Королевские сестры

КОНЕЦ ЖИЗНИ

Миссис Ланди, дочь Роберта Ланди, который был губернатором Лондондерри, где проявил себя не лучшим образом, предал Вильгельма и покинул город во время осады, — улыбнулась Элизабет Вильерс, гадая, отчего та так любезна с ней.

— Вы имеете большое влияние на милорда Шрусбери, — сказала Элизабет, — и я это прекрасно понимаю.

Миссис Ланди, тщеславная и хорошенькая женщина, рассмеялась.

— Он упрямый черт, — сказала она, — если уж что-то решил.

— А какой мужчина не таков? — спросила Элизабет. — Но иногда — нет, даже часто — можно прибегнуть к мягкому убеждению.

— Думаете, Шрусбери меня послушает?

— Если он не послушает вас, он не послушает никого.

Это польстило женщине; она вскинула голову. Без сомнения, она гордилась своей победой, ибо Шрусбери считался очаровательным мужчиной. У него был поврежденный глаз, который некоторые находили отталкивающим, но другим, казалось, это лишь добавляло ему привлекательности. Сама Элизабет знала цену небольшого несовершенства и то, как его можно превратить в достоинство.

Она должна заставить Шрусбери принять должность. Вильгельм будет так рад, если она это сделает, а ей не терпелось привязать его к себе все крепче и крепче.

— Герцогство. Это чего-то стоит, — продолжала Элизабет. «Неужели, — подразумевала она, — вы предпочли бы быть любовницей графа, а не герцога?» Будучи любовницей короля, Элизабет могла показать, что ранг возлюбленного имеет первостепенное значение.

— Кажется, его не волнуют титулы.

— В этом отношении он и так хорошо обеспечен, — добавила Элизабет. — Но я еще не встречала человека, который не был бы готов взять еще немного. Ручаюсь, вы заставите его сделать так, как вы хотите.

Миссис Ланди была совсем не уверена, что это было ее желанием, но Элизабет тонко убеждала ее, что именно так и есть.

«Что ж, — думала миссис Ланди, — государственный секретарь, герцог… это довольно приятно. И король — и королева — будут знать, что именно миссис Ланди убедила этого упрямца изменить свое решение. Тогда им следовало бы относиться к миссис Ланди с большим уважением».

— Я поговорю с ним, — сказала она.

— Я знаю, что у вас все получится, — заверила ее Элизабет.

***

Глостер страдал от лихорадки, и его мать обезумела от тревоги, пока не вспомнила, что некий мистер Сентиман готовил настойку из бренди и шафрана, которая, по его утверждению, излечивала любую лихорадку. Дядя Анны, Карл II, баловался изготовлением лекарств, и она слышала, как он рекомендовал этот рецепт. Поэтому Анна немедленно послала за мистером Сентиманом.

Смесь принесли Глостеру, который, протестуя, выпил ее. Она излечила его от лихорадки, но вызвала такое недомогание, что родители испугались, что он на пороге смерти.

Анна сидела по одну сторону его кровати, Георг — по другую.

— Он не должен умереть, — с разбитым сердцем прошептала Анна, и Георг подошел к ней и положил одну из своих пухлых рук ей на плечо. Добрый, утешающий Георг, любивший мальчика так же, как и она. Глостер слабо посмотрел с одного на другого и едва заметно улыбнулся.

— Не надо так сокрушаться, папа и мама, — сказал он. — Я скоро поправлюсь. Мне нужно муштровать воинов, которых я собираюсь предложить королю, чтобы они отправились с ним во Фландрию.

Затем он закрыл глаза и уснул.

Он был прав; ему стало лучше.

Это был славный день, когда Анна и Георг поняли, что он вне опасности.

— Его следует провозгласить принцем Уэльским, — сказала Анна.

Георг покачал головой, давая понять, что это было бы неразумно.

— Мария к нему расположена, она дает ему почти все, что он просит. Иногда мне кажется, она бы все отдала за такого сына, как наш мальчик. Георг, я только что кое о чем подумала. Умер герцог Гамильтон. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет, дорогая, только о том, что герцог Гамильтон умер.

— У него была Подвязка.

— Верно, — сказал Георг.

— Голубая лента свободна. Почему бы не для нашего мальчика?

— Она должна быть его. Почему бы и нет?

***

— Милорд Шрусбери к Вашему Величеству.

— Прошу, скажите ему, чтобы он немедленно прошел ко мне.

Как всегда в присутствии этого человека, Мария испытывала приятное волнение.

Он подошел к ней и низко поклонился. Что в нем напоминало ей юность в Голландии, когда она танцевала с Монмутом? Он ничуть не был похож на Монмута — в нем было гораздо больше достоинств. Он был серьезнее. Бедный Монмут пытался вырвать должность и поплатился за это головой, а Шрусбери проявлял удивительную робость, принимая ее.

— Надеюсь, милорд, — сказала Мария, слегка покраснев, — вы пришли сообщить мне весть, которую я желала бы услышать более всего.

— Ваши Величества были ко мне в высшей степени милостивы и любезны.

— Я знаю, что король желает, чтобы вы приняли должность. Здесь мало людей, которым он может доверять.

— Однажды я слышала, как ему сказали, что в Англии нельзя доверять никому, и он ответил: «Да, в Англии есть люди чести, но, увы, они не мои друзья».

Мария кивнула.

— В своей великой мудрости он знал, что это правда. Вы, милорд, один из тех, кому он доверял бы, и если бы я могла написать ему, что вы приняли должность, это была бы лучшая новость, какую он мог бы получить.

— Я желаю служить Вашим Величествам.

Мария издала тихий радостный вскрик и положила руку ему на локоть, но тут же, покраснев еще гуще, отдернула ее.

— Я так рада, что вы приняли это решение.

Они пристально посмотрели друг на друга. Его подозревали в симпатиях к якобитам, но он был также человеком чести. Возможно, он отказывался от должности, потому что не желал служить против короля, которому когда-то присягал на верность. Принятие должности, в случае такого человека, как Шрусбери, должно было означать, что он принял революцию, что он решил, что невозможно пытаться вернуть Якова, и будет, следовательно, работать на Вильгельма и Марию.

