Королевские сестры

МИССИС МОРЛИ И МИССИС ФРИМЕН

Теперь, став замужней женщиной, Анна должна была обзавестись собственным двором. Герцог Йоркский не хотел, чтобы она была слишком далеко от него, а Карл, восхищенный успехом брака и видя, что Анна с каждым днем становится все счастливее, — ибо он не выносил слез и помнил слезы ее сестры Марии, да и кто бы мог их забыть? — сказал, что счастливая пара должна получить Кокпит.

Кокпит находился рядом с Уайтхоллом и был построен Генрихом VIII как отдельный от дворца павильон, где он предавался своей любви к петушиным боям. Это была приятная резиденция, и Анна была от нее в восторге. Рядом находился Сент-Джеймсский дворец, где часто бывал ее отец, и он тоже был рад, что его любимая дочь теперь так близко: как он говорил, ему достаточно было лишь пересечь парк, чтобы навестить ее.

Сара была несколько обеспокоена, ибо она оставалась на службе у герцогини Йоркской, и хотя это означало, что она сможет часто видеть Анну, теперь, выйдя замуж, принцесса уже начинала больше полагаться на мужа, чем на подругу.

Сара оказалась перед настоящей дилеммой. И ей, и Джону герцог Йоркский принес много добра, и не стоило забывать, что он был предполагаемым наследником престола. Король в последний год хворал, и хотя он все еще был мужчиной полным сил, своим главным удовольствиям он предавался с не меньшим рвением, чем десять лет назад. Яков мог скоро стать королем Англии, и насколько же лучше было состоять на службе у королевы Англии, чем у принцессы, которая даже не была следующей в линии наследования.

Герцогиня была добра к Саре во время ее замужества, но Анна была готова — или была готова до замужества — во всем следовать советам Сары.

Что же делать? Посоветоваться с Джоном. Джон станет блестящим солдатом, но своей дипломатии Сара доверяла больше, чем его. Она знала, что он скажет: «Оставайся как есть. У нас все хорошо».

Отказаться от Анны? Это было немыслимо, и все же, возможно, через несколько лет Яков, герцог Йоркский, станет королем, а Мария Моденская — королевой.

Когда Сара была чем-то встревожена, она любила гулять в одиночестве, поэтому она накинула плащ и покинула дворец.

Пересекая парк, она вспомнила, как еще недавно здесь собирались люди, чтобы посмотреть, как Его Величество играет в пел-мел. Говорили, что никто не мог так ударить по шару, как он, и народ аплодировал, когда он посылал свой шар на пол-аллеи, словно, как говорили, тот был выпущен из кулеврины. Теперь он уже не мог этого делать. Возможно, игра ему наскучила; более вероятно, что он просто постарел.

Там, в парке, Саре пришло в голову, что близки что близки знаменательные события. Величие человека зависит от его способности быть на шаг или два впереди других, в правильном направлении, как раз перед тем, как всем остальным станет очевидно, что это направление верное.

Она вышла на улицы. Очень старые люди, помнившие, каково было до Реставрации, дивились лондонским улицам того времени. Повсюду царило веселье — если можно назвать веселыми раскрашенных женщин. Они прогуливались со своими кавалерами, обнявшись, беззастенчиво выставляя напоказ свои чувства. С реки доносилась музыка, пьянство и танцы. Сколько же борделей было на этом коротком отрезке реки? Это был Лондон эпохи Реставрации. И как же, должно быть, все было иначе при Кромвеле и пуританах! Никаких театров, никаких раскрашенных женщин, мрачно одетые мужчины, никаких объятий на улицах, ибо пение, танцы и любовные утехи были преступлениями.

«Перемены! — подумала Сара. — И все потому, что король сменил протектора».

Она прошла мимо группы людей. Мужчина размахивал руками и кричал:

— Нет папизму! Вы знаете, что это значит, друзья мои? Вы почуете дым костров Смитфилда, если мы вернем папистов.

Сара остановилась и прислушалась, глядя на эти суровые, решительные лица.

«Нет папизму!» — этот крик можно было слышать на улицах каждый день. Король хворал. Вот почему люди так постоянно кричали: «Нет папизму!». Они имели в виду: «Нет Якову!». Никакой католический герцог Йоркский не должен быть их королем.

