Королевские сестры

В ТЕАТРЕ

Сара Черчилль, думала Элизабет Вильерс, стала одной из самых влиятельных фигур при дворе, и все потому, что так очаровала принцессу Анну, что та позволила ей полностью управлять своими делами. С кем-нибудь другим, кроме Анны, Саре пришлось бы применять более тонкие методы; эту властную манеру всезнайки пришлось бы значительно умерить. Но Анна была глупой женщиной с противоестественной страстью к подруге, которая ни в чем на нее не походила. Сара не была красавицей в строгом смысле слова, но была хороша собой, с великолепными светлыми волосами и необыкновенной жизненной силой. Анна в свое время была достаточно миловидна, хоть и пресновата, но теперь так растолстела, что выглядела гораздо старше своих лет, да и постоянные беременности ей не помогли. Она тянулась к Саре как к своей полной противоположности; да и в детстве обе сестры питали большую привязанность к представительницам своего пола.

За Сарой Черчилль нужно было внимательно следить.

Методы самой Элизабет Вильерс разительно отличались от методов Сары, и все же было в них нечто общее: как Сара желала влиять на Анну, так Элизабет желала влиять на Вильгельма.

Сохранять его внимание все эти годы было выдающимся достижением; он был холодным человеком, но между ними существовала прочная связь. Они нуждались друг в друге, и быть той женщиной в жизни Вильгельма, которая могла дать ему именно то, что ему нужно, было данью ее блестящему уму.

Она гадала, каково будет ее положение при дворе, когда она сопровождала Марию, неохотно ставшую невестой, в Голландию, ибо Мария не питала к ней большой любви. Они провели вместе большую часть детства, но она никогда не входила в круг избранных подруг Марии. А потом… она увидела возможности, которые открывались рядом с Вильгельмом, и чудом преуспела.

Однако ей следовало всегда остерегаться соперниц, хотя Мария соперницей не была. Она никогда не боялась королевы, которая так поспешно во всем соглашалась с мужем, — пусть даже однажды, в отсутствие Вильгельма, она и выслала ее, Элизабет, из Голландии с письмом к своему отцу, королю, с просьбой удержать ее врага там. Элизабет с трудом удалось вернуться в Голландию, но она вернулась; и после этого всплеска независимости Мария снова стала послушной женой.

И все же ей не стоило опасаться Марии, когда она искала соперницу в борьбе за расположение Вильгельма; она прекрасно знала, где таится опасность.

Опасность исходила от Бентинка, преданного друга Вильгельма и собственного зятя Элизабет, ибо он был женат на ее сестре Анне, которая умерла незадолго до их отъезда из Голландии.

Элизабет сейчас вспомнила ту сцену у смертного одра, когда Мария пыталась примирить сестер. Как это было характерно для Марии, которой нужно было, чтобы все было гладко и благопристойно.

Анна была такой же послушной женой Бентинку, как Мария — Вильгельму, ибо в некотором роде Бентинк и Вильгельм были одного поля ягоды, хотя Бентинк обладал обаянием, которого недоставало Вильгельму. Он был более изыскан в манерах, более дипломатичен в отношениях с другими, но, возможно, он просто не мог позволить себе быть таким же резким, как Вильгельм.

«Одного поля ягоды! — подумала Элизабет. — И женщины для обоих не имеют большого значения».

Бентинк никогда не был большим другом Элизабет; он даже делал вид, что жалеет королеву, и однажды осмелился критиковать Вильгельма за его обращение с Марией. Это вызвало разлад в их страстной дружбе, который, правда, продлился недолго, но это была атака на нее, Элизабет Вильерс, любовницу короля.

Элизабет полагала, что знает, почему Бентинк предпринял эту атаку, почему он ее не любит. Это имело мало общего с сочувствием к королеве. Он просто ревновал к женщине, которая отнимала так много времени у его господина.

Элизабет должна была следить за Бентинком. Откуда ей знать, что он говорит о ней, когда они с Вильгельмом остаются наедине? Бентинк был честолюбив, но он также любил своего принца, как и Вильгельм любил его; и с тех пор, как Вильгельм стал королем Англии, он не забывал своего фаворита.

Бентинк теперь был бароном Сайренсестером, виконтом Вудстоком и графом Портлендом, первым камер-юнкером, смотрителем гардероба и членом Тайного совета, и Вильгельм редко принимал решение без него. Он был слишком важен. Осыпать почестями Элизабет было не так-то просто, ибо Вильгельм был не из тех, кто выставляет свою любовницу напоказ. Он предпочитал, чтобы считалось, что их связи не существует, а Элизабет была слишком умна, чтобы настаивать на признании. Так что пока ей досталась лишь большая часть ирландских поместий Якова, которые должны были приносить около двадцати шести тысяч фунтов в год, но из-за трудностей с получением денег выходило не более пяти тысяч.

