя дорогая, добрая, милая миссис Морли. И как они ей платят? Неужели они забыли, что она уступила, отдав ему верховную власть, которой он так жадно домогался? Да, забыли. Будьте уверены, миссис Морли, если вы не проявите твердость, Вильгельм урежет ваше содержание, а я не позволю вам с этим смириться.

— Разумеется, нет. Мой отец был так добр ко мне, не правда ли? Помните, когда у меня были долги, он всегда мне помогал.

— Помню.

Анна со слезами на глазах посмотрела на подругу. Право же, жизнь была куда уютнее, когда на троне сидел ее отец. Мария и Вильгельм были далеко не так ласковы. Когда Анна думала о письме, которое отец послал Марии в день коронации и в котором говорил о проклятиях, ей хотелось плакать — не столько от раскаяния, сколько от ужаса, ибо она чувствовала, что эти проклятия касаются и ее. Отцовское проклятие — страшная вещь, особенно когда ждешь ребенка.

Она начала жалеть, что не была более послушной дочерью, что позволила своей любви к сплетням втянуть ее в это дело, которое, начавшись как захватывающая тема для разговоров, переросло в революцию.

Сара, уловив ход мыслей Анны, немедленно их пресекла.

— Все будет хорошо, пока вы отстаиваете свои права. Они не должны вас запугивать, а они именно это и сделают, если смогут.

— Мария так изменилась. Она так много говорит, а мне нечего… просто нечего… ей сказать.

— Я придумала, что вы можете ей сказать. Это место недостойно наследницы престола, а вы, что бы там ни говорили, именно она и есть.

— Если только у них не родится ребенок.

Сара грубовато рассмеялась.

— Моя дорогая миссис Морли ждет невозможного. Вильгельм бы и рад, да не может. Потому-то он и делает вид, что проводит столько времени со своей любовницей. Говорю вам, Бентинк ему больше по вкусу, чем даже косоглазая Бетти, и между ней и Бентинком у него не остается сил на королеву.

Анна рассмеялась. Сара всегда умела ее развеселить.

— Но, миссис Морли, вернемся к важным делам. Разве годится наследнице престола жить… в таком убожестве!

Анна удивленно посмотрела на нее. Кокпит был восхитительным местом, и она всегда его любила; если бы не Сара, она бы так и жила там, довольная всем и не желая ничего менять.

— Нет, в Уайтхолле есть несколько чудесных покоев, те, что ваш дядя Карл перестроил для герцогини Портсмутской. Они самые великолепные во дворце, и если Карл считал, что только они достойны Портсмут, то я считаю, что только они и достойны наследницы престола.

— Я знаю эти покои, миссис Фримен. Они прекрасны.

— Тогда вы должны немедленно попросить их у вашей сестры. Это покажет им, что вы осознаете свое положение, все, чем вы ради них пожертвовали, и что им пора начать относиться к вам с должным уважением. Это заставит их понять, что нечего придираться к вашим расходам.

— Я думаю, вы правы, дорогая Сара.

— Я знаю, что права.

***

Королева холодно взглянула на сестру. До чего же она огромна! Должно быть, ребенок будет крупным. Мария надеялась, что это будет мальчик, ибо ей не терпелось увидеть дитя, которое однажды продолжит их род.

Анна ела слишком много сладостей. Мария признавала, что и сама склонна к полноте; эту черту они обе унаследовали от матери. Мария обожала чашечку шоколада и, хотя знала, что с каждым днем полнеет, не могла устоять ни перед ним, ни перед другими лакомствами. Но Анна была еще толще и еще больше преданна еде.

Анна была разочарованием. Это нелепое обожание Сары Черчилль привело к тому, что та принимала важные решения, на которые никогда не должна была иметь права. Если не проявить осторожность, эти Черчилли будут управлять страной. Вильгельм сказал, что за этим делом нужно следить, и Вильгельм, естественно, был прав.

Даже такое глупое создание, как Анна, могло оказать огромное влияние на дела страны; это была отрезвляющая мысль.

