Королевские сестры

БИЧИ-ХЕД И БОЙН

Наутро после отъезда Вильгельма Мария проснулась с отекшим лицом.

Она потребовала зеркало и с ужасом посмотрела на себя. Вид у нее был унылый, ее охватило дурное предчувствие. Вильгельм уехал, а она осталась — с опухшим лицом, беспомощная без него! Она откинулась на подушки, осторожно касаясь лица. Она надеялась, что это не возвращение лихорадки. Однако нельзя было предаваться унынию из-за своего недуга, нужно было немедленно созвать Совет; и ей придется произвести на них впечатление своим знанием дел. Вильгельм в последнее время был так добр и так подробно с ней все обсуждал, что она хорошо понимала, что происходит. Дорогой Вильгельм, он действительно о ней беспокоился. Люди не понимали, что за этой довольно суровой внешностью скрывается великая доброта.

«Он великий, добрый человек, лучший в мире, — заверила она себя. — И я должна быть его достойна». Вот что ее пугало — осознание собственного недостоинства.

Она подумала о своих девяти советниках и пожалела, что среди них нет Шрусбери. Обаятельный Шрусбери, с его мягким голосом и благородным видом, напоминал ей Монмута; не то чтобы они были похожи, но Шрусбери был привлекателен, как когда-то Джемми, а из девяти советников ей по-настоящему не нравился ни один. Четверо из них были виги, пятеро — тори. Как умно со стороны Вильгельма было обеспечить такое разделение!

Она будет говорить с ними серьезно и искренне, и будет молиться, чтобы не возникло ситуации, с которой ей будет слишком трудно справиться.

Когда к ней вошла графиня Дерби, она в ужасе вскрикнула при виде лица королевы.

— Но Ваше Величество больны.

— Это пройдет, — ответила Мария.

— Я должна позвать врачей, а вы пока отдохните в постели.

— Дорогая моя, — твердо настояла Мария, — я не могу сейчас лежать в постели. Король на пути в Ирландию, и на мне лежит вся ответственность за правление в его отсутствие. Разве вы не знаете, что он почти всегда испытывает боль? Разве вы не знаете, что он большую часть времени борется за каждый вздох, но разве он лежит в постели? Разве он жалуется?

Графиня не ответила.

— Одно я знаю точно, — продолжала Мария, — я должна следовать его примеру. Тогда я не потерплю неудачи.

— Я уверена, никто и никогда не исполнял королевские обязанности с большим изяществом, чем Ваше Величество.

Мария печально улыбнулась. Она поняла намек. Было что-то упрямое в том, как ее окружение постоянно защищало ее от Вильгельма.

— Изящество — не обязательная часть величия, — мягко укорила она.

И графиня Дерби в порыве внезапной нежности поцеловала ей руку. Ей хотелось сказать, что это большое достоинство, когда монарх умеет завоевывать любовь народа. У Марии это достоинство было, а у Вильгельма — никогда не будет.

— Первое, что я сделаю, — это помолюсь о безопасности и успехе короля, — сказала Мария. — А затем о том, чтобы мне была дарована помощь, в которой я, несомненно, буду нуждаться.

***

Заседание Совета проходило в покоях Ноттингема в Уайтхолле. Мария сидела во главе стола, окруженная девятью членами Совета. Пятеро тори: Мальборо, Данби, Ноттингем, Пембрук и Лоутер; и четверо вигов: Дорсет, Девоншир, Мордаунт и Рассел.

Они выразили беспокойство по поводу вида королевы, на что она ответила, что считает опухоль незначительной.

— Король трудился и в худших обстоятельствах, — сказала она им с улыбкой.

Граф Девонширский заметил, что напряжение последних дней было велико, и если Ее Величество желает лечь в постель, они будут работать без нее и присылать в ее опочивальню любые важные документы, которые она пожелает видеть.

Голос его был ласков. «Дамский угодник», — мысленно отметила она; она считала его слабым и негодным для поста, который он занимал.

— Я останусь, — любезно сказала она ему, — и прошу вас перестать думать об этом недуге, который, я знаю, пустяковый.

В ее голосе прозвучали властные нотки, которые они тотчас отметили; Мария без Вильгельма была совсем не той женщиной, что Мария рядом с ним. За одну ночь она стала королевой, а не просто его тенью.

— Теперь мы должны быть вдвойне начеку, — сказала она. — Я верю, что мы готовы к возможному удару со стороны Франции. Теперь, когда короля нет, мы очень уязвимы.

— Король в своей мудрости не забрал с собой всех лучших людей, Ваше Величество. Нас осталось немного, но некоторым из нас не занимать опыта.

Это был Мордаунт. Она никогда его не любила и считала немного сумасшедшим. Он навещал Вильгельма в Голландии еще до революции и заявлял о своей готовности помочь спасти Англию от папизма. Он представил на рассмотрение Вильгельма несколько планов. Вильгельм посмеялся над большинством из них и сказал Марии и Бёрнету: «Этот малый хочет быть в центре всех авантюр, затеянных не ради утверждения протестантской религии в Англии, а ради прославления самого Мордаунта. Такой человек, клянусь, скоро сам себя провозгласит королем».

Мальборо одобрительно кивнул в ответ на эту речь. Мальборо, муж Сары. Тот, кому она доверяла меньше всех. Насколько он был заодно со своей женой в попытках настроить Анну против нее и Вильгельма? Каков был их замысел? Избавиться от Вильгельма и Марии и возвести на трон Анну — как Вильгельм и Мария избавились от Якова, — чтобы самим стать властью за троном?

Красивый мужчина, этот Мальборо, — с точеными чертами лица, живым взглядом, мягким и вкрадчивым голосом, совсем не похожим на резковатый тон его жены, — но из всех этих людей, избранных в ее советники, за Мальборо следовало следить особенно зорко.

— Чего нам следует ожидать, — сказал Мальборо, — так это нападения французов. Они вполне могут воспользоваться этой возможностью, пока армия короля в Ирландии.

— Торрингтон о них позаботится, — самодовольно произнес Ноттингем.

Мария бросила на него острый взгляд. Она не была уверена в Ноттингеме и слышала, что он тайный якобит. Вид у него и вправду был зловещий; может, потому, что он был смугл, как испанец? Он держался отчужденно, и лицо его было печально; неудивительно, что его прозвали Дон Дисмалло.

