Королевские сестры

ПРИБЫТИЕ МИССИС ПЭК И ОТЪЕЗД ВИЛЬГЕЛЬМА

В Хэмптон-корте царило отчаяние, ибо казалось, что маленькому Глостеру, как и его предшественникам, суждена ранняя смерть.

Мария и Анна сидели вместе у его колыбели, с тревогой наблюдая за ним.

— Почему так? — восклицала Анна. — Как жизнь может быть так жестока? О, Мария, я не вынесу, если он умрет.

Мария не могла ответить; она бы разрыдалась, если бы попыталась заговорить, а ей нужно было как-то утешить бедную Анну.

— Мне кажется, ему немного лучше, чем вчера.

— Ты и вправду так думаешь, сестра?

— Я чувствую, что это так.

Но она так не думала, и они обе знали, что она говорит это лишь для утешения.

Сара была в комнате, молча негодуя на присутствие королевы. Анна изменилась, забыла о ссорах с сестрой и лишь потому, что королева могла агукать над младенцем и лепетать всякие глупости, снова готова была называть ее «дорогой сестрой». Такое положение дел долго не продлится, решила Сара.

Между тем младенец не поправлялся. Он был жалко худ, не брал никакой пищи и молча лежал в колыбели.

На улицах говорили, что это из-за проклятия, павшего на неблагодарных дочерей. Одна была бесплодна, а другая, постоянно терпя муки родов, могла рожать лишь детей, которые жили неделю или около того.

Все ждали объявления о смерти ребенка.

***

Однажды утром, когда Анна и Мария сидели у постели маленького мальчика, выглядевшего еще более хрупким, чем когда-либо, за дверью послышались голоса.

— Говорю вам, я должна видеть принцессу.

— Вы должны сначала просить аудиенции.

— Это срочное дело… дело жизни и смерти… для ребенка.

Королева поднялась, Анна тоже.

Мария распахнула дверь.

— Что здесь?.. — начала она, и в тот же миг крупная, дородная женщина почти оттолкнула ее и вошла в комнату.

— Я хочу видеть принцессу Анну.

— По поводу моего ребенка… — начала Анна.

Женщина проницательно посмотрела на нее и сказала:

— Так это вы? — Затем она подошла к колыбели и взглянула на ребенка. — А это юный принц?

Мария была рядом с ней.

— Кто вы и что вам здесь нужно?

— Я мать, — ответила женщина, — и я не потеряла ни одного ребенка. У меня в груди молока хватит на двоих, а у меня только один. Я могу спасти этого ребенка.

Королева и принцесса переглянулись.

— Откуда у вас такая уверенность? — спросила Мария.

— Я буду отвечать матери ребенка и никому другому.

— Вы говорите с королевой, — сказала ей Анна.

— Что ж, мадам, — произнесла женщина, — я миссис Пэк, квакерша, и я пришла сказать вам, что этот ребенок умирает от недостатка хорошего молока, которого у меня в избытке.

Шум привлек в комнату принца Георга. Он был бледен от недосыпания, ибо почти всю ночь не спал вместе с Анной, время от времени наблюдая за младенцем и обсуждая, что можно сделать, чтобы спасти его жизнь.

Он посмотрел на женщину, на ее розовое здоровое лицо и полную грудь.

Он пробормотал:

— Est-il possible?

Глаза его заблестели от слез, и он обнял жену.

— Мы не можем упустить такой шанс, дорогая, — прошептал он.

— Возьмите ребенка, — сказала Анна, — и посмотрите, будет ли он у вас есть.

Миссис Пэк взяла принца в свои крепкие, но нежные руки, и он не захныкал, как бывало с другими кормилицами. Она села на табурет, который подставил ей Георг, и, расстегнув кофту, приложила губы ребенка к своей груди.

На мгновение он всхлипнул, а затем начал сосать.

Анна повернулась к Георгу, и он обнял ее. Мария беззвучно плакала. Быть может, еще не поздно.

Наконец-то появилась надежда.

***

Миссис Пэк, квакерша, спасла жизнь младенцу. Теперь он регулярно ел и кричал, если не получал еду вовремя.

Анна была в восторге; Георг не мог налюбоваться на младенца и напоминал всем, как тот выглядел еще совсем недавно.

— Est-il possible? — улыбаясь, спрашивали его, и он улыбался в ответ, не зная, что его прозвали «Старина Эстильпосибль».