«Мы так отдалились друг от друга, — подумала Мария, — хотя я всегда считала ее глупой и жадной. Она во всем мне подражала; хотела бы я, чтобы теперь она больше времени посвящала Георгу — хотя, надо признать, он глупец и ничуть не похож на Вильгельма — вместо того чтобы постоянно уступать этой женщине Черчилль».

— Я хочу покинуть Кокпит, — сказала Анна.

— Покинуть Кокпит! Но я думала, вам там так удобно.

— Возможно, не покидать его совсем, но я считаю, что ввиду моего положения у меня должны быть покои в Уайтхолле.

— Если желаете… но ведь это так близко…

— Я думаю, что наследница престола имеет право на очень хорошие покои в Уайтхолле, и я уже сделала свой выбор.

«Иногда, — подумала Мария, — когда Анна проявляет настойчивость, кажется, будто говорит Сара Черчилль».

— О, и какие же?

— Те, что когда-то принадлежали герцогине Портсмутской.

— Странно, что вы просите именно их, — сказала Мария, — ибо граф Девонширский просил их у меня, и я обещала, что он их получит.

— Значит, я должна уступить Девонширу?

— Вы знаете, что это не так. Но раз я ему обещала, я должна поговорить с ним об этом.

Анна склонила голову.

— Прошу Ваше Величество позволить мне удалиться.

И Анна отправилась назад, к Саре.

— Так вы должны ждать, пока Девоншир соизволит уступить?

— Она ему обещала.

— И что же, наследнице престола отказывают в покоях, потому что какой-то Девоншир заявил на них права раньше? Подумать только!

— Несомненно, он от них откажется, когда узнает, что их хочу я.

— Стало быть, наследница престола должна подбирать за ним остатки? Вы должны немедленно написать сестре. Только так вы сможете сохранить свое достоинство.

***

Письмо Анны так встревожило Марию, что она отправилась к Вильгельму. Он холодно выслушал ее.

— Видишь ли, Вильгельм, — продолжала Мария, — я обещала их Девонширу, и мне трудно теперь отказаться от своего слова.

Вильгельм сощурился.

— Ее содержание огромно, — сказал он. — Я как раз изучал эти дела. Зачем ей столько денег? С какой стати она держит отдельный стол? Королевская семья должна обедать вместе. Нам нужны деньги на дела посерьезнее, чем карты и фавориты. Анне придется изменить свой образ жизни, и очень скоро. Но пока пусть получает покои, которых так жаждет, и сохраняет за собой Кокпит. А потом я займусь ее доходами.

— Но Девоншир, Вильгельм…

Вильгельм удивленно взглянул на нее.

— Разумеется, вы скажете ему уступить.

Мария склонила голову. Она, как всегда, сделает в точности то, что приказал Вильгельм.

***

— Вот видите, — сказала Сара, — нужно лишь проявить твердость. Они давили на вас, потому что верили, что вы это позволите. Но скажу вам вот что: если моя дорогая миссис Морли и позволит другим пользоваться своей добротой, то миссис Фримен — никогда.

— Вы правы, конечно, Сара.

— И мне кажется, что покоев в Уайтхолле, какими бы прекрасными они ни были, и такого места, как Кокпит, недостаточно для будущей королевы Англии. Я никогда не забуду Ричмонд, а вы?

— Никогда. Мы были там так счастливы, и именно в Ричмондском дворце я по-настоящему узнала мою дорогую миссис Фримен.

— Это всегда был королевский дворец, и хоть убей, не пойму, почему он не должен принадлежать вам.

— Ричмонд! О, как бы я хотела снова там оказаться! Тамошний воздух всегда так хорошо на меня действовал.

— Тогда вы должны его попросить, потому что по праву он ваш.

— Кажется, Вильерсы арендуют его.

— Вильерсы! Косоглазая Бетти и ее семейка! Мало того, что Калибан проводит ночи с Косоглазкой вместо королевы, так еще и другие члены этого гнусного семейства могут отнять у вас ваш законный дом, как их сестра отнимает короля у королевы.

— Я думаю, Ричмонд должен быть моим.

— Тогда попросите его.