— Я считаю графа Торрингтона хорошим и опытным адмиралом, но также полагаю, что он чрезмерно любит праздную жизнь, — проворчал Данби.

Данби! — подумала Мария. Он старел, уже сейчас походил на мертвеца, но был опытен и был одним из немногих за этим столом, на кого, как ей казалось, она могла положиться. Рассел, Пембрук и Лоутер были порядочными людьми, как она полагала, но они были незначительны по сравнению с чудаками вроде Мордаунта и карьеристами вроде Мальборо.

— Будем надеяться на скорый успех в Ирландии, — сказала Мария, — и на скорое возвращение короля. А теперь за работу.

Они были поглощены обсуждением, когда прибыл гонец, и из-за характера принесенных им вестей его немедленно провели в зал совета.

У берегов Плимута был замечен французский флот.

***

Вильгельм на пути в Ирландию! Французский флот готов к атаке! А вокруг нее — люди, в верности которых она не была уверена. Не прошло и нескольких часов, как она заняла место правительницы — чего Вильгельм никогда не позволял ей раньше, — и Мария столкнулась с этой опасной ситуацией.

Кому она могла доверять среди всех этих людей? И все же она должна была преуспеть — ради Вильгельма. Она никогда не сможет посмотреть ему в глаза, если сейчас потерпит неудачу. Она должна была подозревать всех.

Она узнала, что вдова ее дяди Карла, Екатерина, отказалась разрешить в своей часовне молитвы за безопасность Вильгельма. Следовательно, Екатерина, католичка с рождения, была под подозрением. Какие заговоры плелись в ее покоях? Ее камергер Февершем был французом, а французы были врагами.

Февершему сделали выговор. О, как легко было вселить ужас в сердца этих людей! В слезах он заверил ее, что не замышлял никакого вреда ни ей, ни Вильгельму.

— И все же вы не молились о безопасности короля, — возразила Мария. — Я могла бы простить вам оскорбления в мой адрес, но я не могу простить оскорбления в адрес короля, который пожертвовал своим здоровьем ради этой страны.

Сама Екатерина пришла и нежно расспрашивала об опухоли на лице Марии; трудно было поверить, что эта кроткая дама — интриганка. Она старела и никогда не была бойцом.

Мария приняла ее соболезнования, но приказала установить за ней пристальное наблюдение.

Ее дядю, графа Кларендона, отправили в Тауэр. Он был менее корыстен, чем многие, она это знала, но он никогда не одобрял революцию. Он был суровым протестантом, но он давал клятву Якову и был не из тех, кто легко нарушает клятвы. Она знала, что он человек чести, но люди чести так же готовы были затеять смуту, как и другие, если верили в свою правоту.

Она не хотела отправлять дядю в Тауэр, но должна была поступить так, как поступил бы на ее месте Вильгельм; она всегда должна была думать о Вильгельме и делать то, что заслужит его одобрение.

Она написала Вильгельму, заверяя его в своей преданности и сообщая об опасности. Она верила, что поступает так, как он бы того желал, что и было ее намерением во все времена.

Новости становились все тревожнее. Французский флот, насчитывавший более двухсот кораблей, стоял у южного побережья.

***

Артур Герберт, лорд Торрингтон, был в смятении. Он был человеком, который, будучи хорошим моряком, так любил удовольствия, что в этот век пародий быстро заслужил прозвище Лорд Остаюсь-в-городе.

Несколько месяцев назад он предвидел нападение французов и, считая себя недостаточно подготовленным к нему, написал Ноттингему, умоляя о подкреплении, но Ноттингем лишь ответил, что ему нечего бояться, ибо он будет достаточно силен для французов.

Тогда он ответил: «Я боюсь сейчас, зимой, когда беду еще можно исправить, а вы будете бояться летом, когда исправлять будет уже поздно».

Что ж, теперь было лето, и если Ноттингем пекся о благе своей страны, он должен был принять слова Торрингтона близко к сердцу.

Битва в заливе Бантри была проиграна; Торрингтон любой ценой хотел избежать еще одного поражения — а тут французы… ждали момента, чтобы начать сражение.

— А вот и мы, — воскликнул Торрингтон, — не готовы. Я не пойду против них в бой.

Но едва он сделал это заявление, как получил записку от королевы, напоминавшую ему, что в его распоряжении находится голландская эскадра под командованием адмирала Эвертсена, и приказывавшую без промедления вступить в бой.

Торрингтон ослушался приказа, ибо считал, что исполнить его — значит потерпеть сокрушительное поражение.

***

Мария председательствовала за столом Совета. Ей было дурно, но мысль об опасности будоражила; она столкнулась с великим кризисом, а Вильгельма, который мог бы дать совет, не было рядом. Она должна была справиться.

Ноттингем говорил, что Торрингтон намеренно проигнорировал приказы и что французы все еще у южного побережья, хотя битва еще не началась. Торрингтон не предпринял ничего, несмотря на приказы.

— Это мятеж, — вскричал Мордаунт.

— Его следует отдать под трибунал, — прорычал Данби.

— На данном этапе, — вмешалась Мария, — трибунал над столь высокопоставленным лицом лишь усугубит нашу опасность. Кто знает, какие это может иметь последствия!

Мальборо поддержал ее в этом.

— Я отправлюсь в Портсмут, — предложил Мордаунт. — Там я поднимусь на борт флагмана, арестую Торрингтона и сам поведу флот.

Мария посмотрела на него с тенью презрения. Как это было похоже на Мордаунта — спланировать операцию, где он — герой, идущий к славе!

— Невозможно, — холодно сказала она.

Ноттингем вставил:

— Перед отъездом король приказал мне принять командование, если Торрингтон окажется неспособен.

Мордаунт свирепо посмотрел на Ноттингема.

— Милорд, разве это будет мудро?

— И почему вы считаете, что вы сможете привести флот к победе, а я потерплю неудачу?

«Помоги мне, Боже, — подумала Мария, — они соперничают за власть. Что хорошего это нам принесет? Мы должны держаться вместе».

— Король не давал мне указаний о том, что вы должны отправиться к флоту, милорд, — сказала она Ноттингему. — И я не могу этого позволить. Вы слишком нужны здесь.

