Королевские сестры

ПОДВЯЗКА И ОПЕКУН ДЛЯ ГЛОСТЕРА

Пока Глостер муштровал своих солдат в садах перед Кенсингтонским дворцом, Вильгельм во Фландрии сражался с французами, и в конце лета одержал свою самую значительную победу за всю кампанию, захватив Намюр. По всей стране царило ликование, так как люди верили, что это означает скорое окончание войны. Больше никаких налогов, наступление мира — вот что было нужно, и они верили, что Вильгельм сможет этого добиться.

Глостер, слушая военные новости, немедленно спланировал захват Намюра силами своих людей. Во время боя он упал и оцарапал лоб собственным пистолетом, и, хотя шла кровь, настоял на продолжении потешного сражения.

О каждом мелком недомогании или несчастном случае следовало докладывать его матери, и она немедленно пришла в его покои, чтобы самой оценить ущерб.

— Пуля оцарапала мне лоб, — сказал он ей. — Будь я просто мальчишкой, я бы заплакал, но как солдат, я, конечно, не могу.

Анна приказала перевязать рану и пожалела, что не может положить конец этим грубым играм.

Она приказала, чтобы никто не фехтовал с герцогом Глостерским.

— Ибо, — заявила она леди Фицхардинг, — я слышала о многих несчастных случаях, происходящих из-за фехтования.

Но почти сразу же она увидела, как Глостер упражняется со шпагой, хоть и в одиночку, и потребовала объяснений.

— Ты забыл, что я запретила кому-либо фехтовать с тобой?

— Надеюсь, мама, — серьезно ответил герцог, — что вы дадите им позволение защищаться, когда я буду на них нападать.

Она подивилась его остроумию и уму. Был ли когда-нибудь подобный мальчик? Он был восторгом и ужасом ее жизни.

В начале осени Вильгельм вернулся из Фландрии.

***

Вильгельм, вернувшись победителем, начал думать, что достаточно прочно сидит на троне, чтобы не утруждать себя задабриванием принцессы Анны. Он обещал ей Сент-Джеймсский дворец, но так его и не отдал. С какой стати он должен что-то давать этой глупой женщине, особенно когда у нее под боком Сара Черчилль, подталкивающая ее требовать то одно, то другое.

Но когда он приехал в Кэмпден-хаус, он не мог не поддаться очарованию юного Глостера, который выстроил свою армию в почетный караул для него. Мальчик был смышленым и забавным, прирожденным солдатом, иначе у него не было бы этой маленькой армии.

Он шел рядом с Вильгельмом, инспектируя «войска» и спрашивая его совета. Вильгельм отвечал серьезно, наслаждаясь моментом и чувствуя себя с мальчиком более непринужденно, чем с его матерью или кем-либо из своих английских министров.

— Скоро, — заверил Глостер Вильгельма, — мои воины будут служить вам во Фландрии. Я, конечно, буду с ними, чтобы командовать ими, и с готовностью предлагаю вам свои услуги.

— Я уверен, что вы и ваши воины хорошо послужите мне и своей стране.

Глостер с предельной серьезностью отдал честь, и король так же серьезно ответил на приветствие.

— Какие у тебя лошади? — спросил Вильгельм.

— У меня одна живая и две мертвые, — ответил Глостер.

— Мертвые лошади? Солдаты не держат мертвых лошадей.

— А что они тогда с ними делают?

— Они хоронят мертвых лошадей.

— Моих похоронят немедленно.

Вильгельм с усмешкой наблюдал, как мальчик отдал приказ похоронить двух своих деревянных лошадей.

— Мне понадобятся новые, — сказал он.

— А что насчет живой?

— Я катаюсь на ней в парке. Она не очень большая, но потом у меня будут сотни больших.

— Понимаю, — сказал король.

И все, кто наблюдал за ними, дивились способности мальчика очаровывать даже Вильгельма. Анна была в восторге. Это было явным знаком того, что Вильгельм с радостью принимает мальчика как своего наследника.

***

Это была лишь короткая передышка в дне короля. Он чувствовал себя отвратительно и был вынужден признать, что слабеет все больше и больше.