Мария была так счастлива, что говорила Анне, будто считает младенца своим приемным сыном, и Анна в то время была готова его с ней разделить. Было так приятно снова ладить с Марией. Она даже находила Вильгельма сносным.

Что же до миссис Пэк, то с ней обращались как с королевой. Для нее ничего не было жаль. Королева и принцесса не находили слов, чтобы выразить свою благодарность, и заявляли, что никогда не забудут, чем обязаны молодой квакерше.

Миссис Пэк было наплевать на чины, и она считала младенца единственной важной персоной в детской; следовательно, его кормилица была важнее любой фрейлины.

Казалось, назревает беда, когда она приказала Саре отойти от колыбели.

— Если я захочу взять ребенка, я его возьму, — сказала Сара, и глаза ее сверкнули.

— Ничего подобного вы не сделаете, — заявила миссис Пэк.

— По-моему, кормилица, вы забываетесь.

— Это вы забываете, что дитя поручено моим заботам и моим заботам оно и останется.

— Послушайте, милочка, раз уж вы кормили герцога Глостерского, то возомнили себя важной персоной при дворе.

— Поскольку им нужна была жизнь этого ребенка, а я им ее дала, то да, милочка, я — важная персона при дворе.

— Какая наглость! — вскричала Сара.

— Можете чесать языком, как вам угодно, но руки прочь от моего ребенка.

— Я доложу о вашем поведении принцессе.

— Делайте что хотите, мне все равно.

Сара посмотрела на младенца, и на миг показалось, что две женщины вот-вот сцепятся над ним в борьбе. Но Сара передумала и вместо этого пошла искать Анну.

— Миссис Морли, — вскричала она, — эта кормилица — невыносимое создание!

— Вы о нашей доброй миссис Пэк?

— Доброй миссис Пэк! Право слово, она, кажется, считает себя достойной короны лишь потому, что ей случилось кормить герцога Глостерского.

— Я никогда не смогу ей отплатить, как и мистер Морли. Он только на днях вспоминал, каким хилым был наш маленький ангел, и говорил…

— «Est-il possible?». Знаю. Но на самом деле она всего лишь кормилица. Такую мы могли найти в любое время.

— Но мы не могли. Мы пробовали разных, и ни одна не годилась, пока не пришла миссис Пэк.

— Принц скоро подрастет и сможет обходиться без нее.

— Мы с мистером Морли побоимся ее отпустить. Мы чувствуем, что она — своего рода талисман.

— Она была очень дерзка со мной.

— С моей дорогой миссис Фримен? О, мне жаль. Но помните, она не то чтобы благовоспитанная дама. Она резка и с королевой, но та прощает ей все из-за того, что она сделала для нашего ангелочка. И со мной тоже… и с мистером Морли.

— Мне нелегко прощать оскорбления, нанесенные моей дорогой миссис Морли.

Анна улыбнулась.

— Съешьте одну из этих сладостей, дорогая миссис Фримен. Они особенно хороши. Надо будет заказать еще. А теперь сядьте и забудьте о миссис Пэк. Расскажите мне что-нибудь интересное.

Значит, она устала от нападок на эту женщину. Более того, она была на ее стороне… против Сары.

И что Сара могла с этим поделать? Было ясно, что, сколько бы она ни плела интриг против миссис Пэк, ей никогда не удастся ее убрать, потому что королева и Анна верили, что ребенок все еще в ней нуждается.

Сара Черчилль, графиня Мальборо, оскорблена какой-то кормилицей!

И это было не все. Сестры снова были вместе.

— Дорогая Анна, как сегодня мой маленький ангел? Я не могла успокоиться, пока не увидела его.

— Дорогая Мария, я уверена, он тебя узнает. Видишь, как он улыбается?

Тьфу!

— Теперь, когда вы подарили им наследника престола, ваше содержание должно быть увеличено, — твердо сказала Сара.

— О? — пробормотала Анна.

— Это позор. Вы здесь, в Хэмптоне, зависите от короля и королевы. Разве у вас не должно быть собственного двора? А вас заставляют жить на жалкие гроши.

Анна не слушала; она мечтательно потянулась за сладостями и думала о том, чтобы пойти в детскую, гадая, позволит ли ей миссис Пэк подержать герцога Глостерского полчасика.

Сара в гневе заскрипела зубами.

Нужно набраться терпения, подумала она, но так не должно продолжаться.