Вильгельм был прав. Немногие люди чести были его друзьями. Если бы они были людьми чести, они бы не так легко покинули старого короля ради нового. Вот почему Вильгельму приходилось искать друзей среди голландцев.

Но Шрусбери был человеком, которому, как они знали, можно доверять, и королева ощутила смесь облегчения, восторга и волнения.

***

Глостер готовился к визиту к королеве; он оправился от лихорадки и был, как всегда, полон жизни. В своем белом камлотовом костюме с отделкой из серебряной нити он выглядел как странный маленький человечек, и теперь он был доволен, потому что мистер Хьюз убрал почти всю жесткость из его корсета.

Мать накинула ему на плечи голубую ленту и отступила, чтобы полюбоваться.

— Но что это? — спросил он.

— Тебе не нравится?

— Солдаты такого не носят.

— О, еще как носят, если им оказана такая честь.

— Я никогда не видел солдата с голубой лентой.

— Это лента Ордена Подвязки.

— Подвязка, и носят ее там…

— У них и подвязка есть.

— А где она?

— У тебя ее пока нет. Ее должна вручить королева. Возможно, когда она увидит, как тебе идет эта голубая лента, она подарит тебе и подвязку.

Глостер не был сильно впечатлен, но всегда радовался визитам к тете; и когда он был с ней, он забыл о голубой ленте, потому что она тоже о ней не упоминала.

Мария, однако, заметила ее и поняла намек. Анна хотела, чтобы она пожаловала Орден Подвязки своему племяннику.

Она бы с удовольствием это сделала, ибо ничто не радовало ее больше, чем осыпать почестями маленького мальчика, но она уже решила, кому достанется вакантный Орден.

Герцогства было недостаточно для того, кого она так ценила, как Шрусбери; и Орден Подвязки должен был достаться ему.

***

— Так это Орден Подвязки для Шрусбери! — воскликнула Сара. — Герцогство и Орден Подвязки!

— Она знала, что я хотела Орден для моего мальчика.

— Вы можете хотеть чего угодно. Она для этого человека на все готова. Можете догадаться почему, миссис Морли.

— Вы ведь не имеете в виду…

— А что же еще? Я слышала, что она вздрагивает и краснеет каждый раз, когда он входит в комнату. Что ж, тут нечему удивляться, если вспомнить Калибана. А как насчет этой Вильерс! Естественно, королеве хочется немного развлечься.

— Как вы говорите, если вспомнить Калибана…

Они рассмеялись вместе, Анна — с некоторой горечью, потому что была в ярости, что Глостеру отказали в Ордене.

— Вы знаете, что говорит Джек Хау… — продолжала Сара.

— Прошу, расскажите.

— Вы знаете, миссис Морли, что Джека Хау уволили со службы у королевы, но он многое знал о том, что там происходило, и говорил, что если Вильгельм умрет, она дойдет до того, что выйдет замуж за Шрусбери.

— Он, говорят, красив, миссис Фримен, но этот его глаз так отталкивает.

— У Вильгельма есть Косоглазая Бетти, а вы знаете, королева считает, что у Вильгельма такой хороший вкус.

Это было так похоже на Сару — заставить ее смеяться, когда ей было так горько из-за потери Ордена для Глостера.

— О, миссис Фримен, вы в это верите?

— Верю, — сказала Сара.

Более того, она была полна решимости заставить и других в это поверить.

***

Мария гадала, ожидал ли ребенок получить Орден Подвязки; она догадывалась, что в присутствии его матери было много легкомысленной болтовни, а его ушки были чутки ко всему, что говорилось. Она боялась, что он может быть разочарован, и потому решила вместо этого сделать ему подарок.

Ей принесли красивую птицу в клетке; это был редкий вид, того же синего цвета, что и лента Ордена.

Конечно, птица должна была больше обрадовать ребенка, который не мог понять подразумеваемой чести.

Когда Глостер в следующий раз пришел к ней, она приняла его с большой нежностью, похвалила его цветущий вид и спросила, как продвигаются дела в армии. Он с восторгом рассказал ей, что его воины хорошо себя показывают, и когда они будут готовы, он намерен предложить их королю.

Мария заверила его, что король будет в восторге.

— А теперь у меня для тебя подарок, — сказала она.

Он выглядел довольным; он был уверен, что она собирается предложить ему голубую ленту. Он столько слышал разговоров о Подвязке от своих родителей, что начал относиться к ней с благоговением и с нетерпением ждать дня, когда наденет ее поверх мундира. Всех его солдат нужно будет заранее предупредить, что это великая честь, и по этому случаю устроить особый парад.

Поэтому, когда служанка королевы внесла птицу в клетке, он был озадачен.

— Вот! — сказала Мария. — Разве это не прекрасное создание?

Глостер пристально посмотрел на птицу.

— Да, это прекрасное создание, — сказал он.

— Я знала, что тебе понравится. Насколько прекраснее, чем Орден Подвязки.

Он каменно уставился на клетку.

— Я отдам ее тебе, — сказала Мария.

Он вежливо, но отстраненно поклонился.

— Мадам, — произнес он очень отчетливо, — я не стал бы лишать Ваше Величество этого создания.

Затем, к изумлению королевы, он заговорил о других вещах.

***

Сара разговаривала с принцессой Анной, когда внезапно встала и, распахнув дверь, обнаружила миссис Пэк, стоявшую совсем близко к ней.

— Ах, миссис Пэк, я так и ожидала вас там найти!

— Правда? — сказала миссис Пэк, на мгновение смутившись.

— О да. Ваше любимое местечко. — Сара улыбнулась, а затем ее лицо стало суровым. Она с грохотом захлопнула дверь и вернулась к принцессе.

— Вот и наша шпионка, — сказала она. — Я вам и раньше говорила, миссис Морли, что ее следует подозревать.

— Хотела бы я, чтобы она уехала.

— Вы хотели бы, чтобы она уехала? Но в этом доме ваши желания — закон.

— Мой мальчик к ней привязан.

— Его не волнует ничего, кроме солдат. Дайте ему еще несколько человек для муштры и приказов, и он с радостью променяет на них миссис Пэк.