Он никогда не был счастливым человеком, но после смерти Марии стал еще более угрюм, чем прежде. Он лишился ее обожания и утешительного общества Элизабет, ибо, дав Тенисону обещание не продолжать с ней связь, он не мог этого делать… в Англии. У него почти ничего не осталось, кроме его голландских друзей. Кеппел был его главным фаворитом, красивый, обаятельный, веселый молодой человек, который не стоил и мизинца Бентинка, но почему-то Вильгельм жаждал его общества. Он не хотел слышать откровенных советов Бентинка, его раздражала его дружба, и Бентинк, зная это, держался в стороне. Он даже покинул двор — обстоятельство, которое часто вызывало у Вильгельма глубокое беспокойство. Мария, Элизабет и Бентинк — все были потеряны для него, а вместо них — юный Кеппел.

Бывали времена, когда он хотел вернуть Бентинка, но гордость не позволяла ему ни приказать, ни попросить. Бентинк должен был вернуться по собственному желанию, а Бентинк не возвращался.

Вильгельм обустроил Банкетный дом, стоявший недалеко от дворца Хэмптон-корт на берегу реки, и там, со своими голландскими друзьями, проводил большую часть вечеров. Он много пил — в основном голландский джин — и, хотя никогда не выказывал признаков опьянения, после ночной попойки просыпался на следующее утро в таком раздражении, что к нему приближались лишь те слуги, которым было невозможно этого избежать. Тогда при малейшей провинности Вильгельм хватал трость, которую держал для этой цели, и хлестал ею по плечам провинившегося.

Англичане, предпочитавшие видеть человека веселым в своем хмелю, невзлюбили голландца Вильгельма еще больше и шутливо называли тех несчастных слуг, что страдали от вспыльчивости своего господина, «Рыцарями трости».

Приступы меланхолии одолевали короля; он запирался в своем кабинете и размышлял о жалком повороте, который приняла его жизнь. Он скорбел по Марии; он не верил, что по кому-то можно скучать так, как он скучал по ней; он хотел Элизабет; и он хотел Бентинка.

Бентинку он пожаловал права принца Уэльского — шаг, который он вскоре начал считать глупым. Этим он хотел показать, что ему нет дела до Анны и что он верит, будто сможет удержать трон без какой-либо помощи с ее стороны; а также, что он будет поступать как ему заблагорассудится в делах, находящихся под его контролем. Народ не одобрил этот поступок, и он не вернул ему Бентинка. Лишь его болезненное и меланхоличное настроение могло заставить его совершить такую глупость.

Он послал за лордом Джорджем Гамильтоном, солдатом, который хорошо послужил в битве на реке Бойн и был ранен при Намюре.

— Я желаю вознаградить вас за ваши заслуги, — сказал Вильгельм. — Надеюсь, вы оправляетесь от ран.

— Ваше Величество, я надеюсь скоро вернуться в вашу армию.

— Дайте-ка подумать, — сказал Вильгельм. — После Намюра вас произвели в бригадные генералы, не так ли?

— Да, Ваше Величество.

— И вы не женаты. Вам нужна жена.

— Сэр, я…

— Я собираюсь оказать вам честь, — сказал Вильгельм. — Я дарую вам графский титул. Что вы скажете насчет титула графа Оркнейского?

Гамильтон, заикаясь, благодарил его, гадая, не оказывает ли голландский джин на короля какое-то новое действие, но Вильгельм заставил его замолчать.

— Ваша кузина, дочь сэра Эдварда Вильерса, весьма завидная невеста. Я желаю видеть союз между вами.

Гамильтон был ошеломлен. Значит, ему предлагают любовницу короля! Это могло означать одно из двух: либо его вместе с графским титулом предлагают Элизабет в качестве награды за прошлые услуги, либо ему отводят роль покладистого мужа.

Только время покажет, что именно, ибо Вильгельм не был человеком, который стал бы вносить ясность в столь щекотливый вопрос.