Ноттингем смягчился и милостиво поблагодарил Ее Величество за комплименты.

— Кто же тогда должен ехать? — резко спросил Данби, и она увидела блеск в его глазах. «Неужели и он ищет морской славы, — подумала Мария, — в его-то годы?»

— Вы все нужны мне здесь, — сказала она после минутного колебания. — Я немедленно отправлю депешу лорду Торрингтону, в которой прикажу ему атаковать.

***

Она была измучена. Если бы только Вильгельм был здесь! Не то чтобы она боялась, что не справится с ситуацией, а лишь то, что Вильгельм может не одобрить ее действия. Откуда ей было знать, как он поступил бы в подобных обстоятельствах?

Фрейлины помогали ей лечь в постель, и она молчала, что было для нее необычно. Обычно она любила поболтать, ибо для нее разговор был одним из удовольствий жизни, и, поскольку она никогда не могла вдоволь им насладиться с Вильгельмом, она делала это при любой возможности со всеми остальными.

— Лицо Вашего Величества немного меньше опухло, — сказала графиня Дерби.

— Думаете? Мне кажется, оно меньше болит.

Затем наступила тишина. Они думали о перемене в ней, ибо надеялись, что, как только Вильгельм уедет, при дворе начнется хоть какое-то веселье. Танцы, возможно, визиты в театр, может быть, небольшие вылазки в лавки на базарах.

Но все оказалось совсем иначе. Отсутствие Вильгельма сделало из Марии королеву с серьезными обязанностями.

Даже в такой час не было передышки. У двери уже стоял гонец со срочным письмом для королевы.

Мария схватила его и задрожала, читая, что французы заняли побережье острова Уайт.

***

Заседание Совета было бурным.

Что сделал Торрингтон? Ничего! Он проигнорировал Совет в Лондоне, ответив, что его совет на месте пока не рекомендует предпринимать активные действия.

Девоншир требовал действий.

— Понимает ли Торрингтон, что в его руках судьба трех королевств? Торрингтона нужно заменить.

— Взять его под стражу, — вскричал Рассел.

— Нет-нет, — вставил Мальборо. — Это слишком обрадует врага и придаст ему смелости.

Мордаунт сказал:

— Позвольте мне поехать к нему. Я вступлю в бой с французами и прогоню их… или умру в этой попытке.

В конце концов Совет согласился, что кто-то должен ехать, и Мордаунт с Расселом отправились в путь.

В уединении своих покоев Мария с трепетом ждала новостей, чувствуя, что беда совсем близко. Она была не уверена в себе и могла лишь молиться, чтобы ее действия были правильными.

Она не доверяла Мордаунту и гадала, что он сделает, когда доберется до Торрингтона. Рассел был самым прямолинейным из министров; он был груб и неотесан, но она считала его надежным, а надежность была весьма желанным качеством в такое время.

Утешение она находила лишь в письмах к Вильгельму, сообщая ему, что дома ее ждут ужасные беды, как, несомненно, и его в Ирландии. Но она гораздо больше беспокоилась, как она хотела, чтобы он знал, о его драгоценной особе, чем о своей жалкой туше.

«Я ничего не могу сказать, лишь молить Бога за вас, и мое нетерпение в ожидании письма от вас так же велико, как моя любовь, которая не кончится, пока я жива».

***

Прежде чем Мордаунт и Рассел отправились в путь, Мария послала Торрингтону приказ атаковать неприятеля, что он и сделал, по-своему, прежде чем два министра смогли до него добраться.

Он атаковал, вернее, приказал атаковать голландцам, что те и сделали доблестно, но их численность была так мала, что они не могли надеяться на успех. Многие корабли были выведены из строя, и вклад Торрингтона заключался в том, что он оставил голландцев на растерзание врагу, а сам отбуксировал поврежденные корабли в устье Темзы, чтобы заблокировать его.

Это было полное поражение. Флот — гордость Британии — позорно подвел ее, и Англия оказалась во власти захватчика. Французы стояли у ее берегов. Торрингтон был заперт с флотом в устье Темзы, и пока король был в Ирландии, якобиты, которые, вполне возможно, ждали этой возможности, могли теперь поднять мятеж — и кто знает, кто их поддержит? — и вернуть Якова.

Мальборо, слава Богу, был под рукой. Он, лучше любого другого, мог бы защитить свою страну в случае вторжения — если бы захотел. Но как быть с Мальборо, который, Мария была уверена, мог с ловкостью метнуться в любую сторону? Все, конечно, зависело от того, какая позиция будет наиболее выгодна самому Мальборо.

Ей казалось, что она достигла самого дна отчаяния, но два события, последовавшие одно за другим, принесли новую надежду, и она поверила, что это ответ на ее молитву.

Она была в своих покоях и писала письмо Вильгельму — ибо только в письмах к нему она находила утешение, — когда вошла графиня Дерби и сообщила, что граф Шрусбери просит ее видеть.

Когда Чарльз Толбот, граф Шрусбери, вошел в комнату, дух Марии воспрянул. Он был бы чрезвычайно красив — возможно, самый красивый мужчина при дворе теперь, когда не стало Монмута, — если бы не изъян в одном глазу. И все же его называли «Королем сердец»; говорили, что женщины влюбляются в него с первого взгляда, но он никогда этим не пользовался, будучи кротким и скромным. Он будет верен, была уверена Мария, женщине… или делу.

Его характер начал проявляться в его лице, ибо ему было уже почти тридцать; кротость хорошо сочеталась с чертами, которые можно было бы назвать почти прекрасными; в них была утонченность, которую его враги могли бы счесть нервозностью.

Он не отличался крепким здоровьем, и именно по этой причине не был членом Совета. Странно, что старик вроде Данби цеплялся за должность, а молодой человек вроде Шрусбери ссылался на плохое здоровье, чтобы держаться от нее подальше.

Они были детьми вместе, ибо он был всего на несколько лет старше Марии, но их связывало нечто более сильное, чем возраст и схожее окружение. В детстве Мария постоянно слышала скандалы о любовных похождениях своего отца, и один из них — дело Маргарет Денем, чей муж убил ее из-за связи с Яковом, — глубоко ее потряс. Шрусбери пережил подобный шок, когда любовник его матери, герцог Бекингем, убил его отца на дуэли из-за нее, а затем устроил скандал, открыто с ней сожительствуя.