«Приказов?» — подумала Анна. Сара любила приказывать.

Она тут же отогнала эту мысль; это было так несправедливо по отношению к Саре, которая думала только о ее удобстве. Но что делать с этой миссис Пэк? Женщина шпионила для королевы. Шпионы будут всегда. Избавишься от одного — другие займут его место. Вот почему Барбара Фицхардинг осталась. Она была хорошей гувернанткой для сына Анны, хоть и докладывала обо всем своей сестре. Шпионы должны быть всегда.

— Пэк пора паковать чемоданы, — сострила Сара.

Но Анна покачала головой.

— Моему мальчику это не понравится. Помните, она его кормила. Я никогда не забуду тот день, когда она пришла в детскую. Мы с дорогим мистером Морли были убиты горем, потому что думали, что потеряем нашего мальчика.

— Моя дорогая миссис Морли, то, что Пэк была хорошей кормилицей, не означает, что ей следует позволять шпионить в вашем доме.

— Мальчик к ней привязан.

— Значит, вы ее не отпустите?

— Я не хочу принимать поспешных решений в таком вопросе.

Сара была явно рассержена, но Анна была тверда.

***

Решение приняла сама миссис Пэк. Ее разоблачили, и она догадалась, что ее польза исчерпана. Она рассказала королеве о случившемся, и Мария устроила мистера Пэка на место в Таможне, что миссис Пэк с благодарностью приняла от его имени. Затем миссис Пэк обратилась к Анне.

— Мадам, — сказала она, — я прошу разрешения удалиться, так как герцог уже слишком взрослый для няни, а я чувствую, что здоровье меня подводит.

Анна была довольна. Это давало ей возможность угодить Саре, не обидев женщину, которой она всегда будет благодарна, поэтому она назначила миссис Пэк аннуитет в сорок фунтов в год, и та уехала к мужу и семье в Дептфорд.

Правда, здоровье миссис Пэк было уже не то, что прежде, и дептфордский воздух не подходил ей так, как кенсингтонский.

Всего через несколько недель после отъезда она заболела оспой.

Герцог Глостерский, который был огорчен ее отъездом, расстроился еще больше, когда узнал, что она больна. Он хотел навестить ее, но, когда ему запретили, он каждый день посылал гонцов узнавать о ее здоровье.

Он был заметно менее оживлен, чем прежде, и слуги говорили, что между кормилицей и ребенком, которого она вскормила, существует неразрывная связь.

***

Герцог Глостерский безутешно смотрел в окно. Несколько его слуг заметили, что в тот день он был тих.

Миссис Уонли, одна из женщин при дворе, спросила его, не болен ли он.

— Нет, — ответил он и продолжал смотреть в окно.

В ребенке было что-то странное, но в то же время милое. Он был так по-взрослому умен и при этом так физически хрупок. Все в доме постоянно были начеку, опасаясь простуды, лихорадки или жара.

— Знаю я, в чем дело, — сказала миссис Уонли. — Вы скучаете по миссис Пэк. Вы сам не свой с тех пор, как она уехала.

Он не ответил, и она продолжала:

— Бедная миссис Пэк. Я всегда говорила, что дептфордский воздух не сравнить здешним, кенсингтонским. Да она и недели там не пробыла, как подхватила эту оспу. Правда, я не слышала, чтобы болезнь протекала тяжело…

Глостер медленно произнес:

— Миссис Пэк умрет завтра.

Затем он не спеша вышел из комнаты.

Миссис Уонли, глядя ему вслед, пробормотала:

— Господи, помилуй! — и пожала плечами.

Однако на следующий день она вспомнила эти слова, потому что Глостер не послал гонца в Дептфорд, как делал каждый день с тех пор, как узнал о болезни миссис Пэк.

Льюис Дженкинс, подумав, что он забыл, напомнил ему.

— Посылать бесполезно, — серьезно ответил Глостер, — потому что миссис Пэк мертва.

— Мертва! — воскликнул Льюис. — Откуда вы знаете?

— Это неважно, — ответил Глостер, — но я уверен, что она мертва.

Весь дом обсуждал этот странный случай, и Дженкинс из любопытства послал гонца в Дептфорд, чтобы узнать о состоянии здоровья миссис Пэк.

Когда гонец вернулся, несколько слуг с нетерпением ждали его.

— Миссис Пэк сегодня скончалась, — сказал он.

Они переглянулись. Маленький герцог Глостерский был странным ребенком, и это проявлялось не в одном лишь этом.

Как ни странно, теперь, когда миссис Пэк умерла, он перестал по ней горевать, и было почти так, словно ее никогда и не существовало.

Мария, услышав эту историю, была поражена странностью своего племянника, захотела узнать больше об этом происшествии и спросила его, очень ли он расстроен смертью своей старой няни.

Выражение его лица внезапно стало каменным. Он посмотрел тете в лицо и холодно произнес:

— Нет, мадам.

Затем, с той самой обескураживающе взрослой манерой, он заговорил о другом.

***

Вести с континента были нехороши; Марию одолевали беды. Виги бунтовали против политики Вильгельма как внутри страны, так и за ее пределами, ибо они изначально поддержали его, ожидая, что он будет исполнять их приказы, а тори, естественно, были недовольны. И зачем только, гадала Мария, люди так жаждут короны? Когда она думала о приятной жизни, которую они с Вильгельмом могли бы вести, спокойно живя в Голландии, она готова была плакать от досады. Но Вильгельм был прирожденным лидером; он никогда бы не довольствовался простой жизнью.

К собственному величайшему изумлению, она открывала в себе талант к правлению. Она была любезна со всеми, стремилась быть справедливой, редко проявляла высокомерие, и народ любил ее, несмотря на поток пасквилей, которые писали о ней и Вильгельме. Она унаследовала какое-то качество от своего дяди Карла, благодаря которому, сталкиваясь с бедой, она находила в себе силы действовать так, чтобы наилучшим образом ее предотвратить.

Это она смогла доказать, когда была со своим кабинетом министров; по случаю торжественности момента на ней были бархатные, подбитые горностаем одежды, а платье украшали драгоценности.