Если бы только можно было заглянуть в будущее. Это было невозможно, можно было лишь гадать. Но гадать можно было умно и проницательно.

Герцог и его герцогиня уже побывали в изгнании. Она подумала о своей прекрасной темноглазой королевской госпоже, Марии Моденской, с ее иностранным акцентом. Она была явной итальянкой, а итальянцы — паписты.

Когда Сара повернула обратно ко дворцу, она уже приняла решение.

***

— Сара, вы несчастливы. Не говорите мне, что это не так, я слишком хорошо вас знаю.

— Вижу, от вас бесполезно скрывать мои страхи, мадам.

— Джон был вам неверен.

— Нет, — сказала Сара. — Никогда.

— Он бы не посмел, — лукаво предположила Анна.

— Он слишком умен, чтобы не понимать, какой глупостью это было бы.

— Да, он очень умен, ваш Джон; но вы несчастливы не из-за этого.

— О, это дело, которое вам и в голову не пришло бы. Но в последнее время я вас реже вижу.

Лицо Анны исказилось от огорчения.

— Моя дорогая Сара, было столько дел. Положение принцессы Датской означает столько приемов, столько утомительных людей, которых нужно принимать.

— Я это понимаю и знаю, что в этом нет вашей вины. Но вы заметили, что я несчастлива, и хотели знать причину, вот я вам ее и назвала. У меня тоже есть свои обязанности. Я должна прислуживать герцогине, ведь я, в конце концов, состою при ее дворе. Как все было бы иначе, будь я при вашем! Тогда... как бы я была счастлива!

— Сара. Но...

Сара взяла руку Анны и поцеловала ее.

— Если бы я служила вам вместо герцогини, я бы всегда была рядом... никогда не отлучалась бы далеко. А теперь, когда вы реформируете свой двор...

— Вы должны покинуть герцогиню, Сара. Вы должны перейти ко мне. Признаюсь, я думала об этом, но не осмеливалась предложить. Мне казалось, место при герцогине значит для вас больше, чем место при мне.

Сара упрекала ее почти с гневом.

— Как вы могли такое подумать, мадам! Признаться, я удивлена. Я-то думала, вы знаете, что я не желаю служить никому, кроме вас.

— О, Сара, значит, так тому и быть. Я поговорю с отцом и мачехой. Они знают о нашей с вами любви; я не сомневаюсь, что они исполнят мою просьбу.

Сара теперь не сомневалась: она поступила с присущей ей мудростью. Каждый раз, когда Анна появлялась на улицах, народ приветствовал ее криками. Протестантский брак расположил к ней людей. А для герцогини Йоркской у них было лишь молчание. Итальянская папистка! Сара была на правильной стороне.

Несколько часов спустя Сара получила от Анны письмо.

«Едва вы ушли, вошел герцог Йоркский и, не чиня никаких препятствий, пообещал мне, что вы будете моей, а это, уверяю вас, великая для меня радость. Мне следовало бы сказать многое о вашей доброте и вашем предложении, но я не сильна в комплиментах. Скажу лишь, что я принимаю это с величайшей любезностью и в любое время буду готова оказать вам любую услугу, какая только будет в моей власти…»

Сара сложила письмо и убрала его. Ей понравился тон письма; в нем чувствовались должная скромность и признательность.

***

Сара пронеслась по покоям Кокпита, словно холодный ветер. Все в окружении принцессы Анны понимали: чтобы преуспеть, надобно угождать Саре Черчилль, ибо было ясно, что она, как и прежде, имеет на принцессу большее влияние, чем кто-либо другой. Что до принца, то с ним было легко: он был совершенно доволен своим браком. Вот он, с любящей, нетребовательной женой; все, что от него требовалось, — спать с ней, занятие довольно приятное, ибо он был мужчиной чувственным, но слишком ленивым, чтобы самому охотиться за добычей. Он мог досыта есть и пить, немного болтать, играть с женой в карты — о, это была приятная жизнь. Правда, король немного озадачивал его своими остроумными беседами, но большая часть из них была принцу Георгу непонятна, и он не делал попыток в них разобраться.