***

Поскольку ее ребенок был здоров, Анна была счастлива; ей хотелось только говорить о нем. Они с Сарой болтали о детях Сары и решили, что, когда маленький герцог Глостерский подрастет, сын Сары, Джон, станет его компаньоном. Но Сара продолжала твердить о несправедливостях по отношению к Анне и убедила ее, что нужно что-то предпринять для их исправления. Вследствие этого, с позволения Анны, Сара прощупала почву у некоторых министров на предмет увеличения содержания Анны.

Когда Вильгельм обнаружил это, он в гневе обсудил это с королевой, и Мария отправилась к сестре, чтобы упрекнуть ее в двуличии.

— А я-то думала, мы снова стали добрыми подругами, — пожаловалась Мария.

— Я тоже так думала, — ответила Анна.

— И все это время вы действовали у нас за спиной… пытаясь выбить больше денег. Неужели вы не понимаете, как щедро с вами обошлись?

— Теперь у меня есть сын… — заметила Анна.

— Анна, в Ирландии идет война, которая истощает наши ресурсы.

Анна смахнула слезу.

— Война против нашего собственного отца, — сказала она.

— Сейчас не время все это обсуждать. Вы должны быть благоразумны. Мы все вместе, на одной стороне…

Анна смутно понимала, что именно этого Сара и не хотела. Анна не была на их стороне, но не была и на стороне отца; она была где-то посередине, готовая прыгнуть в любую сторону, в зависимости от того, что произойдет.

— Я думаю, мне положены эти деньги, — сказала она.

— Вы… глупы! — вскричала Мария.

И ушла.

Сара, которая все слышала, вошла в комнату.

— Поздравляю, миссис Морли. Вы великолепно справились с миссис Голландский выкидыш.

— О, Сара, вы меня доконаете. Что за имя вы ей придумали!

— Я не думаю, что нам следует оставаться здесь, в Хэмптон-корте, — продолжала Сара. — У герцога Глостерского, как у наследника престола, должен быть свой собственный двор. Я говорила с лордом Крейвеном, и он будет рад одолжить свой дом в Кенсингтонских гравийных карьерах. Это будет превосходная детская для принца, потому что это очень хороший дом.

— Я должна немедленно повидаться с лордом Крейвеном.

— Полагаю, миссис Г-В будет не очень-то рада, что у нее забирают ее маленького ангелочка, но те, кто не желает нам угождать, не могут рассчитывать на ответную любезность.

Очень скоро маленький герцог Глостерский был устроен в своей детской в Кенсингтонских гравийных карьерах.

***

Пока Мария беспокоилась о здоровье своего маленького племянника и радовалась успехам миссис Пэк, становилось очевидно, что конфликт между правящим монархом и якобитами так просто не разрешится.

Произошла битва в заливе Бантри против французов, поддерживавших якобитов, и она закончилась поражением британского флота.

Кларендон приходил к Вильгельму и Марии и умолял позволить ему отправиться в Ирландию, где, как он верил, мог бы им пригодиться, но Анна в своих письмах так настроила сестру против их дяди, что ни Вильгельм, ни Мария не смогли разглядеть, что сама его поддержка Якова указывала на его верность, и отнеслись к нему с подозрением.

Главным желанием Кларендона было спасти протестантскую общину в Ирландии, которой грозило истребление, и как бы он ни невзлюбил Вильгельма, как бы ни презирал то, как тот — а винил он скорее его, чем свою племянницу Марию — обошелся с Яковом, он считал, что сейчас не время для партийных распрей. Мир в Ирландии был необходим, и он был уверен, что, как бывший лорд-наместник, сможет убедить нынешнего лорда-наместника, лорда Тирконнелла, присягнуть на верность Вильгельму.

Но Вильгельм и Мария отвернулись от него и стали искать другого посланника, которому могли бы доверять. Они оказали предпочтение графу Гамильтону, и когда Джон Темпл, сын сэра Уильяма, назначенный военным министром, порекомендовал отправить в Ирландию Гамильтона, поручение было дано ему, а не Кларендону.

Гамильтон был братом первого мужа Фрэнсис Дженнингс, а Тирконнелл теперь был мужем этой леди, так что родство, казалось, должно было помочь.

Результат, однако, оказался губительным, ибо Гамильтон убедил Тирконнелла твердо стоять за Якова. Они послали не того человека, но теперь было слишком поздно что-либо менять.