Графский титул! Продвижение по службе в армии, без сомнения! И не то чтобы у него были другие матримониальные планы. Его кузина Элизабет? Она его заинтриговала. Не красавица, но, должно быть, очень обаятельна, раз столько лет удерживала такого странного, холодного человека, как король. Она умная женщина, и они будут партнерами. Ему предлагали хорошую сделку.

— Союз с этой леди был бы мне весьма приятен, — пробормотал он.

Вильгельм кивком отпустил его. Одно дело улажено. Это успокоит сплетни, а когда он будет в Голландии, Элизабет сможет приезжать к нему, и все будет почти как в старые добрые времена.

***

Вильгельму стало ясно, что он ошибся, полагая, будто может позволить себе пренебрегать Анной. Сколько бы побед он ни одерживал за границей, для англичан он оставался чужаком, и они негодовали на иностранного короля. Зато когда Анну выносили в ее портшезе, они приветствовали ее; они видели в ней наследницу престола, а в Глостере — ее преемника. Он не мог надеяться на спокойное существование, пока демонстративно не ладил с ней.

Он возобновил свое обещание насчет Сент-Джеймсского дворца, и на этот раз Анна смогла туда переехать. Затем он сделал жест, который доставил Анне больше удовольствия, чем что-либо иное.

Умер лорд Страффорд, рыцарь Ордена Подвязки, и Вильгельм написал Анне, что ему доставит величайшее удовольствие пожаловать освободившуюся ленту его племяннику.

Анна тотчас отправилась в покои сына, где тот завтракал. Несмотря на свое волнение, она была шокирована, увидев, что Льюис сидит рядом с ним и кормит его с ложки.

— Так принцу есть не подобает, — сказала она. — Льюис, прекратите немедленно.

— Ваше Высочество, это единственный способ заставить его поесть.

Анна посмотрела на сына со знакомой смесью гордости и ужаса. Она потеряла последнего ребенка, как и всех остальных, и Глостер был ее великой надеждой. И он не любил еду, в то время как его отец и мать находили в ней такое удовольствие! Был ли это признак слабого здоровья?

— Мой мальчик, — сказала она, — разве тебе не нравится еда, которую для тебя готовят?

Он задумался и сказал:

— Мне нравятся крошки на столе, но еда на тарелках меня не очень интересует.

Затем он намочил палец и собрал несколько крошек со стола.

— Ты ешь, как цыпленок, — сказала она.

— О, мама, я птенец высокого полета.

Его ясные глаза, его быстрая улыбка были очаровательны. «О Боже, — молилась она, — сохрани моего милого. Сохрани его здоровым. Забери у меня все, что угодно, но оставь мне моего драгоценного мальчика».

— У меня для тебя хорошие новости. Ты получишь Орден Подвязки.

Его глаза засияли от удовольствия.

— Подвязку. Но я давно ее хотел, и знаете, мама, Гарри Скаллу приснилось, что он видел меня в ней. Прошу, Льюис, приведи ко мне Гарри немедленно. Я должен сказать Гарри.

***

Глостер вернулся в Кэмпден-хаус, его глаза сияли от триумфа, на груди красовалась голубая лента. Он прошествовал перед родителями, рассказывая им о церемонии.

— С королем было одиннадцать рыцарей, — сказал он. — Вильгельм посвятил меня в рыцари государственным мечом, а затем сам надел на меня ленту, и это, папа… ты слушаешь, мама?

— Каждое слово, мой дорогой.

— Так вот, это самое необычное, потому что обычно это делает один из рыцарей, но Вильгельм захотел сделать это для меня. Это был особый случай. Я его любимчик.

— Ну, ты ведь наследник престола.

— Да, но быть любимчиком короля — это очень необычно, мама.

Анна обменялась взглядами с мужем. «Разве можно не сделать его любимчиком?» — спрашивала она взглядом.

— Теперь можно мне пойти к моим воинам? Им всем не терпится увидеть меня с Подвязкой. Я всегда буду ее носить… до дня своей смерти.

— Не будем говорить об этом, — резко сказала Анна, и Георг ободряюще положил руку ей на плечо.

Они молчали, прислушиваясь к голосу Глостера, выкрикивавшего приказы своим солдатам.