Карл говорил о нем:

— Черт побери, что это за фрукт? Я пробовал его и пьяным, и трезвым, но ничего из него не вышло. Впрочем, принцесса Анна кажется довольной, так что, может, ей повезло больше, чем мне.

А когда вскоре после свадьбы было объявлено, что принцесса беременна, Карл заметил, что, хотя его племяннику по браку, похоже, недостает ни остроумия, ни политических познаний, он доказал свою состоятельность как муж — а это все, что их должно волновать.

Что до Анны, то она была довольна замужеством; с каждым днем она все больше привязывалась к Георгу. Он никогда с ней не спорил и не предъявлял никаких требований к ее уму; он так же, как и она, приходил в восторг от еды — а таких энтузиастов было очень немного. Он учил ее, как улучшить вкус блюд, подбирая правильное вино, и, когда они отправлялись в постель, слегка опьяневшие, она находила брак весьма приятным.

Она уверяла себя, что теперь еще больше жалеет свою бедную, милую Марию, и очень часто писала сестре, рассказывая о делах в Англии и о том, как она жаждет навестить Гаагу или чтобы Мария приехала в Англию. Бедная Мария, у нее было два выкидыша, и теперь казалось, что она больше не забеременеет. До Анны доходили тревожные слухи из разных источников в Голландии. Калибан — импотент, говорили одни, но из других источников доносились вести, что он проводит ночи с Элизабет Вильерс. Впрочем, новостей о том, что Элизабет родила королевского бастарда, не было, так что, возможно, он все-таки импотент.

Такие вещи можно было обсуждать только с Сарой, и, как оказалось, это была одна из любимых тем Сары.

— С вами, мадам, я неосторожна, — говорила Сара, — хотя ни с кем другим себе этого не позволяю. И я вам скажу вот что: Калибан не способен иметь детей. Говорят, у него ужасная астма. Не думаю, что он долго проживет. А еще мы слышим эти истории о лихорадке вашей сестры. Больная сестра, астматик Оранж — и позвольте мне сказать, мадам, что если ваша сестра умрет, ему придется сделать несколько шагов назад. А ваш отец — папист! Мадам, я верю, что однажды буду иметь честь служить королеве Англии.

— О, оставь, — говорила Анна, — я и так вполне счастлива.

— Те, кто вас любит, имеют для вас честолюбивые замыслы, мадам.

— Я всегда говорила, Сара, что вы слишком честолюбивы.

Сара вдруг насторожилась. Не было ли это предупреждением? Анне не нравилось слышать критику в адрес отца, как и упоминания о смерти сестры. «Анну нужно лепить», — подумала Сара.

Она улыбнулась, глядя на свои умелые руки — внешнее проявление ума, способного подчинить более слабый и вполне способного на такую лепку.

— Не для себя, мадам, — сказала она тише обычного, — лишь для той, кому я служу всем сердцем и душой.

***

Сара хотела бы сама выбирать прислугу для Анны. Но это было невозможно. Она не слишком опасалась таких, как леди Фицхардинг и миссис Данверс. Миссис Данверс занимала незначительное положение и не имела большого веса. Леди Фицхардинг в девичестве была Барбарой Вильерс, сестрой той самой Элизабет, которая, по слухам, теперь была любовницей принца Оранского. Сара подумала, что она может оказаться полезной, ибо пока что необходимо было изображать дружбу с принцессой Оранской. Но была еще одна особа, занимавшая слишком важное место при дворе, и это была тетка Анны, графиня Кларендон.

Муж графини, Генри Хайд, граф Кларендон, был братом матери Анны, и благодаря этому родству Флауэр, графиня Кларендон, занимала высокое положение при дворе принцессы, будучи первой леди опочивальни — пост, который, по мнению Сары, по праву принадлежал ей. Но из-за возраста леди Кларендон и ее давней близости к Анне она обладала большим влиянием. Будучи женщиной несколько ученой, она сокрушалась по поводу необразованности Анны и даже пыталась пробудить в племяннице интерес к чему-то иному, кроме карт, сплетен и еды. Это не снискало ей любви Анны и упростило для Сары задачу настроить принцессу против леди Кларендон.