Поражения, которые армия потерпела на континенте, означали, что казна пуста, и ходили слухи, что страна на грани банкротства. Государственным служащим уже некоторое время не платили, и так не могло продолжаться.

Она обсуждала этот вопрос со своими министрами, когда во дворе послышались гневные голоса, и она послала одного из своих пажей вниз, чтобы выяснить, что происходит. Вскоре — в то время как крики стали ближе и угрожающе — он вернулся и доложил, что это толпа жен моряков из Уоппинга, которые пришли требовать жалованье своих мужей.

Мария заметила смятение на лицах своих министров. «Это первый бунт, — думали они. — Чем же все закончится?»

Именно тогда Мария и проявила свой особый дар.

— Спуститесь к этим женщинам, — сказала она, — и велите им выбрать из своей среды четырех представительниц; этих четверых приведут ко мне, и я лично поговорю с ними, и они расскажут мне, на что жалуются.

Ее министры были поражены.

«Понимает ли она, что внизу толпа разгневанных женщин, угрожающих разнести дворец на куски? И знает ли она, на что способна толпа, когда она возбуждена?»

Она ответила:

— У них есть жалоба, и они пришли в Уайтхолл, я полагаю, ко мне. Было бы невежливо с моей стороны отказать им в разговоре.

Она настояла, чтобы четырех женщин привели в ее приемную палату.

Когда она, в горностаях и драгоценностях, предстала перед ними, одетыми в латаную саржу, ее министры затрепетали, но она была бесстрашна.

Она выглядела такой царственной, такой величественной, такой сияющей, так похожей на их представления о королеве, что даже предводительница четверки на мгновение оробела. И когда Мария заговорила с ними прекрасным мягким голосом, в котором сразу угадывалось сочувствие, они были удивлены еще больше, что кто-то, выглядящий так роскошно, может в то же время быть добрым и отзывчивым.

— Вы беспокоитесь, потому что вашим мужьям не заплатили, и я это прекрасно понимаю. Поэтому вы пришли ко мне, и это было мудро, и я рада, что вы так поступили. Теперь расскажите мне все, что у вас на душе.

Они рассказали. Они говорили о своей бедности, о задолженностях, которые не были выплачены, и о том, как жены моряков из Уоппинга решили, что не станут мириться с таким положением дел.

Она не пыталась их прервать, а слушала серьезно, кивая головой.

Когда они закончили, она сказала:

— Я скажу вам вот что: все, что вам причитается, со временем будет выплачено. Первая выплата начнется немедленно. Я даю вам свое слово.

Наступило короткое молчание. Обещания давались и раньше. Но это была такая же женщина, как они, которая, казалось, понимала. Величественная, но добрая, она была истинной королевой, и они не верили, что такая женщина способна на обман.

— Мы верим Вашему Величеству, — сказала предводительница группы, повернувшись к своим спутницам за подтверждением. Те кивнули.

— Тогда, — сказала королева, — ведите своих подруг обратно в Уоппинг, и ведите их с миром, ибо бунты не принесут пользы никому из нас.

Четверка удалилась, доложила о случившемся своим подругам и заверила их, что королева — леди, которой можно доверять; толпа тихо разошлась, а Мария, созвав кабинет, приказала, что кто бы ни страдал, морякам должно быть заплачено.

Она заставила их увидеть мудрость этого шага и то, что, дав обещание, она должна его сдержать.

Морякам заплатили, и то, что могло стать началом катастрофы, было предотвращено.

***

Вильгельм был в Англии — довольно усталый, подавленный и нездоровый.

Мария заметила, что он все больше тянется к Кеппелу и что между ним и Бентинком разгорелось нездоровое соперничество за расположение Вильгельма. Ей было жаль, потому что Бентинк был хорошим и верным другом, и она боялась, что явное предпочтение Вильгельма к более молодому человеку оттолкнет от него Бентинка.

Она знала, что это дело рук Элизабет Вильерс, ибо Элизабет продвигала Кеппела, когда Бентинк выступил против нее, и сделала это так тонко, что подорвала дружбу, длившуюся всю жизнь. Марии было очень грустно видеть, как Вильгельм пренебрегает своим старым другом в пользу веселого юноши, и тем более потому, что это было показателем того, какую власть Элизабет Вильерс все еще имела над Вильгельмом.

Однако было приятно обнаружить, что юный Глостер способен его позабавить. Возможно, мальчик со взрослыми манерами и большой головой напоминал ему о том, каким он сам был в том возрасте, а увлеченность Глостера армией была чем-то общим для них.

Когда мальчик объявил, что в Кенсингтонских садах состоится большой парад, и пригласил короля и королеву присутствовать, уголки губ Вильгельма дрогнули в улыбке, и он сказал Марии:

— Это приглашение мы должны принять.

Мария была в восторге.

— Какой же он забавный, Вильгельм. Самый необыкновенный ребенок. Я никогда не видела такого мальчика. Если бы только его здоровье улучшилось, мы все были бы намного счастливее.

— Он определенно не похож ни на отца, ни на мать.

— Да, ни капли.

— Будь он подобно им, я бы и видеть его не хотел.

— Мне кажется, Вильгельм, в детстве ты был на него чем-то похож. Он такой смышленый и так увлечен своими солдатами. Смотреть, как он их муштрует, — лучше любого спектакля.

Вильгельм хмыкнул, и они вместе отправились в сады, где Глостер уже выстроил свои войска в полной готовности.

Глостер отдал честь королю и королеве и проводил их со свитой на трибуну.

— Какие у вас гвардейцы! — заметил он. — Когда-то у моей мамы тоже была гвардия. Почему теперь ее нет?

Наступило короткое молчание. У мальчика определенно была привычка задавать неудобные вопросы. Затем королева быстро сказала:

— А я, признаться, всегда рада сбежать от гвардейцев и формальностей. Скажи мне, вы собираетесь стрелять из пушки?

Глостер на секунду задумался, и Мария поняла, что он мысленно сделал пометку о ее ответе. Вероятно, позже он захочет узнать, почему она не желает обсуждать отсутствие гвардии у его матери.

Он повернулся к Вильгельму.

— С позволения короля, могу ли я выстрелить из пушки?