Было чудесно видеть мальчика с орденской лентой, но одно лишь упоминание о его смерти могло погрузить их обоих в глубочайшую меланхолию.

***

К принцессе Анне пришел посетитель. Это был Джон Шеффилд, граф Малгрейв. Анна не могла видеть его, не вспоминая о своей юношеской любви, когда они с Джоном Шеффилдом собирались пожениться. Она все еще помнила стихи, которые он ей писал. Его отослали прочь из-за нее, а ей отдали ее дорогого Георга, который был лучшим из мужей; но это не означало, что в ее сердце не осталось для Шеффилда теплого уголка.

Он был красив, был превосходным поэтом, и она считала, что в душе он якобит, ибо оставался верен Якову дольше, чем большинство.

— Милорд, — сказала она, — я рада вас видеть.

Он поцеловал ее руку с затаенной нежностью. Он был женат, и она была замужем, но воспоминания жили.

— Я пришел поздравить вас с честью, оказанной герцогу.

— Это очень любезно с вашей стороны.

— Я подумал, вам будет приятно услышать рассказ очевидца. Я никогда не видел ничего подобного. Можно было подумать, что это взрослый мужчина. Такое достоинство! Такая грация!

— Он самый необыкновенный мальчик.

— Чего и следовало ожидать.

Их взгляды встретились. «Он мог бы быть нашим», — думал он. «А если бы и был, — гадала она, — был бы он сильнее?» Она сравнила Джона с Георгом. Бедный Георг, такой тучный и безвольный; и Джон, высокий, красивый, человек, который оставит свой след в мире благодаря своим литературным достижениям и парламентской карьере.

— Милорд, — сказала она, — я бы хотела, чтобы вы присматривали за герцогом. Иногда мне кажется, что его образование не в лучших руках. Его ум так пытлив, он подхватывает такие странные обрывки сведений. И нам так трудно заставить его есть питательную пищу. Его слуги кормят его… чтобы завлечь. Это меня беспокоит.

— Если Ваше Высочество желает, чтобы я присматривал за мальчиком…

— Именно этого я и желаю. Я могу доверять вам, как немногим. Сделаете ли вы это?

— От всего сердца.

Она сидела и улыбалась своим мыслям, когда он ушел. Было приятно мечтательно размышлять о том, что могло бы быть. Она могла делать это без душевной боли. У нее был ее дорогой муж, ее любимый мальчик, ее надежды на наследование престола; но романтика была сладка.

Вошла Сара и застала ее в таком состоянии.

— Как я слышала, здесь был Малгрейв.

— Да, был.

— И чего он хотел?

— Он пришел рассказать мне, как мой мальчик вел себя на церемонии. Представляете, миссис Фримен, он сказал, что ребенок вел себя как взрослый мужчина. Я не думаю, что в мире есть другой мальчик, который мог бы с ним сравниться, и это правда.

— Мой юный Джон должен стать его компаньоном. Я уверена, они будут хороши друг для друга.

— Да будет так. Джон Шеффилд, я думаю, очаровательный человек.

Сара хмыкнула.

— Кишка тонка, я бы сказала. Помните, как он сбежал при первых признаках неприятностей?

— Он не сбежал. Мой дядя отослал его в Танжер.

— Некоторые мужчины отказались бы ехать.

— Отказались бы ехать? Ослушались приказа короля?

— Некоторые нашли бы способ.

Сара не заметила ни слегка угрюмого выражения на губах Анны, ни нотки твердости в ее голосе, когда та сказала:

— Он будет курировать образование герцога.

— Что? — вскричала Сара.

Анна отвернулась, бормоча:

— О, не в официальном качестве, конечно, но признаюсь, я буду рада иметь под рукой такого превосходного человека.

«А как же Мальборо?» — подумала Сара, с трудом подавляя гнев. Если герцогу нужен опекун, то им, естественно, должен быть лорд Мальборо. Но, по крайней мере, Шеффилду должность не предложили официально.

«Мальборо должен ее получить, — решила Сара. — И я добьюсь, чтобы он ее получил».