Это было неважно. Элизабет позаботится о себе, но для этого ей нужно было не спускать глаз с Бентинка.

Она была слишком умна, чтобы пытаться критиковать Бентинка. Она удерживала свое место тем утешением, которое могла дать Вильгельму; она никогда не пыталась втягивать его в интриги ради собственной выгоды. Нет, единственный способ подорвать влияние Бентинка на короля — это найти ему соперника в королевской привязанности.

Она наблюдала за этим весьма представительным молодым человеком, Арнольдом Йостом ван Кеппелом, который, хотя и был пока лишь пажом на службе у Вильгельма, уже привлек внимание своего господина. Вильгельм едва ли не улыбался от удовольствия, глядя на это свежее юное лицо, и уже было ясно, что ему нравится иметь мальчика при себе.

Кеппел был сообразителен, и, несомненно, честолюбив. Бедный Бентинк старел и выказывал признаки усталости, ибо был так же глубоко погружен в государственные дела, как и его господин. Не то чтобы Элизабет надеялась вытеснить Бентинка из сердца Вильгельма. Это было бы невозможно; они останутся друзьями до самой смерти. Но не было причин, почему кто-то моложе, веселее и красивее не мог бы занять часть внимания короля.

При следующей встрече с королем она упомянула Кеппела.

— Очаровательный мальчик, — заметила она, — и, я думаю, очень стремящийся вам служить.

— Я заметил его, — сказал Вильгельм, и, несмотря на его попытку скрыть это, в его голосе прозвучала нежная нотка.

— И хорошего рода, и воспитания, — добавила Элизабет. — Такому юноше пристало бы занять место повыше, чем паж.

— Эта мысль приходила мне в голову, — признался Вильгельм.

— Скоро освободится место в опочивальне.

— Он его получит, — сказал Вильгельм и с нежностью улыбнулся своей любовнице, обладавшей счастливым даром угадывать его желания.

Вскоре после этого Арнольд Йост ван Кеппел стал камер-юнкером и смотрителем гардероба.

***

В начале того лета город полнился слухами. В Ирландии армия Вильгельма сражалась с армией Якова. Постоянно сообщалось, что Яков умер, что он высадился в Англии, что он разбит, что он разгромил войска короля.

Часто втайне пили за «Короля за морем», раздавались зловещие «выжимания апельсина».

Вильгельм устроил свою штаб-квартиру в Хэмптон-корте; он полагал, что ему скоро придется отправиться в Ирландию, и уже был бы там, если бы министры не умоляли его остаться.

Мария жаждала хоть немного веселья, и хотя в Хэмптон-корте это было невозможно, когда Вильгельму приходилось приезжать в Лондон и останавливаться в Сент-Джеймсском дворце, она сопровождала его и в этих случаях пыталась устраивать там подобие двора.

Вильгельм отворачивался от подобных суетных забав, но понимал, что в них нет ничего дурного. Он был так непопулярен во многом из-за своих грубых и нелюдимых манер; народ, который жаловался на расточительность двора, но в то же время хотел двора расточительного, говорил, что он — зануда, и что с королем Вильгельмом, что без короля — все едино. Но всякий раз, когда появлялась королева, толпа ликовала, ибо она явно любила веселье. Ее воспитали правильно: смеяться, танцевать и радоваться жизни.

Мария объявила, что во время одного из своих пребываний в Сент-Джеймсском дворце она посмотрит пьесу в театре.

Пьесу следовало выбирать очень тщательно, ибо многие из них были историческими, и в них не должно было быть намеков, которые могли бы относиться к нынешней щекотливой ситуации. Одной из тех, что были под строжайшим запретом, был, конечно, «Король Лир». Эту пьесу никогда не поставят в правление Вильгельма и Марии.

Мария взволнованно обсуждала этот вопрос со своими придворными дамами. Графиня Дерби, ее первая дама и смотрительница гардероба, упомянула пьесу, которая была запрещена при Якове.

— Одна из пьес мистера Драйдена, — сказала она. — Полагаю, весьма занимательная.

— А почему ее запретили? — спросила миссис Мордаунт, еще одна из фрейлин королевы.

— Считалось, что она содержит пренебрежительные намеки на католиков, насколько я помню, — ответила графиня.