— Разрешение даровано, — ответил Вильгельм, и Мария снова была счастлива.

— Надеюсь, король проинспектирует мои войска, — сказал Глостер. — Я заверил их, что это будет великая честь.

К восторгу Марии, Вильгельм выразил готовность проинспектировать войска и исполнил эту роль так серьезно, словно это был настоящий военный смотр.

Глостер прошел с королем вдоль рядов мальчиков, стоявших по стойке смирно, с игрушечными мушкетами на плечах и деревянными саблями на боку. Нелепое зрелище, могли бы подумать некоторые, — мальчик с огромной головой и маленькими ножками, которые, казалось, едва его держат, отчего он словно пошатывался, и Вильгельм, сутулящийся, с огромным париком, перевешивающим его тело. Они могли бы быть отцом и сыном, подумала Мария, и как чудесно было бы, если бы так и было.

Затем выстрелили пушки; их было четыре, но четвертая дала осечку, и сработали только три. Глостер был очень удручен.

— И надо же такому случиться в день парада, когда сам король инспектирует мои войска! — простонал он. — Вот горе-то!

Вильгельм ответил, что пришлет пушку взамен той, что не сработала, и Глостер успокоился.

— Мой дорогой король, — сказал он, — вы получите обе мои роты вместе со мной, чтобы служить вам во Фландрии.

Вильгельм серьезно поблагодарил его, и, глядя на них, Мария чуть не плакала от радости, ибо никогда бы не поверила, что Вильгельм способен на такое притворство.

«Это один из самых счастливых моментов в моей жизни», — сказала она себе.

***

В мае Вильгельм готовился к отъезду во Фландрию, и Мария решила проводить его до Кентербери.

Поскольку погода не позволяла Вильгельму пересечь Ла-Манш, они решили остаться на некоторое время в Кентербери, и Мария была рада этой недолгой передышке.

Ей казалось, что впереди ее ждут лишь эти разлуки, означавшие долгие периоды тревоги, когда ей в одиночку придется нести бремя верховной власти. То, что министры восхищались ею и уважали, было некоторым утешением; и она могла опереться на Шрусбери. Но ее отношения с ним были несколько натянутыми, ибо она не могла оставаться равнодушной в его присутствии, и где-то в глубине души таилась мысль, которую она гнала от себя. Был человек, которого она могла бы полюбить. Так было с Монмутом; и если бы она полюбила одного из них, какой иной была бы ее жизнь по сравнению с той, что она делила с Вильгельмом.

Ей было тридцать три, что, в конце концов, не так уж и много, но она была угнетена грузом ответственности, и было тревожно признаваться себе, что у нее никогда не было возлюбленного.

Эти мысли подавлялись прежде, чем успевали оформиться. Обрывки разочарования и досады тонули в идеалах, требовавших, чтобы она принимала свой союз с Вильгельмом как совершенный брак.

Ей казалось, что он тянется к ней больше, чем когда-либо прежде. Неужели он восхищался тем, как она правила в его отсутствие, и тем, что ее министры это одобряли? По правде говоря, она считала, что они рады отъезду Вильгельма, ибо предпочитали служить ей. Вильгельм это понимал, и это его не радовало. «Это естественно, — поспешила она заверить себя, — ведь он мужчина, он господин, и он всегда боялся, что его будут считать всего лишь ее консортом».

Но он отвернулся от Бентинка ради Кеппела; могло ли случиться так, что он отвернется и от Элизабет Вильерс — ради жены?

Он стал менее раздражителен, обращался с ней с большим уважением, был вынужден обсуждать с ней государственные дела; и ему нравилось гулять, опираясь на ее руку, по садам Кенсингтона, говоря о планах перестройки, которые, казалось, никогда не закончатся.

Казалось, он смирился с тем, что не сможет завоевать любовь этого чуждого ему народа, и не делал для этого никаких попыток.

В тот самый день, проезжая через Кентербери, он упустил возможность расположить к себе людей. Зная, что он будет ехать этой дорогой, они собрали цветы из своих садов, чтобы украсить Хай-стрит, и несколько мальчишек из окрестностей кричали «Да здравствует король Вильгельм!», когда его карета проезжала мимо; они бежали рядом, выкрикивая приветствия.

А Вильгельм, вместо того чтобы поклониться, улыбнуться и показать свое удовольствие, смерил их хмурым взглядом.

— Довольно, — сухо сказал он.

Они отстали от кареты, сначала пав духом, но позже их уныние сменится угрюмой обидой.

Что за король! Эти мальчики помнили рассказы о королевских выездах. Добрый король Карл всегда знал, как угодить народу. Вильгельм, казалось, не понимал, что всякий раз, когда будет упоминаться его имя, эти мальчики будут вспоминать кислое лицо в окне кареты, ворчащее: «Довольно!»

Вскоре после этого они отправились в Маргейт, и там она снова попрощалась с мужем.

***

Через несколько недель после отъезда Вильгельма пришла весть о провальной экспедиции против Бреста, где было потеряно много жизней.

Сара выслушала новость молча. Еще одна неудача Вильгельма! Она считала, что приложила к этому руку, ибо слышала от Джона, что экспедиция готовится, и написала об этом своей сестре Фрэнсис, леди Тирконнелл, которая находилась во Франции с Яковом и его изгнанным двором. Если элемент внезапности был устранен, то вряд ли экспедиция могла увенчаться успехом.

«Что ж, — подумала Сара, — у меня нет причин быть благодарной этому королю или королеве».

Убедив себя, что приложила руку к этой катастрофе, она ощутила прилив огромной власти, в последнее время ее покинувшей.

Анна становилась все скучнее; она была полностью поглощена сыном, и это сближало ее с Георгом. Что до Старины Эстильпосибль, то он был еще большим занудой, чем его жена.

«Я сойду с ума, если скоро что-нибудь не случится», — подумала Сара.

***

Вильгельм вернулся в ноябре. Англичане встретили его угрюмо. Что это за король, чье сердце явно на континенте? Он потерпел много поражений, но нанес большие потери французам, и считалось, что они, возможно, будут рады заключить мир.

Вильгельм не хотел мира. Он был солдатом, и его военное искусство принесло ему обожание за границей — если не в Англии. Голландия интересовала его больше, чем Англия, и в друзья он выбирал голландцев.