***

Но Вильерсы были в куда большей милости, чем Девоншир, и Вильгельм не собирался заставлять семью Элизабет отказываться от того, что они хотели сохранить. Леди Фрэнсис Вильерс, покойная гувернантка Марии и Анны, арендовала дворец, и право аренды перешло к одной из ее дочерей, мадам Пюиссар, которая и не думала от него отказываться лишь потому, что Сара Черчилль захотела, чтобы он достался принцессе Анне.

— Вы ведь понимаете, что это значит, — указала Сара Анне. — Это указ Калибана, и ваша сестра, конечно, рабски ему повинуется, даже когда дело касается его любовницы. Я ненавижу все отродье Вильерсов, и, признаться, невысокого мнения о королеве, раз она позволяет им иметь такое влияние на ее мужа.

— Мария совершенно одурманена королем. А он ведь даже не добр к ней. Слава богу, мне не пришлось выходить за него замуж. Сара, знаете, мне кажется, я была счастливее, когда на троне сидел мой отец.

У Анны был жалобный вид. Придется смириться с тем, что Ричмонда им не видать, но Анну это не сильно заботило, и это было скорее поражение Сары, чем ее собственное. К тому же приближались роды, и все ее мысли были заняты предстоящим событием.

***

Сара была задумчива. С самой коронации ее не покидало беспокойство. Революция произошла так легко, и она воображала, что, как только Якова свергнут, с ним будет покончено, но, похоже, это было не так. У Якова были друзья, среди них — король Франции, один из самых могущественных монархов Европы. Яков владел почти всей Ирландией и частью Шотландии, своим своевременным письмом он вселил ужас в души дочерей, и не было ничего невероятного в том, что он может вернуться.

Вильгельм не был популярен и никогда не будет, потому что был лишен обаяния, и, хотя у него были свои добродетели, святым он не был. Манеры его были дурны, он был неотесан, и, хотя обычно спокоен и сдержан, порой, казалось, намеренно давал волю своему нраву, как в тот раз, когда ударил джентльмена хлыстом за то, что тот обогнал его на скачках. Англичане сочли это дурным тоном — так просто не поступали, — и историю эту пересказывали и приукрашивали, а те, кто любил сопровождать подобные случаи мудрыми изречениями, заявляли, что это был единственный удар, который он нанес в борьбе за власть в своих королевствах. Это был век памфлетов; за королевской семьей шпионили, и каждая оплошность становилась поводом для едкой насмешки.

Вильгельм так часто болел, что лишь великая сила духа позволяла ему держаться; он не мог скрыть своего ужасного кашля, и все были уверены, что он долго не проживет. «А после него, — размышляла Сара, — сможет ли Мария удержать страну? Несмотря на свою преданность Вильгельму, она была весела, и совершенно очевидно, что, вырвись она из-под его сурового взгляда, в одном из дворцов каждую ночь были бы танцы. А так — игра в карты. Игра в карты, как сказал Вильгельм, — безопасное занятие для его королевы, потому что мешает ей разговаривать. Мария была приветлива; она была красива, и, несмотря на растущую тучность, величава; и она унаследовала часть обаяния своего дяди. Но ее явное безразличие к судьбе отца не понравилось народу, и постоянно проводились сравнения с трагедией Лира, а в некоторых кругах ее называли Гонерильей».

Поэтому Саре не казалось немыслимым, что однажды Яков может вернуться. Если это произойдет, Анна должна быть им прощена. Марию ему будет трудно простить, ибо она совершила великий грех, позволив себя короновать. Но не Анну. Возможно, удастся убедить Якова, что Анну сбили с пути ее злая сестра и зять. Анна теперь была встревожена; она не могла избавиться от чувства вины, которое пробудило в ней то коронационное письмо. Мария чувствовала то же самое, но не смела в этом признаться.

Эта ситуация требовала деликатного подхода, а Сара деликатностью не славилась. Она всегда пробивала себе дорогу к победе напролом и не знала иных методов. Но здесь нужна была тонкость. Уже поговаривали, что некоторые начали пить за «Короля за морем»; была и невинная с виду уловка, известная как «выжимание апельсина», но имевшая свой особый смысл.