И Шрусбери, и Мария были глубоко травмированы адюльтерами своих родителей. Мария искала общества женщин до тех пор, пока брак с Вильгельмом не заставил ее создать себе идеал, так что она убедила себя, что обожает мужа. Шрусбери же хотел укрыться от мира интриг и ответственности, что было трудно для человека в его положении. Он стал ненормально интересоваться своим здоровьем, и всякий раз, когда возникала ситуация, от которой он хотел уклониться, он неизменно заболевал и использовал это как предлог для отстранения.

Это и случилось, когда Вильгельм объявил о своем намерении отправиться из Англии в Ирландию. Шрусбери, глядя на тех, кто должен был стать его коллегами по Совету, не испытывал никакого желания занимать должность; и, к досаде Вильгельма и разочарованию Марии, сослался на «безутешную перспективу очень плохого здоровья».

И вот теперь он стоял здесь, серьезный, но решительный; и самый привлекательный мужчина, какого Мария видела — с тех пор, как видела его в последний раз.

— Чарльз! — нежно воскликнула она.

Он преклонил колено.

— Ваше Величество.

— Встаньте, я вам рада. Вы лучше себя чувствуете?

— Ваше Величество, я не мог лежать в постели, пока вы в таком стесненном положении. Я пришел предложить вам свои услуги в любом качестве, в каком вы пожелаете их использовать.

Она начала улыбаться; когда она оживлялась, то становилась красивой, и, по мере того как напряжение последних дней спадало, она снова молодела.

— Это делает меня очень счастливой, — сказала она. — Я очень нуждаюсь в друзьях, которым могу доверять.

***

Тем временем Вильгельм прибыл в Ирландию. Он был мрачнее обычного, ибо климат не подходил его здоровью, будучи еще более сырым, чем в Англии. Он угрюмо сказал графу Портленду, бывшему Бентинку, что многое бы отдал, чтобы вернуться в Лондон, даже в Уайтхолл, и, отведав здешнего климата, удивлялся, зачем когда-либо проклинал другой.

Портленд ответил, что он должен беречь свое здоровье; крайне важно, чтобы он не заболел в этот решающий момент.

Вильгельм мрачно кивнул; его геморрой сильно болел после стольких часов в седле, но верховая езда была полезна для его астмы — или была бы полезна в лучшем климате.

— Вам следует чаще отдыхать, — укорил его Портленд.

— Нет времени для отдыха. Вы это прекрасно знаете, Бентинк. Мы должны со всей скоростью двигаться в Белфаст, чтобы принять командование у Шомберга. Как вы думаете, долго ли продержится армия с недостаточным продовольствием и со всеми болезнями, что свирепствуют среди них? Как вы думаете, что они говорят о короле, который сидит в Лондоне, пока они сражаются за него? Они могут меня не любить — эти англичане, но видеть меня здесь, сражающегося с ними, одного из них, придаст им мужества, уверяю вас.

Портленд с нежностью улыбнулся ему. Многие бы удивились, узнав, что Вильгельм в его обществе мог быть почти болтлив, в то время как с почти всеми остальными он лишь отрывисто бросал слово-другое.

— Вы это сделаете, — сказал он. — Более того, вы завоюете Ирландию.

— Я должен. Если нет, Яков вернется в Англию. Многие его не примут, но многие и примут. Это будет означать кровопролитие, Бентинк. Мы этого не хотим. Вот почему я приехал в Ирландию — чтобы лишить его шанса когда-либо создать отсюда плацдарм для вторжения в Англию. Я могу погибнуть в этой попытке, но, по крайней мере, я собираюсь вложить все, что у меня есть, чтобы выгнать его с этого острова.

Он начал кашлять и поспешно поднес платок ко рту. Он пытался это скрыть, но не раньше, чем Портленд увидел кровь. Портленд выхватил у него платок, и в глазах его вспыхнул гнев.

— Опять? — потребовал он ответа.

— Полно, — легкомысленно сказал Вильгельм, — вы забываете о манерах, Портленд.

Портленд посмотрел на него, и гнев скрывал слезы. Вся любовь, что была между ними, стала видна в этот миг, и ни один не пытался ее скрыть, ибо это было бы бесполезно. Это был Бентинк, друг детства, который останется другом до самой смерти; который выхаживал своего принца во время оспы и сам заразился, спя в его постели в надежде отвести часть болезни от принца на себя, как если бы он встал между ним и нападающим львом.

Портленд пожалел, что проявил мелочную ревность к юному Кеппелу, которому Вильгельм все больше благоволил с тех пор, как Элизабет Вильерс попросила для мальчика место; Вильгельм пожалел, что часто пренебрегал Портлендом ради молодого пажа.

— Я буду настаивать, чтобы вы отдохнули, прежде чем двигаться дальше. Вы должны хотя бы это сделать.

— Дорогой Бентинк, — мягко сказал Вильгельм, — я буду настаивать на том, чтобы не было никаких задержек. Не горюйте о моих недугах. Боже, да они со мной всю жизнь. Когда я был в колыбели, они отчаялись спасти мне жизнь, но я ее сохранил. Те, кто меня любил, с тех пор отчаиваются, а те, кто ненавидит, — надеются, но я еще не ухожу. Я решил остаться в живых.

Он наклонился вперед и коснулся руки Бентинка.

Они снова посмотрели друг на друга, беззащитные. Пока они живы, между ними будет любовь. Бентинк это знал, Вильгельм это знал.

«Пусть это будет долго», — молился Бентинк.

***

Ольстер кричал от радости и облегчения.

Он был маленьким человеком с длинным крючковатым носом, доминировавшим на бледном лице; он был лишен личной привлекательности, страдал от недостойных болезней, был неучтив в манерах, но, когда он вел кампанию, он был великим полководцем; и эти люди, так нуждавшиеся во вдохновении, увидели в Вильгельме то благородство, которое открыла для себя Мария и которое заставило ее принять свой брак как идеальный.

В Лохбрикленде Вильгельм сосредоточил свои войска, и оттуда они двинулись на юг с ним во главе.