Положение в Ирландии ухудшалось; Джон Темпл, совершив столь роковую ошибку в суждениях, посоветовав отправить Гамильтона, набил карманы камнями и бросился в Темзу у Лондонского моста. Когда его тело нашли и стала известна причина, это вызвало большой общественный интерес.

— Нас преследуют одни несчастья, — говорил народ. — Это отцовское проклятие, павшее на неблагодарную дочь.

— Остается одно, — сказал Вильгельм. — Я сам должен отправиться в Ирландию.

***

Маленький герцог Глостерский, хоть и хрупкий, продолжал цепляться за жизнь. Толпы собирались поглядеть, как его каждый день вывозят на прогулку в крошечной карете, сделанной специально для него. Для нее подобрали четырех самых маленьких лошадок, каких только смогли найти; кучер принца Георга держал вожжи и вел ее. Когда младенец со своей маленькой свитой проезжал мимо, раздавались крики «ура», и, какой бы холодной ни была погода, он всегда выезжал на улицу. Миссис Пэк растила своих детей, не боясь никакой погоды, так что и маленький Глостер должен был делать то же самое.

Какие бы упреки ни сыпались на короля и королеву и даже на принцессу Анну, королевским младенцам всегда был обеспечен восторг публики, а этот малыш, выживший там, где столько его братьев и сестер не смогли уцепиться за жизнь, считался своего рода чудом.

Он был хорошим младенцем, довольно серьезным, но очень всем интересовался, и уже в раннем возрасте его глаза загорались при виде солдат.

Королева присылала гонцов с расспросами о его здоровье, а также подарки. Даже Вильгельм интересовался его успехами. Что до Георга и Анны, то они не могли думать ни о чем другом, и Анна пренебрегала даже Сарой, лишь бы побыть с младенцем и подивиться его уму.

Все это крайне раздражало Сару, а поскольку Мальборо был в отъезде, она не могла никому поведать о своей ярости.

«Это, — думала она, — величайшее испытание моего терпения, какое мне когда-либо доводилось сносить».

Но это не могло длиться вечно. Скоро надменной Пэк велят паковать вещи и убираться прочь со двора. Когда от нее не будет пользы, о ней быстро забудут, и Сара снова вернется в свое королевство, верховной правительницей дома принцессы Анны.

***

Мария была в отчаянии. Мысль об отъезде Вильгельма приводила ее в ужас. Ее неотступно преследовал страх, что отец и муж встретятся и один убьет другого.

Он говорил с ней о своих планах, когда они гуляли по садам Хэмптон-корта. Он купил дом графа Ноттингема в Кенсингтоне и собирался построить там дворец. Некоторым казалось поразительным, что, будучи так озабочен войной, которую ему предстояло вести в Ирландии, он в то же время мог планировать Кенсингтонский дворец, но Мария понимала, что строительство было его отдушиной и отдыхом, и, пока он мысленно проектировал покои Кенсингтонского дворца и сады, которые там разобьет, он давал своему уму тот отдых, который был необходим для успеха в предстоящих трудных задачах.

Пока он будет в отъезде, правление страной будет в ее руках, мрачно напомнил он ей.

— О, Вильгельм, как я смогу править без вас?

— Этому вам придется научиться. Если вы и сомневаетесь в себе, то народ — нет. Они ясно показали, что предпочитают вас мне.

— Только из-за своего невежества, дорогой Вильгельм. О, это великая трагедия. Остаться здесь одной… без возможности попросить вашей помощи!

— Вы королева и потому обязаны нести свое бремя.

— Если бы вы только могли остаться дома…

— Я и так слишком долго оставался. Вспомните залив Бантри. Гамильтона и Тирконнелла. Кто знает, что будет дальше.

Она с грустью думала о грядущих днях, когда его не будет рядом. Те, кто видел их, улыбались, глядя на эту пару. Она — такая большая, он — такой маленький. И цитировали стишки, которые так веселили всю страну:

Муж с женой — едины в теле,

В том и кроется разгадка:

Королева пьет какао,

Чтобы мужа раздувало,

А король охоте рад,

Чтоб жена его схудала.

Ни один из них не знал, что о них пишут, а если бы и знали, вряд ли бы придали этому большое значение.

Вильгельм видел себя великим героем, и Мария смотрела на мир его глазами.

И все, о чем она могла думать в это время, — это то, что скоро ей придется обходиться без него, а он мог лишь размышлять, что разумнее: остаться в Англии или отправиться в Ирландию и покончить с якобитами раз и навсегда. Это нужно было сделать, он был в этом уверен, но для этого ему пришлось бы оставить бразды правления в пухлых белых руках своей жены.