Впрочем, в это время мысли Анны были заняты беременностью, и Сара понимала, что ее мало что интересует, кроме хорошей партии в карты и еды. Она становилась все больше и больше, и Сара была при ней неотлучно.

Все же она сделала одну или две вылазки против леди Кларендон.

Однажды, сидя с принцессой, она молчала, и, хотя Анна была поглощена собственными заботами, она это заметила — ибо для Сары было нетипично не болтать без умолку.

— О, мадам, — отстраненно произнесла Сара, — моя доля на вашей службе не всегда легка.

Анна встревожилась.

— Моя дорогая Сара, что вы имеете в виду?

— О... это создание Кларендон. Как она важничает! Я знаю, она ваша тетка, но семье вашей матери несказанно повезло породниться с королевским домом. А она так заносится! И все потому, что она графиня, а я — простая миссис Черчилль.

— Это как-то неправильно, — задумчиво произнесла Анна.

Сара бросила на нее острый взгляд. Выйдет ли она из своей летаргии на достаточно долгое время, чтобы запомнить это?

***

Отец Анны приехал навестить ее в Кокпит. Когда-то Яков был красив, но события последних лет измотали его, и теперь он выглядел осунувшимся, с нездоровым, землистым цветом лица. Он был высок, но не так, как его брат, и, хотя и красивее Карла, и обладал определенным достоинством в манерах, был напрочь лишен обаяния.

Но когда его взгляд упал на дочь, лицо его озарилось такой нежностью, что он почти помолодел.

— Моя дорогая, — сказал он, — как ты?

— Очень хорошо, дорогой отец, — ответила Анна. — Все идет хорошо, как мне говорят, и я могу ожидать прекрасного мальчика.

— Не возлагай на это все свои надежды, любовь моя. Будь довольна дочерью, если родится дочь. Ты так быстро зачала, что я уверен, у тебя будет большая семья.

— Это то, чего мы с Георгом хотим больше всего на свете.

Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Мне радостно видеть тебя такой счастливой. Если бы я только мог быть так же спокоен за Марию. — Его лицо посуровело. — Я никогда не хотел этого брака. Чувствую, мы впустили гадюку в самое сердце нашей семьи.

— Сара зовет его Калибаном. Я уверена, он чудовище. Не понимаю, как милая Мария его терпит. Я бы точно не смогла.

— Боюсь, он подавляет ее, превращает в свое послушное создание… возможно, пытается настроить против нас всех. Но этого у него не выйдет. Я знаю свою Марию. — Он сентиментально улыбнулся Анне. — Благодарю Бога за то, что он подарил мне моих дражайших дочерей. Стольких детей я имел и потерял, но всегда напоминаю себе, что мне было позволено сохранить двоих. Мою дражайшую Марию, мою благословенную Анну. Мы всегда будем любить и лелеять друг друга, покуда живы.

— Да, дорогой отец, — сказала Анна, размышляя о том, что будет на ужин.

— И хотя я разлучен с Марией, я знаю, что она по-прежнему нежно меня любит. Это тайна, дочь моя, но я не хочу иметь от тебя тайн. Никому об этом не говори. Но если бы в моей власти было расторгнуть этот голландский брак, я бы это сделал. И я верю, что это может быть в моей власти. На то есть веская причина. Мария бездетна, а он… этот голландец… проводит ночи с другой женщиной.

— Сестра леди Фицхардинг, Элизабет Вильерс. Этот скандал всем известен.

— Всем известен — и моя дочь жена такого чудовища! К несчастью, дорогая моя, твой дядя не позволит расторгнуть этот брак. Но…

Анна сонно кивнула. Ее отец очень часто проводил ночи в постелях своих любовниц. Дядя Карл в последнее время выглядел неважно, но каждую ночь уводил к себе одну из своих пассий, и говорили, будто он не желает мириться с угасающей силой и прибегает к искусственным средствам, чтобы ее вернуть. «Что ж, дело житейское», — шептались придворные. Кто бы не поступил так же? Но как это сказывалось на королевском теле, и как долго оно выдержит такое напряжение?