И они пели на ходу, и ноги их отбивали такт музыке, и глаза их были устремлены на эту маленькую, но вдохновляющую фигуру на коне, которая, они были уверены, приведет их к победе.

— Лиллабулеро буллен а-ла![1] — пели они.

***

В бою он был бесстрашен; поскольку его тело всегда плохо ему служило, он относился к нему с некоторым презрением. Смерть не страшила его. Бентинк бранил его за то, что он идет на ненужный риск, но он лишь пожимал плечами и продолжал рисковать. Он не был человеком, который наслаждался бы жизнью так беззаветно, чтобы дорожить ею, говорил он, и он приехал в Ирландию не для того, чтобы сидеть сложа руки; он собирался решить этот вопрос раз и навсегда.

Он все больше и больше был уверен в успехе.

— У них есть несколько хороших французов на той стороне, — сказал он Портленду, — но их мало, а большинство армии Якова — ирландцы, необученные и слишком эмоциональные. Мы заставим их бежать, не сомневайтесь.

К вечеру они подошли к реке Бойн, на противоположном берегу которой Лозен, французский командующий, занял позицию. Его позиция была сильна: он вырыл окопы, и между ним и врагом была река.

Шомберг был обеспокоен, считая, что следует подождать перед атакой, но Вильгельм хотел немедленно ринуться в бой.

Они остановились на ночлег, и на следующее утро, когда Вильгельм завтракал на берегу, его заметили ирландские часовые и, предположив, что это важная персона, открыли огонь по нему и его свите.

Один человек и две лошади были убиты. В смятении друзья Вильгельма окружили его, но не раньше, чем пуля задела его правую лопатку.

Портленд был рядом, бледный и дрожащий.

— Мое время еще не пришло, — заверил его Вильгельм. — Это нужно быстро перевязать, я тороплюсь.

Рану перевязали, и когда Портленд с тревогой спросил, больно ли, Вильгельм возразил:

— Я много страдал в своей жизни, могу потерпеть еще немного.

— Отложите битву. Отдохните немного. Шомберг считает, что нам еще не следует вступать в бой.

— Битвы редко выигрываются отсрочкой, Бентинк. У нас превосходящие силы. Давайте используем их сейчас, пока у врага нет времени укрепиться.

Как только его рана была перевязана, он сел на коня и до конца дня занимался своими делами, как будто ничего не случилось. Он был полон решимости подготовить все к битве на следующий день.

В тот вечер в девять часов он созвал своих генералов, и состоялся военный совет. Его план состоял в том, чтобы на следующий день переправиться через реку и атаковать. Были возражения, но он их отклонил, и, как только рассвело 1 июля, Шомберг с Портлендом рядом с ним переправились через реку и у моста Слейн обнаружили полк ирландских гвардейцев, которых они быстро разбили. Лозен разместил своих соотечественников у перевала Дулик, чтобы помешать правому крылу английской армии переправиться, так что левому и центральному крылу пришлось столкнуться только с ирландскими католиками.

Переправляясь, Вильгельм крикнул своим людям, чтобы они помнили, что сражаются за протестантскую веру, и они ринулись в ожесточенный бой.

Ирландцы не выстояли. Шомберг пал, сраженный по ошибке пулей одного из своих, но Вильгельм продолжал бой, а Яков, наблюдавший с холма Донор, начал понимать, что этот зять, которого он так не любил, был одним из величайших полководцев своего времени; и пусть придворные содрогались, отворачиваясь от него, солдаты сплачивались вокруг него и сражались так, как сражаются лишь за великим вождем.

— Ваше Величество. — Голос раздался у самого его локтя, и он понял, что сейчас будет сказано, еще до того, как слова прозвучали.

— Пора? — спросил Яков.

— Нельзя терять ни мгновения, — был ответ.

Яков отвернулся. Он проиграл битву, теперь оставалось спасти жизнь.

Лошадь уже ждала.

— В Дублин, Ваше Величество.

— В Дублин, — повторил он.

Он бросил последний взгляд на поле битвы. Горькая правда с каждым мгновением становилась все яснее.

Битва на реке Бойн скоро закончится победой оранжистов.

Это было больше чем кровавое сражение; это мог быть конец надежды. Вильгельм Оранский пришел в Ирландию, чтобы изгнать Якова II, и он не успокоится, пока не сделает этого.

Единственной надеждой теперь оставалась помощь Франции.

Но сначала нужно было думать о спасении собственной жизни.

***

Шрусбери рядом с ней, Вильгельм одержал победу в решающей битве на реке Бойн, Яков бежал в Дублин, а оттуда во Францию!

«Слава Богу, — молилась Мария, — он в безопасности. Слава Богу, они оба в безопасности». Если бы только ее отец остался во Франции и жил там мирно, если бы только Вильгельм вернулся и взял на себя бремя хлопотного правления. Но это случится, ибо фортуна переменилась.

Вильгельму больше не грозила опасность в бою, но как его здоровье? Портленд был там, чтобы о нем заботиться, и она верила, что Портленд справится с этим хорошо, хотя ее часто задевало то, что он, казалось, считал, будто исполняет этот долг лучше, чем жена.

Торрингтона отозвали, чтобы в конечном счете предать суду, и теперь стояла задача назначить нового адмирала, с чем никто не собирался соглашаться. Возможно, величайшей удачей из всех была глупость французов, которые после битвы при Бичи-Хед, имея Англию в своей власти, могли бы высадиться, но не сделали этого. Мальборо сделал бы все возможное, чтобы с ними справиться, но цвет армии был в Ирландии, и даже блестящий полководческий талант Мальборо не мог добиться успеха без солдат.

Вторжение в Англию всегда вселяло ужас в чужеземцев; оно считалось почти невозможным, ибо англичане верили в особое покровительство Провидения — ведь их землю никогда не завоевывали. Где-то в глубине души любого захватчика таился страх, что и не завоюют никогда.

Французский адмирал Турвиль медлил. Стоя на якоре у Торбея, он отправил небольшой разведывательный отряд в Тинмут. Деревушку разграбили, и со своего флагмана Турвиль с удовлетворением созерцал пламя. В Англии было много католиков, и он полагал, что теперь, когда он рядом, они будут готовы восстать против новых правителей, выступить за Якова и облегчить ему высадку.