— В таком случае, — сказала Мария, — она может подойти. Я всегда восхищалась творчеством мистера Драйдена. Как она называется?

— «Испанский монах», кажется, Ваше Величество. Мне навести справки?

— Прошу вас, — сказала королева. — Мне не терпится ее увидеть. Я всегда любила театр. Помню, во времена моего дяди, как он постоянно бывал в театре.

Все они с некоторой тоской вспомнили золотые дни веселого монарха. Теперь все было иначе. Так много людей сравнивали Вильгельма с Оливером Кромвелем, и, будь его воля, они были уверены, пуританство бы вернулось.

Но королева была другой; все надежды возлагались на королеву.

***

В жизни Марии была сотня мелких неприятностей. Анна, которая держалась отчужденно и редко с ней говорила; Сара Черчилль, дерзкая настолько, насколько осмеливалась; Элизабет Вильерс, хитрая и скрытная, но тем не менее удерживавшая в своих руках сердце Вильгельма, и, словно этого было мало, еще и Кэтрин Седли.

Мария всегда не любила эту женщину — не красавицу, но, подобно своему отцу, повесе и поэту, любимцу дяди Карла, полную дикой радости жизни и желания поступать так, чтобы привлекать к себе внимание.

Она была одной из самых успешных любовниц Якова, и, хотя он несколько раз пытался от нее избавиться, ему это так и не удалось. Он сделал ее графиней Дорчестер и подарил прекрасный особняк в городе, который она теперь занимала, и она часто бывала при дворе, что Мария считала оскорблением для себя. Такие люди должны иметь порядочность держаться подальше. Говорили даже, что она работает на якобитов, чтобы вернуть Якова, и ей все равно, кто об этом знает.

Она была остроумна и принимала у себя в модном доме большие компании. Там она говорила о своем любовнике с нежностью и пренебрежением и пила за здоровье короля за морем.

Она была почти уродлива и знала это. «Одно из его покаяний», — называла она себя. «Он, кажется, выбирал нас за наше уродство, — добавляла она. — Ну что ж, мы ему такими нравились. А что до ума, то если у кого из нас он и был, у него не хватило ума его разглядеть — так что не за это он нас выбирал».

Эти замечания доносили до Марии. Ее чувство приличия было оскорблено тем, что бывшая любовница ее отца так открыто говорит об их отношениях.

— Графиня Дорчестер, подумать только! — возмущалась Мария. — Если она явится ко двору, я буду обращаться с ней не иначе как с дочерью ее отца.

Когда об этом доложили Кэтрин Седли, та рассмеялась и сказала: «Тогда я буду обращаться с королевой как с дочерью ее матери». Оскорбление, ибо мать Марии, Анна Хайд, была не такого высокого рода, как отец Кэтрин.

Это были мелкие неприятности, с которыми приходилось мириться; совета Вильгельма о том, как с ними поступать, спросить было нельзя, ибо он не позволял втягивать себя в подобные пустяки, и Марии приходилось разбираться самой.

В этот вечер она с радостью готовилась отправиться в Королевский театр на «Испанского монаха» Драйдена. Когда ее несут в паланкине в театр, когда она сидит в королевской ложе и принимает восторги народа, она чувствует себя довольной, более похожей на королеву; и, возможно, со временем она уговорит Вильгельма ходить в театр, больше общаться с народом. Тогда, быть может, ей удастся показать им, какой он благородный герой, а ему — понять, как необходимо порой сходить с пьедестала и быть народным героем.

Анна тоже будет там, на последнем сроке беременности. Ребенок должен вот-вот родиться! И, к несчастью, с ней будет эта гнусная Черчилль. Что ж, это, безусловно, было королевское событие, ибо весь модный Лондон собрался посмотреть пьесу, и все было как в старые добрые времена. Мария, сверкающая драгоценностями, высокая, величавая и по-королевски внушительно-полная. Народ приветствовал ее, и она отвечала улыбкой. Ей приходилось быть вдвойне обаятельной, чтобы скрасить угрюмость Вильгельма. Но Вильгельма сегодня здесь не было, и она должна была дать им понять, что он занят серьезными государственными делами, планирует, как выиграть войну в Ирландии. О нет, неудачная тема! Он усердно трудится на благо всех, чтобы принести им мир и процветание.

Темноволосая худая женщина сделала перед ней реверанс, и Мария уже собиралась улыбнуться, как узнала Кэтрин Седли; тогда она отвернулась и посмотрела в другую сторону.

Злобное лицо Кэтрин исказилось в усмешке.