— Ладно, — сказал Яков, — не нам сейчас это обсуждать. А моя дорогая дочь здорова, и все идет как должно. Едва могу дождаться добрых вестей. Я буду рядом с тобой, дорогая, все время, и если тебе что-то понадобится, стоит лишь попросить. Ты же знаешь, твой отец счастлив, лишь когда может тебе угодить.

Стоит лишь попросить? Это была правда. Он был самым снисходительным из родителей.

— Отец, — сказала она, — есть одна вещь, о которой я хотела бы попросить.

Его лицо озарилось удовольствием.

— Моя дражайшая дочь, я обещаю, если это в моей власти…

— Это не для меня, отец, но у меня есть близкая подруга, с которой обошлись не так хорошо, как следовало бы. Я полагаю, вы очень довольны службой полковника Черчилля?

— Он хороший человек, и я верю, что он мне верный друг.

— Вам нужны хорошие люди и верные друзья, отец. Не кажется ли вам, что иногда мы принимаем доброту близких нам людей как должное?

— Возможно, и так.

— Моя лучшая подруга и самая добрая из моих дам — простая миссис, в то время как другие, менее добрые, щеголяют громкими титулами. Разве не наш долг, отец, вознаграждать тех, кто нам служит?

Он кивнул.

— Так ты, моя благословенная, просишь как-то почтить Черчиллей?

— Титул для полковника, чтобы Сара могла быть леди Черчилль для этих моих дам, а не простой миссис.

Яков похлопал ее по руке.

— Мне это не кажется непреодолимой трудностью, — с нежностью сказал он.

***

Сара обняла своего Джона. Затем отстранила его на расстояние вытянутых рук.

— Что ж, барон Черчилль?

— Да, миледи?

— Умна ли у тебя жена?

— Умнейшая в мире.

— Джон, мне стоило лишь попросить.

— Она от вас без ума, как ей и положено.

Глаза Сары мечтательно затуманились, когда она заглянула в будущее.

— Я вижу, что она сделает все… абсолютно все… о чем я ее попрошу. Она в моей власти… полностью.

— Осторожнее, любовь моя.

На мгновение она стала почти надменной.

— Не смей давать мне советы, Джон Черчилль.

Он тут же отступил.

— Я это прекрасно знаю.

Она смягчилась и обвила его шею руками. Он был так красив, так обаятелен и ради нее оставил жизнь повесы. Она видела в нем величие и собиралась это величие выстроить. Теперь он начинал это понимать.

Они стояли, глядя друг на друга. Это был союз. Им нужен был ранг, и они сделали к нему первый шаг, хотя баронство — это было слишком мало для Черчиллей; они хотели богатства (пока они были бедны, но Сара знала, как это исправить) и того, что для Сары было дороже всего на свете, — Власти.

Сара была так близка к любви, как только могла кого-либо любить; она видела в нем свое отражение. Он был глиной в ее руках, и она верила, что выбрала лучшего мужчину в мире, чтобы одарить его своим величием. Ее нетерпение вызывала лишь судьба, сделавшая ее женщиной. Будь она мужчиной, она была уверена, не было бы высот, которых она не достигла бы; но раз так, она будет действовать через Джона. Вместе они выстоят.

Лорд и леди Черчилль — это был первый шаг.

Неудивительно, что они были в восторге друг от друга.

***

В Кокпите леди Черчилль была еще более высокомерна, чем прежде. Она, по ее словам, была самой откровенной натурой на свете, но горе тому, кто пытался быть столь же откровенным с ней.

С принцессой она была нежна и ласкова — но только с ней.

Что до Анны, то она любила леди Черчилль даже больше, чем миссис Черчилль, ибо было очень утешительно доставить столько удовольствия дорогому другу.

***

Анна сидела наедине со своей дорогой подругой, как она это любила.

— Сара, — сказала она, — вы довольны своим новым титулом.

— Можете себе представить, какое удовольствие мне доставляет быть на равных с некоторыми из этих гадюк, что вас окружают, мадам.

— Надеюсь, моя тетка не была с вами неприятна.

— Она неприятна по своей природе. Она похожа на безумную, эта особа, хоть и пытается говорить, как ученая дама.