Но его солдаты сожгли церковь, и жители Девона, потрясенные тем, что их флот не смог их защитить, пришли в ярость оттого, что враг осмелился ступить на их землю.

Все прочие обиды были забыты. Если чужеземцы пытаются высадиться в Англии, есть только один враг. Кто должен править — Яков или Вильгельм с Марией, — это дело внутреннее. Но чужакам всегда нужно показывать, что Англия принадлежит англичанам и ни одна вражеская нога не должна ступать на ее землю без спроса.

К черту «выжимание апельсина» и тосты за короля за морем. Теперь было: «Проклятье захватчику! Мы покажем ему, чего ждать, если он ступит на девонские берега!»

Весь запад страны поднимался против французов. Вдоль побережья запылали сигнальные костры; люди Запада были готовы и ждали.

Это была правда, понял Турвиль, они непобедимы. Небольшой успех на море не означал, что можно завоевать сушу.

Он добился этого успеха; неужели он будет забыт в бесславной неудаче при попытке невозможного?

Турвиль был уверен, что есть только один выход; он его принял и отплыл обратно во Францию.

***

Было крайне необходимо отстранить Торрингтона от командования, и на его место были предложены две кандидатуры. Это были сэр Джон Эшби и сэр Ричард Хэддок, оба превосходные, опытные люди, вполне способные принять командование флотом.

Мария полагала, что дело можно будет быстро уладить, но забыла о ревности окружающих. Адмиралтейство было возмущено тем, что с ним не посоветовались. Почему Кабинет должен решать, кому командовать флотом? Разве это не прерогатива Адмиралтейства?

Кабинет заявил, что они должны обсудить этот вопрос вместе с Адмиралтейством, но Адмиралтейство не искало легких решений. Королева изначально обсуждала этот вопрос с Кабинетом, так почему же, когда Адмиралтейство было представлено, она должна была отсутствовать?

Мария, разгневанная всей этой мелочностью, отказалась их принимать, и лорд Линкольн, один из членов Тайного совета, ворвался в ее покои, ведя себя, по ее словам, как сумасшедший, крича на нее и требуя то одного, то другого. Она выставила его вон, но, устав от нелепого конфликта, согласилась появиться на заседании.

Заседание было бурным. Адмиралтейство отвергло Хэддока и Эшби не по их достоинствам, ибо не смогло найти в их послужных списках ни одного изъяна, а просто потому, что их выбрал Кабинет.

Именно Рассел предложил, чтобы эти двое разделили ответственность с третьим, знатным человеком, которому все могли бы доверять. Граф Шрусбери теперь оправился от болезни, и все были о нем высокого мнения.

Это порадовало Марию, ибо если бы Шрусбери занимал высокий пост, она чувствовала бы, что у нее есть надежный человек на важном месте.

Ее предложение состояло в том, чтобы дать командование Хэддоку и Эшби, а Вильгельм назначил бы третьего человека по своему выбору. Она была уверена, что Вильгельм выберет Шрусбери, ибо он так же, как и она, сожалел об уходе графа от дел.

Сэр Томас Ли отрезал ей, что выбор сделает он и его комиссия.

— Мы отказываемся, — добавил он, — принимать Хэддока.

— Похоже, — сказала Мария, которую любая критика в адрес Вильгельма всегда побуждала к действию, — что король отдал свою власть и не может назначить адмирала, который не нравится Адмиралтейству.

— Нет, — отрезал Ли. — Не может.

Все присутствующие были шокированы этой вспышкой, и Данби немедленно закрыл заседание.

Теперь Данби показал свою силу и посоветовал, что если королева будет настаивать на кандидатуре Хэддока, который был лучшим человеком для этой работы, ее министры позаботятся о том, чтобы ее приказ был исполнен.

— Ваше Величество, — указал Данби, — они не смогли высказать ни одного упрека в адрес Хэддока. Единственная причина их отказа в том, что не они его выбрали.

Мария ответила:

— Я очень зла на Ли — за то, как он говорил о короле. Я редко бывала так зла. Да, Хэддок будет назначен, и Эшби вместе с ним.

Адмиралтейство, само потрясенное выходкой Ли, теперь поняло, что им придется принять Хэддока и Эшби; и в качестве знатного человека, который должен был им помогать, были выдвинуты четыре кандидатуры: Шрусбери, Рассел, герцог Графтон и Генри Киллигрю.

Рассел не собирался покидать Кабинет, так что выбор стоял между тремя остальными. Графтон имел репутацию садиста, и моряки не захотели бы служить под его началом. Генри Киллигрю подозревали в якобитстве, а Шрусбери был человеком королевы.

Адмиралтейство предпочло выбрать Киллигрю, и ему, вместе с Эшби и Хэддоком, было дано командование.

Шрусбери, надеявшийся получить командование, тотчас занемог, едва услышав, что оно досталось Киллигрю.

Он пришел к королеве, и лицо его застыло в покорном выражении.

— Я слишком поспешно вернулся из уединения, — сказал он ей. — Боюсь, мне придется немедленно отправиться в Танбридж-Уэллс.

Мария была в отчаянии, но, очевидно, обаятельному графу следовало подумать о своем здоровье.

***

Для Сары это было время ожидания — всегда столь утомительного. Джон был в Англии, и за это она была благодарна. Как же она наслаждалась теми моментами, когда они могли побыть наедине, строя планы, вечно строя планы на великое будущее. Он не всегда с ней соглашался, и они часто ссорились, но он был так же честолюбив, как и она, и они работали ради одной цели, хотя и не всегда хотели идти одной дорогой. Он говорил ей, что она слишком властна, что наживает слишком много врагов; она возражала, что он тратит время на попытки дипломатии. Но они всегда мирились; они знали, что связаны воедино во славу Мальборо. Если он сможет получить командование армией, а она — командование королевой, которой однажды станет Анна, они, по сути, станут королем и королевой Англии. Это была дивно волнующая перспектива, стоившая целой жизни интриг, планов и редких разногласий.