Народ был непостоянен. Они кричали «Нет папизму!», но если бы Яков вернулся и пообещал, что папизма не будет, приняли бы они его? По крайней мере, он был законным королем; по крайней мере, он не был полугорбуном с голландским акцентом, который, стоя, доставал жене лишь до плеча и вечно кривил в усмешке свое бледное лицо.

Сара решила, что должно произойти. Между Анной и королем с королевой должен возникнуть разлад. Лишить ее наследства они не могли — это вызвало бы революцию. Но натянутые отношения, по крайней мере, показали бы якобитам и самому Якову, если он вернется, что Анна не на стороне новых монархов.

Лучший способ вывести их из себя, решила Сара, — это потребовать увеличения ее годового содержания.

***

Сара была неутомима; она твердо решила, что содержание принцессы должно быть увеличено. У Сары были свои друзья в Парламенте, и они хорошо знали, какую важную роль играют Мальборо в делах страны. Анна, указывала Сара, — наследница престола, а с ней обращаются как с нищенкой. Посмотрите на ее мужа. Король на каждом шагу его унижает, а что бы ни делал король, королева с ним соглашается. Неужели они забыли, что принц Георг — супруг наследницы престола? Единственный способ исправить эти несправедливости — это проголосовать за выделение Анне годового содержания в девяносто тысяч фунтов. Это было, конечно, нелепо, но, как сказала Сара Анне, целясь высоко, попадешь ближе к цели, чем целясь низко.

Вильгельма, который как раз подумывал урезать содержание Анны, не было в Парламенте, когда палата общин проголосовала за выделение ей годового содержания в сорок тысяч фунтов.

С Вильгельмом и Марией не посоветовались, и когда Мария узнала о случившемся, она пришла в ужас. Вильгельм тоже, но он скрыл свою досаду, немедленно распустил Парламент, прежде чем дело было окончательно решено, а Мария послала за Анной и потребовала ответа, какую роль та сыграла в этом деле.

Анна, оставшись без совета Сары, пробормотала, что, по мнению ее друзей, она должна иметь содержание, соответствующее ее положению.

— Ваши друзья? — с горечью воскликнула Мария. — Какие у вас могут быть друзья, кроме короля и меня? Другие могут называть себя вашими друзьями, но их поступки говорят об обратном.

Анне нечего было сказать, и она как можно скорее откланялась и отправилась к Саре. Ей доставляло истинное удовольствие слушать, как Сара негодует по поводу чинимых ей несправедливостей. Анна упивалась жалостью к себе и наслаждалась тем, что ее обожаемая подруга так яростно вступается за нее.

— О, — драматично воскликнула Сара, — как вас предали! Кто оказал им помощь, когда они в ней нуждались? Кто пригласил его в Англию? Кто держал его в курсе того, что творится при дворе? Кто бросил вызов собственному отцу ради него? И за все это вам предлагают сорок тысяч фунтов, да и тех нет, потому что Парламент распущен, прежде чем успел их вам выделить.

— Они обошлись со мной крайне несправедливо, — воскликнула Анна.

— Моя бедная миссис Морли! Но есть та, кто будет сражаться за вас изо всех сил — против короля, против королевы, против всего мира, ради вас.

— О, дорогая миссис Фримен, ради этого стоит стерпеть такое обращение.

— Не думайте, что я позволю им и дальше так с вами обращаться. Мы будем бороться, пока не добьемся… хоть чего-нибудь.

Когда Мария и Анна встретились, королева была холодна с сестрой, и Анна ответила ей тем же.

Разлад, которого добивалась Сара, начался.

***

Вильгельм терпеть не мог Анну, считая ее пустой и нелепой; он как-то заметил Элизабет Вильерс, что счастлив, что ему не пришлось на ней жениться, иначе он был бы самым несчастным человеком на земле. Но он понимал, что семейных ссор допускать нельзя, и, как бы ни осуждал ее расточительность, должен был сделать все, чтобы предотвратить открытый разрыв.