— Ваше Величество холодны ко мне, — сказала она очень громко. — Мне тяжело это переносить. Ибо хоть я и нарушила с вашим отцом одну заповедь, вы нарушили другую.

Когда Кэтрин прошла дальше, Мария побледнела от гнева, смешанного с тревогой. Как смеет эта женщина! Да еще в общественном месте! Это замечание будет повторяться по всему двору, по всему городу, а может, и по всей стране.

Это была правда… жестокая правда. Кэтрин Седли совершила прелюбодеяние — но по воле ее отца.

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».

Неужели нет спасения… даже в театре?

Она повернулась к графине Дерби.

— Идемте, — раздраженно сказала она. — Чего мы ждем?

Мария заняла свое место в королевской ложе, и, хотя она милостиво улыбалась публике, все время она думала о словах Кэтрин Седли; и вместо сцены и актеров она видела, как Яков входит в детскую, подхватывает ее, сажает на колени; она слышала шепот: «Герцог души не чает в своих дочерях, а его любимица — леди Мария». Она представила его смятение, когда он узнал, что она заодно с его врагами, в самом центре заговора, что лишил его трона и родины.

Что там говорили актеры?

— Как так! Что значит это действо?

— То процессия. Королева идет в великий собор! Молиться за наш успех в войне против мавров.

— Прекрасно! Она узурпирует трон, держит старого короля в темнице и в то же время молится о благословении. О, как же дружны религия и плутовство!

Все смотрели на королевскую ложу, а не на сцену. Она с ужасом ощутила на себе злорадный взгляд Кэтрин Седли и почувствовала, как щеки заливает горячий румянец. Королева Англии в своей ложе, не в силах скрыть смущения, своей вины, от глаз театральной публики! Завтра это станет главной темой для разговоров во всем городе.

Она поспешно прикрылась веером. По залу пронесся тихий ропот. Не был ли это сдержанный смешок?

Какой же дурой она была, не прочитав эту пьесу, прежде чем идти на нее. Теперь уже ничего не поделаешь; нужно было досидеть до конца и молиться, чтобы больше не было подобных намеков. На сцену вышла миссис Беттертон. Дорогая миссис Беттертон, которая в юности учила ее и Анну сценической речи. Она мысленно вернулась в детские комнаты в Ричмонде. Там был Джемми, чтобы показать им, как танцевать в балете «Калиста», написанном специально для ее дебюта. Красавец Джемми, который хотел стать королем и поплатился за это головой… по приказу ее отца.

Неужели эта пьеса никогда не кончится? Публику куда больше занимала драма в королевской ложе, чем на сцене. Ее фрейлины были встревожены; они напряженно вслушивались, ожидая еще одного намека, который мог бы усилить напряжение в зале.

И он прозвучал:

— Могу ли я радоваться, видя, как убит мой господин, как трон его захвачен, а на троне — прялка?

В зале воцарилась тишина. Совсем недавно ходили слухи, что Яков убит в Ирландии. Мария повернулась к графине Дерби.

— Ваше Величество немного озябли?

— Мой плащ.

Ей накинули его на плечи. Публика наблюдала; Кэтрин Седли улыбалась: королева была не в своей тарелке и не могла этого скрыть.

— Какой у этой королевы титул, кроме беззаконной силы? — донеслось со сцены.

Теперь она знала, что чувствовали виновные король и королева в «Гамлете», глядя на пьесу, поставленную для их вразумления. Она дрожала, напряженно ожидая конца, и ей казалось, что до него пройдут часы.

Когда все закончилось, она с облегчением поднялась. Публика молчала. Никто не кричал ей приветствий. С наименьшей суетой она покинула театр.

***

На следующий день все только и говорили, что о визите королевы на «Испанского монаха», и театр предвкушал хороший сбор. Зал будет полон, и когда прозвучат хлесткие реплики, раздадутся либо крики одобрения, либо свист, в зависимости от того, чью сторону занимает публика. Скучный король и двор, которого чаще всего и вовсе не было, не нравились народу, ожидавшему от своих монархов зрелищ; поэтому небольшая битва в театре стала бы развлечением.

Мария, понимая, что происходит, приказала снять «Испанского монаха» и поставить новую пьесу, на которой она будет присутствовать.

Те, кто надеялся на забаву, были разочарованы, но все равно толпой повалили в театр на новую пьесу, и когда приехала королева, было забавно вслушиваться и надеяться на новые намеки, которые могли бы смутить ее, хотя было ясно, что текст пьесы на этот раз тщательно изучат.