Как она справится без него? И даже если он уладит дела в Ирландии, что случится в Англии за время его отсутствия?

***

Гилберт Бёрнет, епископ Солсберийский, этот верный сторонник Вильгельма и Марии, гостивший у них в Голландии до их приезда в Англию и так часто делившийся с ними своей мудростью, теперь явился к королю и королеве.

Встреча была назначена только для них троих, и, когда Мария приветствовала его, в ее глазах стояли слезы, ибо этот момент напомнил ей те счастливые мгновения в Голландии, когда они с Бёрнетом болтали, пока она завязывала узелки на бахроме, придвинувшись поближе к свечам, чтобы лучше видеть, а Вильгельм сидел чуть в стороне, прислушиваясь к их разговору. Какие счастливые дни! — думала Мария. Возможно, им никогда не будет равных, ибо в те дни ее отец был королем Англии, и, хотя они и говорили о его свержении, пока дело не было сделано, чувство вины не было столь мучительным.

— То, что я должен сказать, — только для наших ушей, — произнес Бёрнет, говоря тише обычного. — Это не должно выйти за пределы этих стен.

— Говорите, — приказал Вильгельм.

— Никогда не будет мира, пока Ирландия против нас, — продолжал Бёрнет. — И когда я думаю о протестантах там, меня охватывает глубокая печаль. Вот почему я доношу это до сведения Ваших Величеств. Ко мне обратился некий капитан, и я обещал передать вам его предложение. Он верный и преданный подданный. За это я могу поручиться.

Вильгельм кивнул, а Мария почувствовала, что ее сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук будет слышен.

— В чем его предложение? — холодно спросил Вильгельм.

— Он отведет корабль в Ирландию. На борту будут люди, которым мы можем доверять. Их придется очень тщательно отобрать. Больше никаких Гамильтонов. Они поплывут в Ирландию и, достигнув Дублина, объявят о своей верности Якову. Капитан пригласит его на борт. Он пойдет, не подозревая ловушки…

Мария испустила возглас ужаса, отчего Бёрнет замолчал, а Вильгельм нахмурился, глядя на нее.

— Прошу, продолжайте, — раздраженно сказал Вильгельм.

— Когда он будет на борту, корабль поднимет паруса, и Якова увезут из Ирландии.

— Куда? — резко спросила Мария.

— Возможно, в Испанию.

— А затем? — сказала Мария.

— Затем, Ваше Величество, его высадят на берег, скажем, с двадцатью тысячами фунтов.

Вильгельм покачал головой.

— О, Вильгельм! — прошептала Мария, и в голосе ее прозвучало рыдание.

— Вашему Величеству не по душе этот план? — спросил Бёрнет.

— Яков был человеком заблудшим, но он был королем и моим тестем. Я не могу на это пойти.

Бёрнет медленно кивнул.

— Я понимаю, Ваше Величество. Я лишь думал, что положить конец этой несчастной войне… спасти жизни и деньги и восстановить мир…

— В ваших словах много правды, — сказал Вильгельм. — Думаю, план вполне мог бы удаться. Но я не желаю марать руки предательством.

— Никакого вреда королю не замышлялось, — сказал Бёрнет.

— Представьте себе, — прервал его Вильгельм. — Яков ступает на борт — возможно, с несколькими сопровождающими. Поняв, что он в плену, он попытается бежать. Что, если его убьют в схватке? Нет, нет. Мне это не по нраву.

— Я вижу, что этот замысел несовместим с честью Вашего Величества.

— Именно так я и полагаю.

— Тогда я передам капитану решение Вашего Величества.

— Да, — сказал Вильгельм. — Но пришлите его ко мне, я хочу выразить ему свою признательность. Хотя я и не желаю следовать этому плану, этого капитана следует поблагодарить за службу. Очевидно, он хочет нам добра.

— Я пришлю его к Вашему Величеству.

— Прошу вас, поспешите, ибо скоро у меня останется мало времени, день моего отъезда приближается.

Когда Бёрнет их покинул, Мария бросилась на колени и, схватив руку Вильгельма, поцеловала ее.

Вильгельм, не терпевший театральности, посмотрел на нее с неприязнью, но она не заметила, ибо глаза ее застилали слезы.