Элизабет была для него отрадой; она была серьезна, когда он этого хотел, и так хорошо разбиралась в делах, что ему не приходилось в деталях объяснять, что его тревожит.

— Конечно, — сказала она по этому поводу, — за этой ссорой стоят Мальборо. Сара Черчилль убедила Анну попросить большее содержание. И вы знаете почему — чтобы большая часть денег перекочевала в кошелек Мальборо. Я знаю от своей сестры, что творится в их доме.

— Нам придется пойти на соглашение, и с наименьшими хлопотами. Хотя и досадно видеть, как хорошие деньги выбрасываются на ветер, я бы согласился на пятьдесят тысяч фунтов, лишь бы она замолчала, а замолчать она должна.

— Сара это знает, и я сомневаюсь, что она согласится на пятьдесят тысяч.

— Ей придется, потому что страна не может позволить себе большего.

— Я попрошу свою сестру Барбару переговорить с Сарой Черчилль и сказать ей, что было бы разумно согласиться на пятьдесят тысяч, а если нет, она погубит свои собственные шансы. Ибо если Анна не примет пятьдесят тысяч, ее могут заставить взять гораздо меньше, а в этом случае и пожалования Черчиллям непременно урежут.

— До чего дошло, — сердито произнес Вильгельм, — когда муж и жена вот так шантажируют страну.

— Как это вообще случилось?

— Умная пара, надо признать. Он — блестящий солдат-авантюрист, она — кукловод предполагаемой наследницы.

— Барбара поговорит с ней без промедления, — сказала Элизабет, одарив его своей медленной, чарующей улыбкой. — Нелепо, что при всех ваших заботах вас беспокоят по таким пустякам.

***

— Так что, видишь ли, — сказала леди Фицхардинг, — было бы глупо не брать то, что предлагают, потому что, если предложение отзовут, такой суммы могут больше и не предложить.

— Жалкие пятьдесят тысяч фунтов! — с отвращением воскликнула Сара.

— Ты называешь это жалкими?

— Да, Барбара Фицхардинг, называю, когда их предлагают наследнице Англии.

— Не глупи, Сара. Разве ты не видишь, в какие неприятности можешь попасть, если будешь упорствовать в этой ссоре? Ведь мы все знаем, что это скорее твоя ссора, чем принцессы Анны. Не забывай, что ты идешь против короля и королевы.

— Я скорее умру, чем предам принцессу! — заявила Сара.

Барбара улыбнулась, и, хотя Саре захотелось сбить эту улыбку с глупого лица Вильерс, она сдержалась.

— Шрусбери придет к принцессе, чтобы сделать официальное предложение от короля в пятьдесят тысяч фунтов, — продолжала Барбара.

— А я буду рядом с принцессой, чтобы поддержать ее, когда он придет.

Она сдержала слово и, когда прибыл граф Шрусбери, находилась в обществе своей госпожи.

— Это частное дело, Ваше Высочество.

— Все мои дела известны графине Мальборо, — ответила Анна.

У Шрусбери не было иного выбора, кроме как смириться с присутствием Сары.

— Его Величество говорит, что если Ваше Высочество воздержится от обращений к Парламенту, он лично гарантирует вам пятьдесят тысяч фунтов в год.

Анна посмотрела на Сару, которая выпалила:

— А что, если король не сдержит своего слова?

Шрусбери изумленно посмотрел на нее, в то время как восхищение Анны смелостью подруги было очевидно.

Анна знала, что должна сказать, и сказала:

— Дело уже передано в Парламент, и события должны идти своим чередом.

Когда Вильгельм услышал об исходе встречи, он пришел в ярость на Анну, но не показал этого. Вместо этого он созвал своих министров и сказал, что будет счастлив принять их волю в вопросе содержания принцессы Анны, после чего Анне проголосовали за ее пятьдесят тысяч фунтов.

— Пусть на этом досадное дело будет закончено, — сказал Вильгельм.

***

Мария, которая не могла оставить дело просто так, послала за сестрой.

Когда они остались одни, она не выдержала:

— Я не понимаю, как вы могли так вести себя с королем!

