Королевские сестры

ПОРАЖЕНИЕ МАЛЬБОРО

Мальборо не мог приумножить свое состояние в Англии и не собирался терять времени.

Жизнь слишком коротка, объяснил он Саре.

Они взяли несколько дней отпуска, чтобы побыть вместе с семьей. Старшей, Генриетте, было уже девять лет, а четырехлетний Джон был гордостью их обоих. Был еще один мальчик — маленький Чарльз. У Сары были большие планы на своих четырех дочерей, но для сыновей она хотела весь мир.

Волнующие дни. Она жалела, что они не могли длиться дольше. Каждый из них был до последней минуты наполнен смешанными радостями семейной жизни и мечтами — практическими мечтами. Сара всегда была практична.

— Успешная кампания в Ирландии, — прошептал ей Мальборо, — и я получу командование армией.

— Не забывай, голландец Вильгельм хочет всю славу себе.

— Ему нужно править своими королевствами.

— Он предпочитает вести свои армии. Да если бы у него хватило ума послать тебя на Бойн, ирландские беды были бы уже давно позади.

Мальборо с нежностью улыбнулся ей.

Она продолжала:

— Он харкает кровью, и я не верю, что он долго протянет. Что до Марии, то она с каждым днем все толстеет и выглядит здоровой. Боже, если бы она только вернулась с ним в Голландию и оставила место для Анны.

— Ты всегда хочешь двигаться слишком быстро.

— А вы, милорд, слишком медлительны.

— Говорят, поспешишь — людей насмешишь.

— Вздор. Я постоянно двигаюсь быстро. Анна у меня в полном подчинении. Она не выносит, когда меня нет рядом. Как только Глостер немного подрастет, я приведу Джона ко двору. Он будет компаньоном Глостера, как я была компаньоном Анны. Начинать нужно как можно раньше.

Он положил свою руку на ее.

— Как я уже говорил, будь осторожна.

Она нетерпеливо отбросила его руку.

— Джон Черчилль, я знаю, что делаю. Надеюсь, вы тоже.

Они понимали друг друга. Они были близки; она была деятельной, так что естественно, что иногда ее переполняли эмоции; он верил в дипломатию; он родился с природным обаянием, не использовать которое было бы грешно. У Сары такого обаяния не было; она не терпела уловок. Она верила в то, что нужно говорить то, что думаешь, хотя не терпела, когда другие были так же откровенны с ней.

Они были убеждены, что добьются успеха.

***

Но события развивались не совсем так, как они надеялись.

Кабинет не хотел, чтобы Мальборо ехал в Ирландию, но Вильгельм хотел; поэтому король убедил Кабинет в мудрости этого шага. Но, думал Вильгельм, кто такой Мальборо? Он был хорошим солдатом, но до сих пор сделал немного. Если бы не его властная жена — отвратительная женщина, которую он, Вильгельм, лично терпеть не мог и предпочел бы изгнать со двора, — которая выпрашивала у принцессы Анны богатые подарки, где бы он был? Вокруг Мальборо было много шума, но что они сделали?

И все же Вильгельм обладал чутьем на солдат и верил, что у Мальборо есть талант. Более того, тот перешел на его сторону в самом начале революции, и такой поступок заслуживал награды.

Так Мальборо позволили отправиться в Ирландию — но не с английскими солдатами, обученными им самим, а с отрядом, состоявшим из датчан, гугенотов и голландцев. Это было первое разочарование для Мальборо. Второе заключалось в том, что его поставили под начало герцога Вюртембергского, а не назначили верховным главнокомандующим. Это был ужасный удар, от которого Сара едва не плясала от ярости. Но Мальборо проявил свою дипломатичность, был обходителен с Вюртембергом, и тот очень скоро с готовностью передал командование этому способному генералу.

Результатом стала великая победа, одержанная целиком благодаря Мальборо. Он сражался против своего свояка, герцога Тирконнелла, второго мужа сестры Сары, Фрэнсис, и был так успешен, что Тирконнелл был вынужден бежать во Францию. Его место занял герцог Бервик, сын его сестры Арабеллы. Он завоевал города Корк и Кинсейл, а затем вернулся в Англию.

Теперь он был уверен — как и Сара, — что после столь блестящей службы Вильгельм должен его вознаградить: возможно, сделать герцогом, возможно, дать какой-нибудь высокий пост при дворе.

Вильгельм принял его милостиво. Он даже поздравил его с успехом.

— Я никогда не знал никого, кто, имея за плечами столь малый опыт, был бы так годен к великим свершениям, — сказал он.

Хороший комплимент из уст Вильгельма. Но, конечно, он не думал, что Мальборо можно вознаградить словами.

Шли недели, и казалось, что именно так он и думал.

— Мы не будем терпеть такое обращение… вечно, — зловеще произнесла Сара.

***

После битвы на реке Бойн и южной кампании Мальборо Ирландия перестала быть серьезной угрозой, но французы, укрывавшие его врагов, представляли постоянную опасность для мира, и Вильгельм решил, что должен отправиться в Голландию и занять свое место командующего войсками; а Мальборо, доказавший свою ценность в Ирландии, должен поехать с ним.

— Это еще один шанс, — сказал Мальборо жене.

— Если и это не принесет плодов, — сказала она, — тогда нам придется обдумать новые планы.

Мальборо был склонен с ней согласиться.

Она рассказала ему, что принц Георг чуть не плакал из-за того, как с ним обошелся король. Анна поведала ей, как он расстроен и как несправедлив, по его мнению, его свояк.

— Он обращается с ним как с лакеем, — сказала Сара. — Конечно, мы все знаем, что он не лучше лакея, но Калибан мог бы проявить немного вежливости. В конце концов, Георг — муж принцессы Анны. Она говорит, что с ним обращаются так, будто он не лучше пажа с черной лестницы.