Поразительно, как трудно было найти пьесу, в которой не было бы намеков, применимых к нынешней ситуации. Но наконец что-то нашлось, и королева объявила о своем намерении посетить представление.

Ее как раз облачали для выхода, когда в покои вошел Вильгельм. Одного его вида было достаточно, чтобы ее фрейлины разбежались, так что ему не пришлось приказывать им удалиться.

— Я так понимаю, — сказал он, — вы собираетесь в театр.

— Да, Вильгельм.

— Я только что узнал, что произошло на «Испанском монахе».

— Я не говорила вам раньше, Вильгельм, не желая беспокоить вас по такому пустяковому поводу.

— Я не считаю это пустяком.

— Это было, безусловно, очень неприятно.

— И поэтому вы намерены пойти снова и, возможно, подвергнуть корону новому унижению?

— Я сочла, что лучше всего не показывать, будто я боюсь ходить в театр из страха услышать что-то неприятное.

— Я не считаю, что вы вели себя достойно королевы. Прятаться за веером, выставляя на всеобщее обозрение свое смущение.

Глаза Марии наполнились слезами.

— Я… я не могла с собой совладать.

— А теперь вы намерены снова стать посмешищем, если им заблагорассудится сделать вас таковой!

— Я думаю, мне следует пойти в театр, чтобы показать им, что я не боюсь.

— Вы не пойдете в театр.

— Но, Вильгельм…

Он изумленно посмотрел на нее. Неужели она ослушается? Он испугался; всегда одно и то же. Покорность, которая казалась вечной, а затем — внезапная искра бунта, которой он должен был всегда опасаться, ибо ему приходилось помнить, что она — королева, и он правит через нее; и случись между ними разлад — чего, разумеется, никогда не будет, — народ этой страны встанет на ее сторону, на сторону той, кого они считают своей законной королевой.

Страх заставил его лицо окаменеть.

— Повторяю, — холодно произнес он, — вы не пойдете в театр. Я запрещаю.

— Вильгельм, я сказала, что пойду. Меня ждут. Я готова.

— Долг жены — повиноваться мужу. Вы это знаете.

— Да, Вильгельм, но…

— Тогда прошу вас помнить об этом.

Бунт зрел. Он приближался. Она верила, что поступит правильно, если пойдет в театр. Она была англичанкой; она выросла среди этих людей и понимала их так, как он не мог.

Ее унизили в театре, и она не могла отказаться идти снова, потому что они подумают, что она боится.

Она уже собиралась все объяснить, но он отвернулся. Она смотрела, как он выходит из комнаты — маленький человечек, слегка горбатый, хрипящий при ходьбе, — но человек, как она знала, гениальный, великий вождь, величайший из ныне живущих героев.

***

«Что она сделает?» — думал Вильгельм. Ему хотелось побыть одному, подумать. От этого зависело очень многое. Он верил, что, ослушавшись его однажды, она будет ослушиваться и впредь. Народ любил ее, а его ненавидел. Они не хотели его. Лишь министры, знавшие его как проницательного правителя, имевшие некоторое представление о его гении, видевшие, что он сделал для Голландии, верили, что он необходим им в это трудное время. Позже, когда дела в стране улягутся, он отправится в Ирландию и разберется с тамошними бедами. Для этого он им был нужен. Им нужен был деятельный король, который мог бы вести их в бой, который планировал бы за столом Совета. И им нужна была декоративная королева, которая могла бы выглядеть царственно и величаво и ходить в народе как символ.

Но в конечном счете решал народ — толпа, которая хотела смеяться и кричать, любить или ненавидеть. Они хотели Марию, а не Вильгельма.

Неужели она не знала — или знала? — какой властью обладает над ним?

Речь шла о большем, чем просто визит в театр.

***

Что делать? Мария была в растерянности. В театре ее будут ждать. Переполненный зал пришел туда, чтобы смотреть скорее на королевскую ложу, чем на сцену. Они будут пытаться найти скрытый смысл в любой двусмысленной фразе; и она хотела быть там, спокойная и царственная; она должна была показать им, что не боится. Ее отец был свергнут, это правда, но они забыли, что сами помогли его свергнуть. Разве не ополчились они умом и сердцем против папизма? Она была лишь символом; ее и Вильгельма призвали. Они пришли не по своей воле — или, по крайней мере, не она.

Ее фрейлины вернулись в покои; они, конечно, уже знали, что произошло, ибо всегда найдется тот, кто подслушивает у дверей и доносит.