— Чего вы не можете понять? — спросила Анна.

— Я знаю, что произошло на той встрече со Шрусбери. Вы намекнули, что не доверяете Вильгельму. Полагаю, за этим стоит эта ваша гарпия.

— Я не знаю никакой гарпии.

— Тогда жаль, что вы не видите того, что очевидно всем остальным. Хотела бы я знать, когда король выказывал вам что-либо, кроме доброты?

Анна молчала.

— Отвечайте, — настаивала Мария.

— Я не знаю, что вы хотите, чтобы я сказала. Я знаю лишь, что стала менее счастлива с тех пор, как наш отец уехал.

— Вы еще смеете так говорить! Вы забыли, что писали мне, когда я была в Голландии?

— Я знаю лишь, что наш отец так со мной не обращался.

— Мне стыдно за вас… стыдно и горько.

Анна не ответила.

Ее молчание взбесило Марию, но, когда Анна ушла, королева немного поплакала. Она так надеялась на возвращение былой дружбы. Что случилось с ее милой младшей сестренкой, которая так смотрела на нее снизу вверх и восхищалась ею?

Она сердито подумала: «С ней случилась Сара Черчилль. Как я ненавижу эту женщину!»

***

Анна обедала за королевским столом. Это была одна из мер экономии, введенных Вильгельмом: он постановил, что принцесса Анна, королева и король не должны держать отдельные столы — это было расточительством.

Обеды за королевским столом не доставляли особого удовольствия. Король говорил мало и не обращался ни словом даже к тем, кто ему прислуживал. Королева хотела бы немного веселья — забавной беседы, тихой музыки, а после — танцев. Но она во всем подчинялась желанию короля и была почти так же молчалива, как и он.

«Как все было по-другому во времена дяди Карла! — подумала Анна. — И даже во времена нашего отца…»

И тут ее глаза сверкнули: слуга поставил на стол блюдо с зеленым горошком. Зеленый горошек! Первый в этом году, самый вкусный.

У Анны потекли слюнки. Она любила поесть, а во время беременности — особенно.

Она не могла отвести глаз от горошка. Марии его было нельзя — он был ей вреден, а Вильгельм ел мало. Горошка на блюде было не так уж и много; она бы съела все, и просить добавки было бы бесполезно: еще слишком рано, и это все, что поспело к столу.

Королева покачала головой, отказываясь от блюда. Теперь была очередь Анны. Анна наклонилась вперед, но в тот же миг Вильгельм протянул руку, придвинул блюдо к себе и на глазах у мучительно страдавшей Анны съел все до последней горошины, даже не предложив ей отведать.

«Скотина! — подумала Анна. — Неотесанная свинья! Голландский выкидыш. Калибан! Виданное ли дело — такой король? Ему место в свинарнике, а не во дворце».

Она дрожала от ярости, вернувшись в свои покои, ибо, хотя мало что могло вывести ее из сонной вялости, еда — могла.

К ней пришла Сара и потребовала рассказать, какое новое оскорбление ей пришлось снести.

Анна поведала ей эту историю; глаза ее блестели. Она видела этот горошек, чувствовала его запах, помнила вкус прошлогоднего; она видела, как он исчезает в этом уродливом, искривленном рту.

— И он ел так, будто ему все равно, что он ест.

— Конечно, ему было все равно. Он просто хотел, чтобы горошек не достался вам.

— Я его ненавижу! — яростно произнесла Анна.

— О, дорогая миссис Морли, он не вечно будет с нами. Давайте думать о светлом будущем, когда его не станет. Это будет величайший день в моей жизни, когда мы коронуем королеву Анну.

Размышлять об этом было приятно, но разум Анны все еще был затуманен мыслями о зеленом горошке.

Сара, видя это, приказала обыскать сады и оранжереи в надежде найти еще хоть немного, чтобы приготовить для принцессы, но ничего не нашлось.

Анна могла лишь унять разочарование, снова и снова перебирая с Сарой список его грехов, и с того дня она возненавидела его и была готова всей душой поддержать любой заговор против него.