***

Принцесса Анна готовилась к отъезду в Виндзорский замок. Вильгельм был необычайно любезен. Не удовольствовавшись тем, что устроил ее в Сент-Джеймсском дворце, он предложил ей Виндзорский замок, чтобы провести там лето с мужем и сыном.

Заметив интерес Анны к Джону Шеффилду, Сара решила, что если она ничего не может сделать для своего мужа, то пора выдвигать вперед сына, и перед отъездом в Виндзор она предложила Анне, чтобы у маленького герцога были мальчики примерно его возраста и звания для игр.

— Мой Джон немного старше его, но я уверена, ваш мальчик найдет в нем хорошего товарища.

Анна, сожалея, что Сара расстроилась из-за оказанного ею Шеффилду расположения, с готовностью согласилась, и было решено, что Джон Черчилль вместе с тремя другими мальчиками, которые все учились в Итоне, станут компаньонами герцога в Виндзоре.

Анна не могла не вспомнить мальчиков своей дорогой Фрэнсис Батерст; двое из них были подходящего возраста, и их вместе с еще одним по имени Питер Боскауэн пригласили в Виндзор.

Глостер был в восторге от перспективы поехать в Виндзор, замок, который он никогда раньше не посещал, и выразил надежду, что там будет много башен и бастионов для обороны. И каковы там укрепления? — хотел он знать.

Когда они подъехали к замку, он был явно доволен внушительными башнями и немедленно начал планировать битву, которая должна была разыграться между его новыми товарищами, поскольку его армия не сопровождала его в Виндзор.

Он исследовал замок в поисках подходящих мест для обороны и был в восторге, когда прибыли его четыре компаньона. Джон Черчилль был очаровательным мальчиком, хорошо подготовленным матерью к тому, чтобы понравиться юному герцогу; Питер Боскауэн был немного старше других и серьезнее, но Батерсты были озорными и готовыми к хорошей потехе.

Глостер немедленно созвал совещание и изложил планы кампании. Он сказал, что выбрал для сражения Зал Святого Георгия; музыкальная галерея и ведущая к ней лестница будут представлять собой замок, который нужно защищать с одной стороны и брать с другой.

Это будет новый вид игры, так как у него не будет всех его солдат для командования, но он немедленно послал в Кэмпден-хаус за своим оружием, состоявшим из шпаг, мушкетов и пик.

Он с увлечением объяснял планы битвы своим родителям, гуляя с ними по Виндзорскому парку. Анна и Георг обменялись взглядами; они оба гадали, понимают ли мальчики, что не должны быть слишком грубы с юным герцогом.

Глостер пошел вперед, и Анна сказала:

— Я должна поговорить с Льюисом. Он должен объяснить им, когда нашего мальчика не будет рядом. Как бы я хотела, чтобы он не так любил эти грубые игры.

— Ты же не хочешь, чтобы он был женоподобным, моя дорогая, — успокоил ее Георг.

— Нет, не хочу. Но как бы я хотела, чтобы он был таким же сильным и здоровым на вид, как те другие. Я почти жалею, что пригласила их сюда. Джон Черчилль такой большой и сильный.

— Он на несколько лет старше нашего мальчика.

Анна взяла руку мужа и сжала ее.

— Ты мое утешение, — сказала она.

И вдруг она разозлилась из-за жестоких пасквилей, которые писали об этом добром человеке. Последний, пришедший ей на ум, гласил, что он не совсем мертв, но вынужден тяжело дышать, чтобы его не похоронили, потому что никто не видит в нем других признаков жизни. «Он не глуп, как они намекают, — сердито подумала Анна. — Он просто добрый и отзывчивый, миролюбивый человек».

Она ахнула от ужаса, увидев, как ее драгоценный сын катится кубарем по траве; он скатился с вершины довольно крутого склона, и на его лице была земля, а на одежде — пятна от травы.

— Мой дорогой… — вскричала она.

Георг подбежал к ребенку так быстро, как только позволяло ему его грузное тело, но прежде чем он успел до него добраться, Глостер уже был на ногах.

Он стоял, расставив ноги, и благосклонно улыбался родителям.