Анна расхохоталась.

— О, я понимаю, что вы имеете в виду, Сара.

— Мне приятно вас забавлять, мадам.

— Когда вы называете меня «мадам», Сара, мне кажется, мы слишком далеки друг от друга. Вы теперь леди Черчилль, но это все равно куда ниже ранга принцессы.

— Ранг принцессы, — холодно заметила Сара, — это то, что можно получить лишь по наследству или через брак. Его нельзя заслужить.

— Когда я с вами, дорогая Сара, мне кажется, что вы куда более достойны высокого ранга, чем я.

— Что ж, мадам, всем нам приходится мириться с несправедливостью судьбы.

— Я никогда не смогу поднять вас до королевского уровня, Сара, что бы я ни делала. Поэтому я подумала, как было бы приятно, если бы мы могли быть вместе как… равные.

Сара тут же оживилась.

— Как это, мадам?

— В детстве я любила давать себе имена. И Мария тоже. Это была для нас своего рода игра. Вы помните Фрэнсис Эпсли?

Сара нахмурилась. Разумеется, она помнила Фрэнсис Эпсли, ту молодую женщину, с которой у Марии завязалась страстная дружба, и Анна, всегда во всем следовавшая за Марией, вскоре тоже стала клясться в преданности Фрэнсис.

— Бесцветное создание, — сказала Сара.

— По сравнению с вами, конечно, но мы с Марией считали ее чудесной. Думаю, Мария и до сих пор так считает. Но они давно разлучены, и Мария замужем за Вильгельмом, а Фрэнсис теперь за Бенджамином Батерстом. У Фрэнсис целый выводок детей, а у бедной Марии ни одного… но о чем это я? Мы все брали себе имена только для нас. Было так забавно быть инкогнито. Мария была Клориной, а Фрэнсис — Аурелией, только для них двоих, а я была Зифарес, а Фрэнсис — для меня — была Семандрой. Я бы хотела, чтобы у нас были свои имена, Сара. Простые имена, чтобы мы могли притворяться двумя старыми кумушками.

Сара медленно кивнула.

— Но, мадам, по-моему, это превосходная идея.

— Сара, я так рада. Сказать вам, какие имена я выбрала? Морли и Фримен. Миссис Морли и миссис Фримен. Тогда мы будем одного ранга… по сути, мы будем без ранга. Думаю, это доставило бы мне огромное удовольствие.

— Я тоже так думаю, — сказала Сара. — Тогда я смогу говорить с вами так откровенно, как мне часто хочется. Боюсь, сам факт того, что вы принцесса, встает между нами.

— Значит, быть Морли и Фримен. Теперь нужно решить, кто есть кто. Вы умны, Сара, так что я поручу это решение вам. Кем вы будете, миссис Морли или миссис Фримен?

Сара задумалась.

— Что ж, — сказала она, — я по натуре весьма откровенна и свободна, так что, думаю, Фримен мне подойдет больше всего.

— Вы выбрали, миссис Фримен. А теперь садитесь и расскажите мне последние новости о мистере Фримене. Мистер Морли в прекрасном расположении духа и вместе со мной с нетерпением ждет появления малыша Морли, который, должна признаться, дорогая миссис Фримен, все еще кажется мне таким далеким.

— Вы слишком нетерпеливы, миссис Морли. Вы как любая мать с первым ребенком. Помню, как я ждала свою Генриетту.

Анна рассмеялась.

— О, миссис Фримен, по-моему, это была превосходная идея. Я уже чувствую, что вы ко мне относитесь иначе.

— Полагаю, это подарит нам большую свободу в общении, миссис Морли.

***

Принцесса Анна разрешилась от бремени дочерью, но почти сразу стало ясно, что дитя не выживет, и девочку едва успели окрестить, как она умерла.

Анна была на время сражена горем, но утешить ее оказалось легко. Она была окружена любящим вниманием. Во-первых, ее муж, пухлый и добродушный, сидел у ее постели и держал ее за руку.

— Не горюй, — говорил он на своем забавном английском. — Как только поправишься, дорогая жена, у нас будут другие.

Был и отец, так за нее тревожившийся, что, казалось, ничто на свете не заботило его больше, чем дочь.