Мальборо почти надеялся на вторжение в Англию, которое дало бы ему возможность показать свое мастерство. Он надеялся, что это может случиться, ибо в Диле, Рае и даже на севере, в Бервике, вспыхивали мятежи. Шотландию всегда подозревали в твердой поддержке Стюартов, а следовательно, Якова против Вильгельма. Но глупость французов, совершивших молниеносный налет на Тинмут, подавила все мысли о восстании против Вильгельма и Марии из-за необходимости противостоять врагу Англии — Франции.

Нужно терпеливо ждать, говорил Мальборо, но терпение не входило в число добродетелей Сары.

Она поискала, чем бы развлечься, и нашла.

Она играла в карты с Анной и несколькими фрейлинами принцессы, когда они начали обсуждать последствия победы в Ирландии.

Сара заметила, что это, вероятно, означает, что в Ирландии появятся поместья, которые достанутся верным сторонникам короля. Затем она заметила, что леди Фицхардинг выглядит немного самодовольной.

Сара догадалась, что это значит.

Поразительно, что Элизабет Вильерс так мало получила от короля. Сара полагала, это потому, что он надеялся сохранить их отношения в тайне. Какая дура эта Элизабет — не набивать себе карманы, пока есть возможность. Маленький Крючконосый не вечен, и если верить ее шпионам — а им можно было верить, ибо они не посмели бы ее обмануть, — он харкал кровью. И что останется у Элизабет Вильерс, когда его не станет? Неужели королева Мария предложит пенсию даме, которая так хорошо служила ее мужу?

Сара фыркнула от смеха.

Она нетерпеливо разыграла свои карты, быстро закончив партию, а затем нашла возможность загнать Барбару Фицхардинг в угол.

— Я не удивлюсь, — сказала она, — если ваша сестра неплохо наживется на этом ирландском деле.

Губы Барбары заметно поджались.

«Неужели она думает, что я слепая!» — подумала Сара.

— Ну, — сказала Сара, — вы что, язык проглотили?

— Его Величество не посвящал меня в свои тайны, — ответила Барбара.

— Я и не думала, что посвящал. Но бесполезно притворяться, будто ваша сестра не его любовница, когда мы все это знаем. Я думаю, она была бы дурой, не возьми она от Ирландии все, что можно, а я не думаю, что она такая уж дура.

— В этом я с вами согласна. Я тоже не считаю мою сестру дурой.

— Скоро она разбогатеет. Не удивлюсь, если и графу Портленду кое-что перепадет.

— Очень может быть, — ответила Барбара.

«Очень может быть! — подумала Сара. — Так и есть».

Она рассказала об этом Анне.

— Это довольно забавно. Этот голландский выродок. Такой гениальный полководец, моя дорогая! Почему не послали в Ирландию Мальборо? Он бы давно с ними разобрался. Нет, Калибан должен ехать! Он должен быть великим героем.

— Говорят, он великий солдат.

— Великий солдат, как же! Ха! Великий солдат и великий любовник! Знаете, что ирландские поместья теперь в его распоряжении? Он собирается осыпать ими… кого бы вы думали? Две попытки, миссис Морли. Я-то думала, он бесполый. Но его качает то в одну, то в другую сторону. С одной стороны — Косоглазая Бетти, с другой — его дорогой Бентинк, а Кеппел ждет своей очереди. Лакомые кусочки достанутся Бетти и Бентинку.

— Моей сестре это не понравится, — сказала Анна.

— Они надеются скрыть это от нее. Я думаю, ей следует сказать. В конце концов, подумайте, как хорошо она могла бы распорядиться ирландскими поместьями.

***

Мария сидела одна в своих покоях и плакала.

Жизнь была слишком трудна. Сначала ужасное дело Торрингтона и катастрофа при Бичи-Хед, затем все эти хлопоты из-за Хэддока и Эшби, и она знала, что Киллигрю был крайне неудачным выбором; дорогой Шрусбери так расстроился из-за этого, что уехал в Танбридж-Уэллс; она сходила с ума от беспокойства о том, что происходит с Вильгельмом в Ирландии; а когда она для утешения навестила своего дорогого маленького племянника, там была ее сестра Анна и намекнула, что Вильгельм собирается пожаловать ирландские поместья Элизабет Вильерс.

Часто ей удавалось выбросить эту женщину из головы. «Этого нет, — говорила она себе. — Раньше было, но больше нет». Но несмотря на это, она знала, что Элизабет по-прежнему его любовница.

«Почему? — спрашивала она себя. — Почему?»

Вильгельм не был чувственным мужчиной, как ее дядя Карл или ее отец. Для них женщины были необходимостью, но не для Вильгельма. Почему же тогда он не мог довольствоваться своей женой?

Она понимала его привязанность к Портленду. Она сама когда-то любила Фрэнсис Эпсли больше всех на свете; по этой причине она больше с ней не виделась — не хотела снова поддаться искушению страстной дружбы с женщиной.

Она смирилась с влиянием Портленда на Вильгельма. Она могла сказать себе, что для мужчины хорошо иметь министров, на верность которых можно положиться.

Но Элизабет Вильерс была его любовницей, и, находясь в Ирландии, он думал о ней.

Она не позволит этого. В конце концов, она была королевой и должна была иметь право голоса.

Она подумала о кротком Шрусбери и задалась вопросом, был бы он верным мужем.

Какая странная мысль! Затем ее мысли перескочили на визит Монмута в Гаагу. Как они танцевали и катались на коньках, и если бы Монмут не был в то время так предан Генриетте Уэнтворт, а она не была замужем за Вильгельмом, о них могли бы пойти сплетни. Возможно, они и ходили, ибо кто знает, где рождаются сплетни? Знал ли Вильгельм, что всегда найдутся мужчины и женщины, готовые обсуждать его отношения с… той женщиной.

Она взяла перо и написала:

«В вашем распоряжении будут ирландские поместья. Я считаю, было бы превосходной идеей основать в этих поместьях школы и обучать ирландцев. С вашего позволения, я должна сказать вам, что, по моему мнению, ваш чудесный успех и избавление должны обязать вас подумать о том, что вы можете сделать для продвижения истинной религии и распространения Евангелия…»

Она перечитала написанное. Рассердится ли он, что она пытается ему диктовать? Ей хотелось закричать: «Вы должны сделать это, а не осыпать такими дарами свою любовницу, пока весь Лондон, весь двор, вся страна хихикают у вас за спиной!»