По возвращении он был еще более угрюм, чем когда-либо, не находя времени ни на Марию, ни на визиты к юному Глостеру. Он был резок и не выказывал ни малейшего уважения к желаниям жены. Когда умер ее преданный друг Джон Тиллотсон, архиепископ Кентерберийский, она хотела отдать эту должность доктору Стиллингфлиту, который подходил для нее как нельзя лучше, но Вильгельм отдал ее Томасу Тенисону, хотя ранее было условлено, что она будет жаловать такие должности по своему усмотрению.

С Вильгельмом невозможно было что-либо обсуждать. Когда она пыталась, он становился отчужденным и холодным или даже саркастичным. Поэтому Мария отмахнулась от этого и покорилась его воле.

Но с наступлением зимы на нее нашло уныние. До нее часто доходили вести из дома сестры, и она знала, что злобные слухи о ней и Вильгельме рождаются именно там; и хотя врагом была Сара Черчилль, винить следовало Анну, которая держала ее при себе.

До Вильгельма дошли сведения, что провал под Брестом отчасти был вызван предательством четы Мальборо, и он был взбешен, но вместе с тем и напуган, ибо народ предпочитал видеть в Анне мученицу, и пока она поддерживала Мальборо, нападать на них было опасно.

Он вызвал Мальборо и сказал, что глубоко встревожен тем, что, по его мнению, произошло.

— Честью клянусь, — воскликнул Мальборо, — я говорил об этом лишь своей жене, и то по секрету!

— Я своей жене никогда ничего не доверяю по секрету, — пробормотал Вильгельм.

— Моя жена, должно быть, упомянула об этом своей сестре.

Вильгельм сощурился и подумал, что снес бы этому человеку голову… если бы осмелился.

Что за страна! Чего стоила эта корона? Люди, которых он хотел бы видеть на своей стороне, и Мальборо был одним из них, — все были против него. Он чувствовал усталость и жалел, что не позволил этой неблагодарной земле обратиться в папизм и сохранить своего короля.

Раздражение вызывали и постоянные мелкие уколы, как, например, при выпуске новых монет. На этих монетах должны были быть выгравированы профили Вильгельма и Марии, и, по правде говоря, с их изготовлением возникли трудности, потому что Филип Ротье, художник, работавший на корону, отказался делать это для Вильгельма и Марии, дерзко заявив, что не считает их законными королем и королевой. Однако его сын, Норберт, оказался менее щепетилен и взялся за работу.

Когда монеты были готовы, голова Вильгельма походила на голову сатира. Это было сделано намеренно и в том же духе, что и пасквили, которые распространялись ежедневно. Народ не любил голландца Вильгельма. Они не хотели паписта Якова, но и Вильгельма они тоже не хотели. Лишь Мария, он знал это, удерживала их на троне. То, чего он всегда боялся, в некотором смысле сбывалось. Одним из его ночных кошмаров было то, что Мария станет королевой Англии, а он — всего лишь ее консортом. Этого не случилось, но ему снова и снова напоминали, что его принимают лишь благодаря ей.

***

Политическая обстановка была опасной, и Вильгельм постоянно находился в Уайтхолле. Мария, страдавшая от простуды, которая никак не проходила, оставалась в Кенсингтоне, чтобы дышать более чистым воздухом. Изредка Вильгельм приезжал туда, но и тогда он все время работал и редко задерживался надолго, прежде чем его отзывали дела в Уайтхолл.

Мария была в меланхолии; она беспокоилась о здоровье Вильгельма, потому что у него снова началось кровохарканье, а астма усилилась. Из сплетен его пажей она узнала, что он много пьет — всегда голландский джин — когда бывает со своими голландскими друзьями, и хотя он никогда не выказывал признаков опьянения, он становился раздражительным. Он слишком много работал, планируя новые кампании, и никогда не отдыхал.

Однажды, когда она приводила себя в порядок, из кольца, которое он надел ей на палец в день свадьбы, выпал рубин. Из всех великолепных драгоценностей, которыми она владела, это рубиновое кольцо было для нее самым дорогим. Она часто вспоминала тот миг, когда он надел его ей на палец, ужас в ее сердце, готовые хлынуть слезы — и все потому, что она выходила замуж за Вильгельма, которого, как она уверяла себя, полюбила так сильно, как, казалось, и невозможно было кого-то полюбить.

— Рубин! — вскрикнула она, когда он упал на пол.

Ее фрейлины на четвереньках принялись его искать, и одна из них, найдя, подняла его.

— Ваше Величество прикажет вставить его обратно.

Она дрожала.

— Мне это не нравится, — сказала она.

— Ваше Величество носили его много лет. Камни иногда выпадают.

— Боюсь, — сказала она, — это дурное предзнаменование.

— Ваше Величество устали, — успокоила ее леди Дерби. — Позвольте мне взять кольцо и отдать, чтобы камень вставили.

Мария протянула ей кольцо, но не могла избавиться от своей меланхолии, и когда кольцо ей вернули, она не надела его. Она описала, как Вильгельм надел его ей на палец, как она всегда дорожила им больше всех других украшений, и как испугалась, когда выпал камень.

Она надела его на палец, пока писала. Затем подумала: «Я никогда не буду чувствовать, что оно в безопасности. Теперь я всегда буду бояться его потерять».

Поэтому она положила его в шкатулку вместе с запиской о нем и заперла ее.

Это дало ей чувство безопасности, словно она приняла меры предосторожности против самой судьбы.

***

Мария весь день чувствовала себя нехорошо; она плохо спала, а утром ее охватило такое дурное предчувствие, что она не стала дожидаться своих фрейлин. Вместо этого она встала и осмотрела свои руки и плечи. Казалось, она словно ожидала увидеть то, что увидела. Они были покрыты сыпью.

Она снова легла в постель и стала ждать.

Была одна болезнь, которую боялись все, ибо, хотя некоторые и выживали, в большинстве случаев она была смертельной. Если у нее оспа, у нее очень мало шансов на выздоровление. Ей было всего тридцать три, но она любила обильную пищу; привычка пить шоколад каждый вечер привела к тому, что она сильно набрала вес, и она слышала, что люди с кровью, отягощенной избытком пищи, плохо переносят эту болезнь.