— Вильгельм, — вскричала она, — не диво, что я вас обожаю. Вы — благороднейший из живущих людей. О, как повезло моему отцу, что именно вы противостоите ему. Кто еще был бы столь добр и честен, чтобы отвергнуть такое предложение? Мы поступили правильно, приехав сюда. Англии были нужны вы, Вильгельм. О, как я счастлива!

— Встаньте, — сказал Вильгельм. — Вы слишком велики, чтобы ползать по полу.

Она смущенно поднялась, и он сардонически на нее посмотрел.

— Испания! — пробормотал он. — Двадцать тысяч фунтов! Что за вздор! Его следовало бы отдать голландским матросам. Они-то помнят, как часто он сражался против них. — Вильгельм почти улыбнулся, тихо добавив: — Да, голландским матросам, чтобы они распорядились им, как сочтут нужным.

Мария в ужасе уставилась на него, но он, казалось, ее почти не видел; он сел за стол и начал писать.

***

Вильгельм готовился к отъезду. Он был разочарован: замысел похитить Якова провалился. Яков был слишком осторожен, чтобы попасться в такую ловушку. Он, очевидно, был полон надежд, ибо кампания до сих пор складывалась в его пользу. За его спиной стояли французы, что и показала битва в заливе Бантри; если бы не то, что он был болен телом, ибо уже немолод, и болен душой из-за предательства дочерей, которых он любил, он был бы куда более грозным противником.

Герцог Шомберг, друг и любимец Вильгельма, был отправлен в Ирландию с небольшой армией, плохо вооруженной и плохо обеспеченной провизией, в то время как за Яковом стояли сто тысяч ирландских католиков.

Было решено, что принц Георг будет сопровождать Вильгельма в Ирландию, и это радовало Анну, хотя она и постоянно твердила, как будет скучать по мужу. Они с Сарой обсуждали кампанию. Мальборо вернулся в Лондон, но в Ирландию не ехал, а оставался в Англии в качестве члена Совещательного совета при Марии и командующего остатками армии, которые останутся в стране.

Сара была рада, что он рядом, и в то же время увидела новый способ посеять еще больший раздор между Анной и Марией.

— Мистер Морли должен получить высокий пост в армии, — сказала она. — Да что там, он должен иметь первенство перед всеми — после короля; и он должен сопровождать Вильгельма, куда бы тот ни отправился. Это его право.

— Да, но я не верю, что ему предоставят эти привилегии.

— О нет! Калибан будет окружен голландцами. Помяните мое слово. Если только, конечно, королю не укажут на его долг.

— Кто же это сделает?

— Королева, разумеется.

— Думаете, она это сделает?

— Дорогая миссис Морли, это ее долг, и если ей на это указать, она вполне может это осознать.

Так между сестрами возник новый разлад.

Георгу — ответственный пост! — воскликнул Вильгельм. Они что, с ума сошли? Какая польза от Георга в походе, кроме как развлекать всех своим вечным блеянием: «Est-il possible?».

Анна надулась и отказывалась говорить с королевой, кроме как на людях.

Сара наблюдала за этим с усмешкой.

***

Настал день отъезда Вильгельма.

Мария открыто плакала.

— Вы должны очень беречь себя, — вскричала она. — Я боюсь климата. Говорят, там очень сыро. Это будет вредно для вашей груди. Я буду молиться за вас…

— Молитесь лучше за себя, — предложил Вильгельм. — Вам молитвы понадобятся, ибо перед вами стоит великая задача.

— О, Вильгельм, неужели слишком поздно умолять вас остаться?

— Слишком поздно и совершенно глупо, — сказал Вильгельм, но не без доброты, ибо ему было приятно видеть ее горе. — Отправиться в поход — сущий пустяк по сравнению с управлением этой страной, уверяю вас. Мне жаль вас. Искренне жаль.

— Вильгельм! — она бросилась в его объятия, и он поцеловал ее почти нежно.

С годами его привязанность к ней росла.

— Те, кто к вам хоть немного расположен, должны помогать вам всем, чем могут. Я должен поговорить с ними… внушить им… всю трудность вашей задачи.

— Вильгельм, я верю, что буду поступать так, как поступили бы вы. Именно так я и буду стараться.

— Я уверен, вы будете править мудро.

Она была вне себя от радости от такой похвалы и тут же впала в отчаяние из-за его отъезда.

— Берегите себя, дорогой Вильгельм. Не подвергайте себя опасности. Я верю, что вы… и мой отец… никогда не встретитесь лицом к лицу.

— Молитесь об этом, — сказал он.