«Он — хозяин, — скажут они. — Она должна делать, как он велит».

— Ваше Величество, не пора ли нам выезжать? — спросила графиня Дерби.

Мария помедлила, а затем сказала:

— У меня сегодня нет настроения для театра.

Она знала, что за ее спиной они переглядываются. «Не смеет, — скажут они, — потому что он запретил».

Но она была королевой, и ей хотелось внести в свою жизнь хоть немного веселья. Искра бунта вспыхнула.

— Я слышала, — сказала она, — что некая миссис Уайз предсказала возвращение моего отца. Мне пришло в голову пойти к ней и попросить погадать.

Все были поражены. Королева — и к гадалке! Она рассмеялась, и глаза ее заблестели при мысли о предстоящем приключении. Она не ослушается Вильгельма и не пойдет в театр, но в то же время совершит нечто куда более дерзкое.

В покоях воцарилось оживление: придворная жизнь казалась ее дамам скучной, и они были готовы пуститься в авантюру.

Ей вспомнились детские годы, когда ее дядя Карл инкогнито предавался множеству приключений, обычно связанных с женщинами; но как же народ любил эти его похождения! Король и королева должны бывать среди людей — именно этого народ и хотел. Нельзя же ожидать, что каждый монарх будет холодным, отстраненным героем, думающим лишь о благе своей страны… за исключением, конечно, тех моментов, когда он наслаждается обществом своей любовницы или своего обожаемого Бентинка. Эти мысли Мария старалась гнать, но они таились в глубине ее души, как и знание того, что она — королева, первая наследница, что именно благодаря ей их приняли как короля и королеву Англии. А раз так, то если ей хочется, чтобы ей погадали, почему бы и нет?

***

Когда королевская процессия прибыла к дому миссис Уайз на берегу реки, та с некоторой неохотой пригласила их войти. Королева в роскошном платье, которое она собиралась надеть в театр, в сопровождении почти столь же пышно одетых дам, выглядела нелепо в маленькой комнатке.

Миссис Уайз, казалось, полагавшая, что ее мудрость ставит ее на один уровень с королевскими особами, сделала небрежный реверанс и грубовато сказала, что не понимает цели визита Ее Величества.

— Но, миссис Уайз, я слышала о ваших пророчествах. Я хочу новостей о моем отце. Я хочу знать, правда ли, что он убит. Я хочу знать, вернется ли он. Я хочу знать, что ждет меня в будущем.

— Я не стану читать по руке Вашего Величества, — сказала женщина, — ибо ничего хорошего вам не скажу.

— Откуда вы можете это знать, пока не погадаете?

— Король был изгнан с трона. Я не вижу ничего хорошего для тех, кто его изгнал.

Леди Дерби прошептала:

— Она известная якобитка, Ваше Величество.

— И мне все равно, кто об этом знает, — добавила миссис Уайз.

— Тогда предскажите будущее Ее Величества. Это все, о чем она вас просит, — предложила одна из дам.

Но миссис Уайз отказалась.

Мария, восхищенная явной преданностью женщины ее отцу, легко рассмеялась и сказала:

— Похоже, наш визит напрасен. Идемте, заглянем в одну из лавок диковин. Говорят, они стоят того, чтобы их посетить.

Они покинули миссис Уайз и направились в известную лавку, где продавались необычайные диковины; это была одна из многих, появившихся после Реставрации. На нижнем этаже выставлялись товары на продажу, а наверху были комнаты, где кавалеры могли развлекать дам или наоборот. Распущенность нравов, ставшая привычной частью жизни после годов пуританского правления, сделала такие лавки обыденностью, и самой известной из них была лавка миссис Грейден.

Сюда и привели Марию, и миссис Грейден с великой радостью вышла приветствовать Ее Величество. Было довольно приятно встретить такое обращение после грубости миссис Уайз, и когда миссис Грейден приказала слугам приготовить ужин и на коленях умоляла королеву отведать его, Мария согласилась.

Это был веселый маленький ужин с хорошей едой и музыкой.

Вечернее развлечение успокоило Марию, особенно потому, что, не ослушавшись Вильгельма, она все же сделала то, чего он бы не одобрил.

***

Так начался новый вид развлечений.

Визиты королевы на базары нравились народу. Им нравилось, что она бывает среди них, показывает, что, хоть и замужем за голландцем Вильгельмом, она на него не похожа.

Побывав у миссис Грейден, она должна была посетить и миссис Фергюсон, и миссис Де Ветт; она покупала ленты, головные уборы и безделушки, которые они продавали. Это было так хорошо для торговли.