Когда к ней вошли фрейлины, она сказала:

— Не подходите ко мне, но позовите доктора Рэдклиффа.

Когда пришел доктор Рэдклифф, он сказал, что у нее корь.

Весть о том, что королева больна, быстро разнеслась по дворцу.

***

В Беркли-хаусе Сара почувствовала, словно в нее вдохнули новую жизнь. Королева больна. Корь, говорят. Но так ли это? Врачи, желая подбодрить больного и не сеять панику, иногда говорили «корь», когда имели в виду «оспу».

Если это оспа, она не выживет. Она недостаточно сильна. Она слишком толста, и к тому же недавно страдала от лихорадки. У нее нет ни единого шанса.

Великий час, возможно, близок, ибо если она умрет, оставит ли народ Вильгельма? А если нет, то настанет черед Анны.

Сара подошла к своей госпоже, лежавшей на кушетке. Она нахмурилась. Анна и сама была в плачевном состоянии; за последний год она так сильно страдала от подагры и водянки, что едва могла ходить, и ее приходилось повсюду носить. Она была огромна, а очередная беременность делала ее еще тучнее и немощнее.

— Миссис Морли слышала новости?

Анна выглядела удивленной, и, поскольку она очевидно ничего не знала, Сара не теряя времени рассказала ей.

— Рэдклифф говорит, корь, но этот человек — дурак. Судя по тому, что я слышала, это оспа.

— Оспа!

Сара нетерпеливо цокнула языком.

— Вы ведь понимаете, что это может означать, миссис Морли?

Анна выглядела встревоженной. Затем она сказала:

— Конечно. О, боже, мы должны действовать быстро.

— В данный момент мы мало что можем сделать, миссис Морли, кроме как набраться терпения.

Но Анна не слушала.

— Мой мальчик должен немедленно покинуть Кэмпден-хаус. Если в Кенсингтоне оспа, он может быть в опасности.

***

Если доктор Рэдклифф диагностировал корь, то доктор Миллингтон не мог с ним согласиться.

У королевы оспа, сказал доктор Миллингтон, и Мария поверила ему.

Она заверила их, что чувствует себя немного лучше, и в ту ночь отпустила своих фрейлин.

— Если вы мне понадобитесь, — сказала она, — я позову. Если не позову, я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Оставшись одна, она встала и, взяв шкатулки, в которых хранила свои дневники и переписку, села за стол. По ее приказу зажгли много свечей, и лист за листом она уничтожала все, что писала в своих дневниках, письма, полученные от Вильгельма во время его походов, письма от отца и Фрэнсис Эпсли; она не хотела, чтобы кто-то копался в ее жизни, ибо в своих дневниках она слишком откровенно писала о своих отношениях с другими. Она всегда собиралась уничтожить эти бумаги в последний момент; и она верила, что этот момент настал.

Она просидела так всю ночь, перечитывая письма, которые воскрешали в памяти так много событий ее жизни. Они пробуждали воспоминания о страстной молодой девушке, которая нежно любила другую женщину, прежде чем ее по государственным соображениям втиснули в брак; о браке по принуждению, который она изо всех сил старалась превратить в совершенный союз; о любви, которую она могла бы питать к двоим мужчинам, Монмуту и Шрусбери, но которая так и не была ей дана, а лишь снилась.

— Моя жизнь была похожа на череду снов, — сказала она вслух, — и никогда не было легко понять, где заканчивается мир грез и начинается реальность. А теперь уже слишком поздно это выяснять.

Она думала о Вильгельме, который с пятнадцати лет властвовал над ее жизнью. Это означало восемнадцать лет. Восемнадцать лет с Вильгельмом, и они так и не узнали друг друга. Она представила себе эти восемнадцать лет. Она видела себя танцующей с Монмутом, умоляющей Шрусбери принять должность, предлагающей ему герцогство и Орден Подвязки. И она видела Вильгельма, крадущегося по черной лестнице в покои фрейлин, чтобы быть с Элизабет Вильерс, видела его преданность Бентинку и Кеппелу.

«Возможно, — подумала она, — лучше было бы искать правду, а не создавать мечты».

Она улыбнулась пеплу. Прошлое теперь было мертво, и никто не прочтет правду через нее.

Но об одном она забыла. Вильгельм и Элизабет Вильерс! Она считала, что близка к смерти, но все думали, что первым уйдет Вильгельм. Он харкал кровью, страдал от постоянных болей, и его астма была опасна. Он мог умереть внезапно.

Она подумала о том, что он умрет с грехом прелюбодеяния на душе.

Она напишет ему, будет умолять его покаяться в своем грехе и предупредит, что есть только один способ надеяться на прощение — не грешить более.

Писать ей всегда было легко, вот почему за эту ночь пришлось так много сжечь. Теперь ее перо плавно скользило по бумаге. Она, конечно, знала о его прелюбодейной связи с Элизабет Вильерс и умоляла его не идти на смерть с этим пятном на душе, иначе, она боялась, он не будет принят на небесах. Он должен покаяться. Она умоляла его об этом. Он должен оставить эту женщину. Она сама знала о его прелюбодеянии всю их супружескую жизнь, и это причиняло ей великую боль. Он должен покаяться сейчас. Она собиралась положить это письмо в шкатулку, которую доверит архиепископу Кентерберийскому. И вместе с ним она напишет самому архиепископу, изложив содержание письма. Тогда Вильгельм должен будет обратить на это внимание. Это был единственный способ спасти его душу.

Она писала долго и страстно и вложила письмо в шкатулку, которую адресовала Томасу Тенисону, архиепископу Кентерберийскому, а на конверте написала: «Не вручать, кроме как в случае моей смерти».

Затем, измученная, она легла в постель. Утром ее состояние ухудшилось.

***

К Саре вернулась вся ее прежняя энергия. Глостер теперь был с матерью в Беркли-хаусе, и Анна постоянно наблюдала за ним, боясь, что он мог заразиться.

Он ходил по дому и задавал вопросы. Как королева? Почему она не хочет его видеть?