— Я должен уметь быстро спускаться с холмов, если собираюсь защищать замки, — с достоинством сказал он им.

***

Льюис отвел Питера Боскауэна в сторону и сказал ему:

— Послушай, парень, ты будешь врагом, и ты должен следить, чтобы с Его Высочеством ничего не случилось.

Питер Боскауэн кивнул.

— Лучше проиграй. Приказ его матери — чтобы ему ни в коем случае не причинили вреда. Кого ты возьмешь на свою сторону?

— Я возьму юного Питера Батерста.

Льюис кивнул.

— Я буду рядом, чтобы помочь, но будьте осторожны. Он парень горячий, но слаб.

— Голова у него великовата, по-моему, — заметил Питер Боскауэн.

— Он боец. Никогда не скажет, если ему больно. Думает, генералы должны забывать о таких вещах. Но, как я сказал, будьте осторожны.

Питер Боскауэн защищал галерею и лестницу осмотрительно, постоянно уступая в схватке с Глостером. Но Питер Батерст не мог сдержаться; он слишком разгорячился и решил удержать галерею любой ценой. Он сдернул ножны со своей шпаги и, когда Глостер начал подниматься по ступеням, нанес ему удар по шее, отчего потекла кровь.

Льюис в ужасе увидел, что произошло, и крикнул:

— Перемирие! Перемирие для раненых!

Глостер с изумлением посмотрел на него.

— Каких раненых?

— Вы, генерал, ранены в шею.

— Из-за какой-то царапины я не отступлю! — крикнул Глостер и ринулся вверх по лестнице, сбив с ног юного Батерста.

К тому времени, как крепость была взята, Льюис уже был рядом с доктором. Рана оказалась чуть серьезнее, чем Глостер готов был признать до окончания битвы.

Когда его мать увидела повязку на его шее, она встревожилась.

Защитить его было невозможно, сказала она Георгу, ибо он был самым храбрым мальчиком на свете.

— Моя дорогая, — успокоил ее Георг, — должны быть и другие дети. Если бы у тебя был еще один сын… два других сына… ты бы не так сильно за него переживала.

— Возможно, в следующий раз нам повезет больше.

В следующий раз! С самого замужества она почти все время была беременна — и к чему это привело? К сплошным разочарованиям — и одному-единственному мальчику, который, будучи самым драгоценным в ее жизни, был в то же время источником постоянной тревоги.

***

Лето прошло, и Анна со своей семьей вернулась в Сент-Джеймс. Произошли два события, вызвавшие смятение не только при дворе Анны, но и по всей стране.

Первым было дело сэра Джона Фенвика, известного якобита, который оскорбил королеву Марию, не сняв шляпы, когда та проезжала верхом по парку. Фенвика подозревали в причастности к Заговору с целью убийства вместе с сэром Джорджем Барклаем и Робертом Чарноком. План состоял в том, чтобы с сорока людьми устроить засаду в переулке между Брентфордом и Тернем-Грин и, когда Вильгельм будет проезжать в своей карете, запряженной шестеркой, по пути из Ричмонда в Лондон, напасть на него и убить. Заговор был раскрыт до того, как его успели осуществить; Барклай бежал во Францию, а Чарнок был схвачен, признан виновным в государственной измене и повешен, выпотрошен и четвертован в Тайберне. Имя Фенвика упоминалось в бумагах, захваченных у Чарнока, и он был назван генералом армии, которую должны были собрать после убийства Вильгельма, чтобы вернуть на трон Якова II. Фенвик, прознав об опасности, немедленно скрылся и попытался покинуть страну. Эти попытки провалились, он был схвачен и заключен в Тауэр, пока шло расследование. Понимая, что его в конечном итоге признают виновным, он обвинил в причастности к заговору некоторых ведущих вигов. Среди них был и Мальборо.

Сара была в панике. Едва она привела своего сына ко двору и надеялась, что ее мужа объявят опекуном герцога Глостерского, как возникла эта новая угроза.