Но угодить всем было невозможно. Миссис Поттер, державшая лавку в Эксетер-Чейндж, хотела знать, почему королева не заходит к ней. Будучи женщиной болтливой, она не держала свои соображения при себе.

— Почему не меня выбрали? — вопрошала она однажды, стоя в дверях своей лавки. — Чем миссис Грейден лучше меня? Разве она продает ленты тоньше? Разве в ее задних комнатах развлекается знать выше моей? Скажу вам вот что. У королевы больше причин приходить ко мне, чем к миссис Грейден, потому что заговор, приведший Вильгельма и Марию на трон и изгнавший Якова, был состряпан в моем доме.

Леди Фицхардинг, покупавшая в то время шелка для принцессы Анны, услышала эту тираду и немедленно отправилась к своей сестре Элизабет Вильерс, чтобы доложить о том, что говорят, и Элизабет поняла, что это дело следует немедленно передать ее любовнику.

***

Когда Вильгельм узнал, он пришел в ярость. Она сделала это, чтобы бросить ему вызов, конечно. Он был доволен, когда она воздержалась от посещения театра, но тогда он не знал, что она совершила глупость, посетив эти низкопробные лавки, которые были немногим лучше борделей. Она, возможно, и не видела в этом ничего дурного, выросши при одном из самых распутных дворов в Европе, с правящим королем, который не довольствовался одной — или даже двумя — любовницами, а держал их дюжину одновременно. Его голландскую душу тошнило от мысли об этих безнравственных домах; будь его воля, он бы их все упразднил. И мысль о том, что королева была настолько глупа, чтобы посещать их, приводила его в бешенство.

Было недостаточно просто пойти к ней и выразить свое недовольство. Он хотел, чтобы вся страна знала, что он осуждает существование этих мест, поэтому дождался, когда они будут обедать на публике.

— Я слышал, — сказал он, — что вы завели обыкновение обедать в заведениях с дурной репутацией.

Мария ответила:

— Я посетила дома нескольких женщин в Холле.

Он знал, что названием «Холл» обозначали как Вестминстер-холл, так и Эксетер-Чейндж, где располагалось большинство подобных базаров.

— Странный выбор, как мне кажется.

— Вы так думаете? Мы нашли эти визиты забавными.

Он сардонически посмотрел на нее.

— Было бы правильно, — сказал он, — чтобы, когда вы посещаете такие места, я сопровождал вас.

Она ненавидела злить его и знала, что он очень зол, тем более что он решил отчитать ее публично. Она, конечно, понимала почему. Он настоит на том, чтобы она никогда больше не посещала такие места, и хотел, чтобы все знали, что это его приказ и что она ему подчинится.

Она довольно угрюмо сказала:

— Прежняя королева посещала эти места.

— Умоляю вас, не берите с нее пример, — резко возразил Вильгельм.

Он редко бывал так разговорчив за едой; обычно он ел в молчании, хотя Кеппел докладывал, что, когда он бывал со своими голландскими друзьями и пил голландский джин, он часто говорил без удержу, и за столом раздавался смех.

К этому разговору прислушивались с жадностью. Он говорил об этих местах, которые, по его мнению, не должны существовать, и выражал удивление, что королева находит в них удовольствие.

Мария была готова разрыдаться, что всегда давалось ей так легко.

Она знала, что Вильгельм очень недоволен и что это конец ее попыткам развлекаться на старый веселый манер.

Она была права. Очень скоро они с Вильгельмом вернулись в Хэмптон-корт, и там от нее ожидалось, что она будет жить тихо, гулять по шесть-семь миль в день, планировать новое строительство и сады, много молиться и иногда слушать тихую музыку, играя в карты или завязывая узелки на бахроме — занятие, к которому ей пришлось прибегнуть, так как ее глаза слишком ослабли для тонкого рукоделия, которым она когда-то так наслаждалась.

Если бы не удовольствие жить рядом с мужем, Хэмптон-корт после Уайтхолла показался бы ей скучным. Новости не были ни хорошими, ни плохими, а оставались неопределенными, но, по крайней мере, в Хэмптоне Мария была защищена от критики; здесь было меньше опасности услышать одну из гнусных пасквильных песенок, к которым она с той ночи в театре стала прислушиваться.

Летом Хэмптон был восхитителен, и Вильгельм чувствовал себя здесь лучше; ему легче дышалось, и, без сомнения, он был в восторге от перспективы благоустройства дворца. Это сблизило их.