Мать объяснила, что она больна.

— Больнее, чем вы? — спросил он.

— Гораздо больнее, — ответила она.

Он грустно посмотрел на нее, склонив свою большую голову набок.

— Бедная мама, — сказал он. — Бедная королева!

Повсюду царило возбуждение. Слуги в Беркли-хаусе, знавшие слуг в Кенсингтонском дворце, обсуждали последние новости.

Сара не могла сдержаться; она сидела у кресла Анны и настойчиво обсуждала важность всего происходящего и возможные последствия, если Мария умрет.

— Вам следует написать ей сейчас, — советовала Сара. — Вам следует, если понадобится, увидеться с ней. Будет нехорошо, если она умрет, а вы так и не помиритесь. Кто знает, что тогда случится. То, что вы сделаете сейчас, имеет первостепенное значение.

— Мне было бы горько, если бы у меня не было шанса снова с ней подружиться. Я помню, когда мы были маленькими. Я считала ее такой замечательной. Я во всем ей подражала.

— Да, да, — сказала Сара, — но важно то, что сейчас, а не то, что в прошлом.

«Сара немного властна», — подумала Анна. Сама она чувствовала себя подавленной. Было ужасно думать, что Мария — когда-то ее дорогая Мария — может умереть. Они так долго не разговаривали, и это ее очень печалило. Она жалела, что они когда-то объединились против отца. Последний год или около того, когда она была прикована к своей кушетке, сделал ее более задумчивой.

Она напишет Марии и спросит, не увидится ли сестра с ней. Для нее самой опасности не было, так как она переболела оспой. В любом случае, она рискнула бы, чтобы увидеть Марию и снова подружиться.

Сара была довольна. Как главная придворная дама Анны, она напишет графине Дерби, изложив желания принцессы.

Пришел ответ, написанный рукой графини Дерби.

Мадам, мне приказано Королем и Королевой передать вам, что они желают, дабы вы сообщили Принцессе, что они оба благодарят ее за послание и желание приехать, но, поскольку считается необходимым обеспечить Королеве как можно больший покой, надеются, что она отложит визит. Остаюсь, мадам, покорнейшей слугой вашей светлости.

Э. Дерби.

К этому письму была приписка, которую Сара сочла многозначительной. Она гласила: «Прошу, мадам, засвидетельствуйте мое нижайшее почтение Принцессе».

— Это самая вежливая записка, какую мы получали за последнее время, — радостно сказала Сара. — И как вы думаете, что мадам Дерби имеет в виду в своей приписке?

— Она свидетельствует мне свое почтение.

— Свое почтение! Она внезапно стала очень почтительной. Почему? Я вас спрашиваю, миссис Морли. Потому что, когда Марии не станет, миссис Морли займет очень важное положение в этой стране.

Сара посмотрела на Анну, которая начала беззвучно плакать.

Но Сара была права. В последующие дни в Беркли-хаусе было много посетителей. Те, кто в последние месяцы не считал нужным замечать существование принцессы Анны, теперь желали засвидетельствовать ей свое нижайшее почтение.

Неудивительно, что Сара ликовала.

***

В покоях Глостера слуги обсуждали тему, которая была у всех на устах.

— Ну, мистер Дженкинс, я только что узнал от камердинера королевы. Это не оспа. Это всего лишь корь.

— О, возрадуемся! — воскликнул Дженкинс. — Дорогая леди, она скоро поправится.

— О, возрадуемся, — пробормотал Глостер.

— Что вы сказали, сэр? — спросил Дженкинс.

— То же, что и вы, Льюис. Вы сказали: «О, возрадуемся», но скоро вы будете говорить: «О, скорбим».

Он отошел от них своей странной походкой, ибо из-за своего недуга так и не научился ходить прямо.

Они посмотрели ему вслед, а затем со страхом переглянулись. Он был таким странным мальчиком.

***

Королева умирала. Теперь в этом не было никаких сомнений.

В ее спальне было душно, ибо слишком много людей пришло посмотреть, как она умрет.

Запах трав и мазей наполнял комнату; слышался шепот, молитвы и плач.

Мария не осознавала этого; она не видела ни своих врачей, ни министров, ни тех, кто называл себя ее друзьями, собравшихся, чтобы увидеть ее смерть.

Принцесса Анна прислала сообщение с леди Фицхардинг, которая, полная решимости его доставить, пробилась к постели королевы. Она звенящим голосом объявила, что Ее Высочество принцесса Анна глубоко обеспокоена состоянием сестры.

Мария поняла, ибо слабо улыбнулась и прошептала:

— Поблагодарите ее.

Затем она закрыла глаза.

Вильгельм, которому сказали, что ее конец очень близок, утратил свое безразличие. Она была бы поражена, если бы могла видеть его горе. Никогда при ее жизни он не выказывал к ней таких чувств, но теперь, теряя ее, он вспомнил всю ее доброту, всю ее привязанность, и его охватило чувство великого запустения.

Рядом с ним был Бентинк — Бентинк, который отдалился от него; но в такие времена обращаешься к старым друзьям.

— Я должен пойти к ней, — сказал он. — Я должен просить прощения…

— Ваше Величество сами больны, — сказал Бентинк.

Когда Вильгельм попытался встать, он пошатнулся и упал бы, если бы Бентинк не подхватил его.

Король потерял сознание.

Прошло полчаса, прежде чем он, опираясь на Бентинка, смог войти в ее спальню. Все самообладание покинуло его, и, стоя у кровати, он громко вскрикнул:

— Мария!

Но она не ответила ему. Та, что всегда жаждала его любви, теперь, когда он дарил ее ей как никогда прежде, не могла откликнуться.

Ирония этой сцены поразила его. Он хотел показать ей, что любит ее, ибо теперь, когда он потерял ее, он понял всю ее доброту к нему, все, что она предлагала, а он отвергал.

Но она ушла. Она больше никогда не заговорит с ним, никогда не подарит ему ту боязливую, трепетную улыбку.

Он закрыл лицо руками; его тело затряслось.

Те, кто находился в смертном покое королевы Марии, стали свидетелями поразительного зрелища: Вильгельм Оранский дал волю своему горю.