— Я не потерплю этого, — сказала она вслух.

Но она знала, что, оказавшись с ним лицом к лицу, сделает в точности так, как он пожелает.

***

Он скоро вернется домой. Ее главным планом теперь было подготовить для него Кенсингтонский дворец. В своих частых письмах она рассказывала ему о ходе работ и знала, что он сочтет ее весьма некомпетентной, если дворец не будет готов к его приезду.

Но нужно было сделать так много; она с ужасом смотрела на еще не окрашенные покои. Каждый день она бывала в Кенсингтоне, поторапливая рабочих, но в то же время следя, чтобы они применяли все свое мастерство.

— Возвращение короля будет испорчено, если Кенсингтонский дворец не будет готов для него, — жаловалась она.

Она сама с лихорадочной деятельностью планировала сады. Она жаждала возвращения Вильгельма и в то же время ужасно боялась, что он приедет слишком скоро.

Она была в Кенсингтоне, когда до нее дошли вести о новых бедах. В Шотландии поднимались якобиты.

Приятные поездки в Кенсингтон закончились; теперь вопрос был не в том, «закончат ли вовремя?», а в том, «кто эти шотландские предатели?».

В Лондоне были шотландцы, и на улицах пели шотландские песни.

Знаешь ли рифму к слову «квочка»?

Знаешь ли рифму к слову «квочка»?

У Якова Седьмого была дочка,

И он подарил ее Оранжу.

Знаешь, как тот ему отплатил?

Знаешь, как тот ему отплатил?

Пес в Англию прискакал

И корону у короля отнял.

Недолго плуту ей наслаждаться,

Заставим его отсюда убраться.

Будет высоко на суку он качаться,

И Яков станет опять королем!

Неужели этому не будет конца? Неужели эти «Джеки» всегда будут таиться за каждым углом? И как она могла спокойно спать по ночам, слыша угрозы в адрес Вильгельма?

Поднялась тревога, когда в Бердкейдж-Уок подслушали мужчину и женщину, замышлявших ее убийство. Женщиной посчитали Кэтрин Седли, хотя реальных доказательств этому не было. Королеву охраняли, но покушения на ее жизнь не последовало, а мятеж в Шотландии закончился поимкой зачинщиков. Кэтрин Седли была в это вовлечена, но Мария не могла позволить наказать ее слишком сурово, ведь, в конце концов, она была любовницей Якова и, должно быть, питала к нему некоторую привязанность. Как же трудно было наказывать тех, чье преступление заключалось в верности ее собственному отцу!

Несколько из них сидели в Тауэре. Она не хотела о них думать. Как же она жаждала вернуться в Голландию, ухаживать за своими садами, жить тихо и мирно. Как же она хотела, чтобы ее никогда не втягивали в этот конфликт между отцом и мужем.

Каждый день она просыпалась, гадая, какой новый кризис обнаружится. Она всегда была человеком привычки, и ее дни шли по заведенному порядку: она просыпалась в шесть, ей приносили чай, и она работала с бумагами до восьми, когда шла на молитву; затем она снова работала весь день до вечера, когда, если не было публичных мероприятий, она расслаблялась за любимыми картами; она редко ложилась спать раньше двух часов ночи. Каждый день она писала Вильгельму; она всегда любила писать письма и находила, что писать ему гораздо легче, чем говорить.

Она не получила ответа на свое письмо об ирландских поместьях, но Вильгельм не был любителем эпистолярного жанра. Он был солдатом, занятым серьезными делами, а она, хоть и проявила себя хорошей правительницей, была в первую очередь женщиной эмоциональной.

Ее успех в качестве правительницы ничего бы для нее не значил, если бы кампания Вильгельма провалилась. Она постоянно отвлекала внимание от собственных достижений, чтобы указать на его. Если бы народ приветствовал Вильгельма, чего никогда не случалось, это доставило бы ей большее удовольствие, чем приветствия в ее собственный адрес. Она жаждала, чтобы народ ценил его, чтобы понял, почему он взял корону. Не ради собственной славы, хотела она донести до них, а чтобы спасти Англию для протестантизма.

Теперь он скоро вернется домой. Она слышала, что он уже в пути.

Она возвращалась из Кенсингтона, где смотрела, как продвигается строительство, и между ее бровями залегла тревожная морщинка. Дворец не будет готов — теперь она была в этом уверена, — и он будет очень разочарован.

«Надо было убедиться», — корила она себя.

Когда ее карета свернула во двор, лошади внезапно шарахнулись в сторону; они взвились на дыбы и рванулись… прямо на статую Якова II.

Прижав руку к горлу, она вышла. Мгновение она стояла, глядя на обломки изваяния своего отца, которое разрушила ее карета. Она дрожала, видя во всем происходящем дурной знак.

***

Вильгельм вернулся домой, и, поскольку Кенсингтонский дворец не был готов, встреча состоялась в Хэмптон-корте.

Она улыбнулась ему, и лицо ее озарилось великой радостью.

Звонили колокола, и народ приветствовал его. Он был груб и голландцем, с крючковатым носом и кривой спиной, но все же он был завоевателем. Он взял руку Марии и сумел ей улыбнуться. Она хорошо справилась, и ее письма, полные обожания и глубокой искренности, были для него утешением. Он вылепил ее так, что она почти стала той женой, какой он хотел ее видеть, и он был весьма доволен.

— Вы видите меня в самом счастливом расположении духа, — сказала она ему. — Вы дома и здоровы. Народ признает в вас вождя, и это меня радует.

Он ответил:

— Вы хорошо справились в мое отсутствие.

Уголки его рта слегка дрогнули. Она показала себя способной править. Ее популярность, должно быть, возросла. Неужели народ теперь захочет, чтобы она была единственной правительницей? Неужели они скажут, что вполне могут обойтись без него?

Она сказала:

— Теперь я избавлюсь от всех этих хлопотных дел, для которых я так мало годилась.

— Вы показали, что годились, — сказал он ей.

— Возможно, я хотела вам угодить и всегда говорила себе: «А как бы он поступил?».

Снова та же полуулыбка. Он был весьма доволен.

Она не могла показать ему достроенный Кенсингтонский дворец, но могла заверить его, что она его преданная и покорная жена.

Это было счастливое возвращение домой.