До сих пор Вильгельм не оказал Мальборо никаких почестей, и хотя ему было позволено являться ко двору, он оставался в тени, как и прежде. Это могло нанести новый удар по ее надеждам, а поскольку она знала, что ее муж вел переписку с «королем за морем», она ужасно боялась дальнейших разоблачений.

Вильгельм, однако, прекрасно знал о якобитских наклонностях Мальборо. Но он также знал, что Мальборо будет работать на победившую сторону, а в данный момент на этой стороне был Вильгельм. Он подумывал, не дать ли Мальборо должность, ибо был уверен, что надежда на продвижение — лучший способ обеспечить его верность.

Вильгельм проигнорировал обвинения Фенвика; того признали виновным и обезглавили на Тауэр-Хилл. Его имущество было конфисковано, и Вильгельм вступил во владение им. Одним из этих имуществ, как вспомнят позже, был особенно резвый конь по кличке Соррель, который стал одним из любимых скакунов Вильгельма.

Король вернулся во Фландрию, и благодаря его успехам там был подписан Рейсвейкский мирный договор, что вызвало великое ликование у уставшего от войны народа.

Но событием, несколько ошеломившим многих, стал слух, что Вильгельм подумывает привезти домой невесту.

***

Вильгельм вернулся в Англию без невесты. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять, что в подобном слухе вряд ли могла быть хоть доля правды. Он выглядел старым и сморщенным; его астма заметно усилилась, кашель стал мучительным, а его ближайшие слуги знали, что он часто харкает кровью; он страдал от геморроя, а в последние месяцы начал чувствовать боли в ногах, которые стали пугающе отекать. Он был раздражительнее, чем когда-либо, и щедрее на удары тростью; многие из его окружения с надеждой шептались, что он долго не протянет.

Возродились старые якобитские песни, и Вильгельм часто слышал, как их насвистывают, хотя никто не смел петь слова в его присутствии. Самой популярной в тот момент была песня, пришедшая из Шотландии, откуда и происходило большинство из них, и называлась она «Вилли-виг».

Он нас наших прав лишил,

И законов он нас лишил,

И короля у нас отнял.

Ох, вот что горше всего.

Народная любовь все больше и больше обращалась к Анне, и во многом это было заслугой юного Глостера. Толпы собирались, чтобы посмотреть, как он муштрует своих солдат в парках; они аплодировали и кричали: «Боже, благослови принца!». Они с нетерпением ждали дня, когда он станет их королем; они устали от голландца Вильгельма; он же с удовольствием сказал бы им, что и сам от них устал.

Элизабет Вильерс теперь была графиней Оркнейской и, казалось, была довольна своим замужеством. Он встречался с ней в Лоо, но это уже не были те отношения, которыми он наслаждался столько лет. Он был измучен и очень болен; и все же вера в собственное предназначение по-прежнему гнала его вперед, и он знал, что никогда не откажется от своих трех королевств, пока его не настигнет смерть.

Было предначертано, что они будут его; и они стали его и останутся его, пока смерть не заберет его.

Он нанес визит Анне. Необходимо было показать народу, что они в прекрасных отношениях. Он отдал ей Сент-Джеймс в качестве резиденции, позволил ей проводить лето в Виндзоре. Сам он довольствовался Кенсингтонским дворцом и, более всего, Хэмптон-кортом. Он не мог долго дышать сырым воздухом Уайтхолла.

Он проинспектировал войска Глостера, и никогда еще народ не приветствовал его так преданно, как в обществе его племянника.

Мальчик выглядел здоровым; возможно, он перерастет свою хрупкость, и вода в его голове рассосется; если так, из него выйдет прекрасный король, тот, кому Вильгельм с радостью оставит свое наследие.

Он любезно беседовал с Анной, сдерживая раздражение, которое она всегда в нем вызывала.

— Мой мальчик уже не ребенок, — говорила она. — Ему нужен опекун, и я не знаю никого, кто справился бы с этой должностью так же умело, как милорд Мальборо.

— Мальборо, — задумчиво повторил Вильгельм и подумал о деле Фенвика и о том, что для праздных рук всегда найдется дурное дело. Лучше пусть Мальборо будет занят при дворе, всем довольный, чем прозябает в полуизгнании, плетя заговоры. Мальборо был слишком умен, чтобы терпеть неудачи постоянно.