— Мое бедное, дорогое дитя, — сокрушался он. — Я хорошо понимаю твое разочарование. Но ты показала, что плодовита. Едва выйдя замуж, ты тут же забеременела; как только встанешь на ноги и поправишься, будет еще один. Мы все разделяем твое горе, но, дорогая моя, я все стерплю, лишь бы мое любимое дитя с каждым днем становилось здоровее.

— Вы лучший отец, какой только может быть у дочери, — сказала она ему.

— А кто бы не был им для лучшей из дочерей? — с нежностью ответил он.

Пришла ее мачеха с королевой, обе часто переживали подобные разочарования. Они соболезновали ей, но в их разговорах звучала одна и та же мысль: скоро в колыбели Анны появится новый младенец.

Если так, то она будет совершенно счастлива, заявила Анна. Она познала материнство, пусть и краткое, и трагическое, но оно заставило ее понять, что она хочет детей. Эта была девочка, но будут и мальчики; и втайне она напомнила себе, что один из этих мальчиков может стать королем Англии.

Никогда еще Анна не чувствовала себя такой честолюбивой, как лежа в постели, окруженная всей роскошью, какую только мог придумать ее отец, — честолюбивой ради сына, который у нее будет.

Король пришел навестить ее — добрый, как всегда, но выглядевший постаревшим. Улыбка его была веселой, но в белках глаз виднелись красные прожилки.

— Не горюй, племянница, — сказал он. — Если я когда-либо видел хорошего жеребца, так это наш друг Георг. Не трать слишком много времени на роль больной, и, черт побери, ручаюсь, скоро снова начнешь округляться!

Все было очень весело, и она чувствовала себя защищенной и счастливой, время от времени вспоминая о дорогой Марии, которая перенесла выкидыши и, должно быть, горько скучала по отцу, мачехе, дяде, тете и, самое главное, по доброте мужа. Милый, милый Георг, как же он отличался от этого ненавистного Вильгельма, который, как сообщали из Голландии, винил Марию в потере детей.

Какая у нее была хорошая семья, и как утешительно было чувствовать себя любимой!

Она была так довольна, что на несколько дней забыла о существовании миссис Фримен, которой, к ее досаде, не позволяли той свободы, что была у нее прежде. Леди Кларендон взяла на себя управление двором, и, естественно, герцог Йоркский уделял больше внимания своей свояченице, чем любимице дочери.

«Так будет не всегда», — думала Сара, и за время заточения Анны она возненавидела герцога и герцогиню Йоркских.

«Паписты! — думала она. — Они всего лишь паписты». Мадам Моденская пронеслась по покоям, словно королева, почти не удостоив леди Черчилль внимания.

«Что ж, мадам, — думала Сара, — вы об этом еще пожалеете. Многие однажды пожалеют».

***

Но вскоре Анна сама стала спрашивать о миссис Фримен, которая горько жаловалась ей, что ее держали вдали от ее миссис Морли в то время, когда она была нужнее всего.

— Я скучала по вам, — сказала ей Анна.

— Жаль, что миссис Морли не потребовала привести к ней миссис Фримен.

Анна едва заметно зевнула, и Сара это заметила. Ей следовало умерить свою откровенность с принцессой, которая, конечно, была совершенно избалована окружающими, и в особенности отцом.

— Что ж, теперь мы вместе, и я лично прослежу, чтобы моя дорогая миссис Морли не переутомлялась, ибо я верю, что именно из-за этого и случилась эта несчастная трагедия.

— Прошу вас, не будем об этом. Достаньте карты, миссис Фримен, и позовите Барбару Фицхардинг — а кого мы возьмем четвертым?

«Только не эту твою старую тетку», — подумала Сара, спеша за миссис Данверс. И как она смеет предлагать карты, когда Сара явно хотела поговорить.

Но Джон, конечно, был прав. Нужно действовать осторожно.

Поэтому, вернувшись с картами и игроками, она настояла на том, чтобы обложить принцессу подушками и поставить рядом с ней коробку со сладостями.

Анна довольно улыбнулась ей, и игра началась.

И очень скоро после этого Анна снова забеременела.