С момента приезда в Англию Мария пополнела, и врачи велели ей больше двигаться, поэтому, обильно питаясь калорийной пищей, она пыталась сбросить вес ходьбой.

Ее часто видели шагающей со своими дамами, и, поскольку некоторые из них были из Голландии, они любили носить платья на родной манер, что вызывало некоторое удивление у английских наблюдателей. Видеть Марию и ее голландских фрейлин, гуляющих по парку Хэмптона, было одним из зрелищ того времени. Мария шла довольно быстро, дамы порхали за ней, а ее любимым местом была длинная аллея вдоль дворцовых стен. Ее стали называть «Прогулкой фро».

Случалось, Вильгельм гулял с ней, обсуждая свои планы по строительству и разбивке садов; иногда он даже говорил о государственных делах. Она дорожила этими прогулками и радовалась его обществу, хотя он и замедлял ее шаг, повисая на ее руке, и они составляли нелепую пару — она, такая высокая, полная, но величавая, и он, маленький, тянущий ее за руку так, что казалось, будто она тащит его за собой, пока он с трудом хрипит, и она вечно боялась, что у него вот-вот начнется приступ астмы.

Однажды он сказал ей:

— Ваша сестра, несомненно, скоро разрешится от бремени.

— Я ожидаю этого через неделю или около того, — ответила Мария.

— В таком случае, — продолжал Вильгельм, — поскольку дитя, если выживет, может стать наследником престола, оно должно родиться под той крышей, где мы в это время находимся. Мы должны присутствовать при рождении.

— Обычно наследники рождаются в Сент-Джеймсском дворце, — начала Мария. — Возможно, нам следует отправиться туда.

Она подумала о пиршествах, которые они устроят, если ребенок выживет и окажется здоровым. Королевское рождение должно быть таким радостным событием.

Но Вильгельм нахмурился.

— Я не желаю покидать Хэмптон. Здешний воздух подходит мне больше, чем лондонский, который я нахожу весьма отвратительным.

Мария виновато потупилась, словно в загрязнении лондонского воздуха была ее вина.

— Вам следует без промедления пригласить их в Хэмптон, — приказал Вильгельм. — Ребенок должен родиться здесь.

***

К концу июня Анна и Георг прибыли в Хэмптон-корт. Анна была так огромна, что за ее безопасность начали беспокоиться. Но сама она была невозмутима. Она рожала уже столько раз, что это, казалось, становилось все меньшим испытанием, и каждый раз врожденный оптимизм убеждал ее, что родится мальчик и что на этот раз он выживет.

С ней была Сара, что не радовало королеву, но Мария была слишком добра, чтобы в такое время выказывать свое неудовольствие. Анна уютно устроилась в своих покоях и каждый день сидела и играла в карты с Сарой, леди Фицхардинг и другими своими дамами или сплетничала с ними, глядя из окон на реку, или на Марию с ее фрейлинами в голландских костюмах, или на саму Марию, похожую, по словам Сары, на галеон под всеми парусами, за который цепляется Вильгельм, словно рыбацкая лодчонка.

Анна потакала своим прихотям, обычно связанным с едой, и что бы она ни попросила, Сара ухитрялась это для нее достать. Мария навещала ее и нежно расспрашивала о здоровье, словно вся вражда между ними была забыта.

Первые недели июля прошли так приятно, и двадцать четвертого числа у Анны начались схватки. Мария вошла в покои и сказала, что останется до рождения ребенка. Пришли также Вильгельм и чиновники, но через час или около того, когда схватки участились, они удалились.

После трехчасовых родов у Анны родился ребенок.

В родильной палате царило ликование, ибо это был мальчик.

***

Мария была почти так же счастлива, как если бы ребенок был ее собственным. Она носила его по комнате, дивясь ему, пока Анна лежала в постели, безмятежно улыбаясь.

Принц Георг не мог сдержать восторга. Наконец-то сын, и сын, который, похоже, будет жить! Он все осматривал ручки и ножки младенца и бормотал: «Est-il possible? Est-il possible?».

Даже Вильгельм выразил свое одобрение.

Мария сказала мужу:

— Я думаю, его следует назвать Уильямом.

Одобрила ли Анна выбор имени? Сары в тот момент рядом не было, и она, улыбаясь, согласилась, что счастлива такому выбору.

Его должны были крестить в часовне, и король с королевой без промедления провозгласят его герцогом Глостерским.

— Я чувствую, — сказала Мария, — что он мой собственный маленький сын.

Сестры улыбнулись друг другу; казалось, все недоразумения были сметены этим ребенком, которого они обе обожали.