— Я думаю, это хороший выбор, — сказал он.

Пухлые щеки Анны задрожали от удовольствия.

— Я рада получить милостивое согласие Вашего Величества на это назначение, — ответила она.

Она едва могла дождаться его ухода; ей не терпелось позвать свою дорогую миссис Фримен, чтобы сказать ей, что их желание наконец-то исполнилось.

Чтобы досадить ей, Вильгельм задержался дольше, чем намеревался, и когда он поднялся, то едва мог идти. Нужно было что-то делать с этой новой хворью в ногах.

Рядом был Кеппел. Милый Кеппел! Красивый, румяный, внимательный — скорее всего, из корысти, но в старости и усталости благодарен и за купленное внимание.

О, где те добрые дни, когда он чувствовал себя богом среди смертных, когда преданность Бентинка и обожание Марии поддерживали его в роли, которую он сам для себя избрал.

Верхом на лошади он чувствовал себя удобнее — если не считать проклятого геморроя. Он всегда лучше чувствовал себя в седле; он легонько коснулся боков коня, и они тронулись с места. Конь отзывался на малейшее прикосновение. Все его лошади знали своего хозяина и, поскольку он выказывал им больше привязанности, чем многим людям, они в меру своих сил давали ему то, чего он хотел, — уважение и преданность.

Во дворце он сказал, что немного отдохнет, и велел Кеппелу послать за доктором Рэдклиффом, который считался одним из лучших врачей в стране. Человек прямой, не скрывавший своих якобитских убеждений, он открыто заявлял, что ему нет дела до монархов-вигов. Он был лекарем короля Англии, и если тот король теперь за морем, это не значит, что другие, именующие себя королями, достойны этого звания.

Человек, подумал Вильгельм, который в иные правления оказался бы в Тауэре. И все же он был умнейшим из врачей, а когда болеешь, о политике думаешь не так уж много.

В любом случае, подумал Вильгельм, я окружен якобитами; и таков был дух времени, подогреваемый потоком писанины, часто в виде пасквилей и песен, что их приходилось терпеть.

Пришел Рэдклифф и осмотрел короля.

«Ну и развалина! — подумал он. — Сыплется на глазах. Годами харкает кровью, кашель сотрясает все тело — одно это убило бы большинство людей много лет назад. А его ноги? Лишь еще один признак упадка».

В том, как он ощупывал тело Вильгельма, сквозило презрение. Монарх-виг, узурпировавший трон у законного короля, да к тому же развалина! Но король — с такой верой в собственную судьбу, которая была той внутренней силой, что держала его на плаву.

— Здешний климат вам не подходит, — с ноткой ехидства сказал Рэдклифф. Он имел в виду: «Возвращайтесь в Голландию и оставьте Англию тем, кому она принадлежит».

Вильгельм уловил дерзость. Это слово «климат» часто звучало в его присутствии двусмысленно. Как часто ему говорили, что здешний климат ему не подходит.

— Я вынужден его терпеть, — холодно ответил Вильгельм.

— На свой страх и риск, Ваше Величество, — продолжал доктор.

Этот человек становился наглым; нечего ему думать, что репутация врача дает ему право оскорблять трон.

— А мои ноги? — коротко спросил Вильгельм.

— Я бы и за три ваших королевства не пожелал себе две ноги Вашего Величества, — отрезал доктор.

Вильгельм вскипел; будь под рукой трость, он, возможно, поддался бы искушению хлестнуть ею по этому наглому лицу.

— Можете удалиться, — холодно сказал он.

Рэдклифф поклонился.

— Я имею в виду не только мое присутствие. Вы уволены со службы при дворе.

Рэдклифф снова поклонился, улыбаясь так, словно король оказал ему какую-то честь.

Он покинул покои; несколько минут спустя Вильгельм услышал под окном свист проходившего мимо человека. Он выглянул. Это был Рэдклифф, который шел своей дорогой, насвистывая «Вилли-виг».