— Вильгельму следовало бы быть осторожнее, — согласился Мальборо. — У него не так уж много друзей. Ему следует быть более дипломатичным.

— Как вы, любовь моя?

— С Вюртембергом это сработало.

— С Вильгельмом это никогда не сработает, дорогой мой. У него нет ни вашего красивого лица, ни вашего мягкого голоса, ни вашего очарования в манерах. Вильгельм никогда не сможет быть никем иным, кроме того, кто он есть, как бы ни старался. Крючконосый — голландский выкидыш, и я не понимаю, как Элизабет Вильерс его терпит, ведь эта дурочка мало что получает за свои труды.

— А Георг? — спросил Мальборо, ибо она повысила голос, и он всегда боялся, что ее брань в адрес Вильгельма могут подслушать.

— Он не хочет ехать во Фландрию с Вильгельмом, чтобы с ним обращались как с пажом с черной лестницы. Он хочет выйти в море и собирается просить у Вильгельма на это разрешения.

— Он не даст.

— Тем лучше, — отрезала Сара. — Тогда между нашими сестрами будет большая жирная ссора. Ну, милорд, не пугайтесь. Что, если меня кто-нибудь и подслушал?

— Они могут рассказать Анне, как вы обо всех отзываетесь.

— Тьфу! — вскричала Сара. — Прекрасное семейство, все до единого. — Она громко рассмеялась и начала цитировать один из якобитских куплетов:

Есть дочка Мария, есть Вилли-плутишка,

Есть Джорди-пьянчужка и Энни-пышка.

— Ну, не тревожьтесь, милорд. Да если бы кто и донес на меня Энни-пышке, я бы все объяснила за минуту и заставила бы ее пасть на колени и просить прощения за то, что заподозрила меня.

— Никогда не бывает мудро, — предостерег он ее, — быть слишком уверенной.

Но она лишь рассмеялась в ответ и сказала, что он бережет свою смелость для битв. Ему следовало бы быть больше похожим на свою любящую жену. Смелую и предприимчивую каждую минуту своей жизни.

***

Вильгельм, собиравшийся уезжать в Голландию, пришел в покои королевы для личного разговора.

— Георгу взбрело в голову, что он хочет выйти в море, — сказал он. Он фыркнул, что должно было выражать насмешку. — Георг! — сказал он. — Скоро у нас будет еще один трибунал, как над Торрингтоном.

— О, Вильгельм, что вы ему скажете?

— Я отказываюсь обсуждать с ним этот вопрос. Вы должны помешать ему.

— Вы хотите сказать, Вильгельм, что я должна запретить Георгу выходить в море?

— На вашем месте я бы постарался устроить это более дипломатично.

— Но если он хочет ехать?

— Я сказал, что он не поедет.

— Тогда я…

— Вы используете методы убеждения. Если они не сработают, вам, конечно, придется ему запретить.

— Это будет очень трудно.

— Вы — королева, — сказал Вильгельм. — В мое отсутствие вы принимаете единоличное командование.

— Вильгельм, если бы вы могли ему объяснить.

Вильгельм не ответил. Это была щекотливая задача, он согласен, а потому более подходящая для женского умения.

На одном он должен был настоять: Георг не должен выходить в море.

***

Экспедиция отбыла в Голландию, и Мария снова стала единоличной правительницей.

Ей пришла в голову мысль, что если бы Анна убедила Георга, что хочет, чтобы он был с ней, ибо она, как обычно, была беременна, он бы отказался от идеи выйти в море. Но он уже вовсю готовился, так как, прощаясь с Вильгельмом, упомянул об этом. Вильгельм ничего не ответил, а лишь попрощался, и Георг счел это за согласие. К несчастью, она была не в лучших отношениях с Анной, поэтому не могла к ней обратиться; тогда она подумала о Саре и вызвала ее к себе.

Сара была поражена, ибо знала, что королева ее не любит и даже пыталась разрушить ее дружбу с Анной. Поэтому она была очень взволнована, когда пришло послание.

Королева была любезна.

— Прошу, садитесь, леди Мальборо. Я хочу, чтобы вы мне помогли.

— Если это в моих силах, я помогу, — сказала Сара с оттенком высокомерия.

— Я хочу, чтобы вы попросили принцессу помешать принцу выйти в море.

Сара широко раскрыла глаза.

— Мне сказать ей, что Ваше Величество не желает, чтобы он ехал?

— Я не хочу, чтобы вы упоминали меня, а чтобы убедили принцессу удержать мужа дома.

— Не упоминать принцессе, почему я это предлагаю?

— Именно об этом я и прошу.

«Вот это власть! — подумала Сара. — Королева просит ее убедить Анну. Воистину, даже ее злейшие враги признают ее влияние при дворе».

— Ваше Величество, — надменно сказала она, — я попрошу принцессу убедить мужа остаться дома.

— Благодарю вас, — сказала Мария, едва скрывая свою неприязнь.

— Но, — продолжала Сара, и голос ее торжествующе возвысился, — я не смогла бы скрыть от нее тот факт, что вы просили меня об этом.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь сделать то, о чем я прошу?

— Ваше Величество, я служу принцессе Анне. Моя честь не позволила бы мне сделать это, если бы я не могла сказать ей, что поступила так по приказу Вашего Величества.

Королева поднялась, давая понять, что аудиенция окончена.

— Можете идти, леди Мальборо.

Сара сделала быстрый реверанс.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Вы понимаете, что…

Но королева уже отвернулась.

***

Находиться в обществе этой женщины было тревожно! В ее сверкающих глазах таился яд. «Боже, если бы только был способ изгнать Сару Черчилль со двора! — подумала Мария. — Какая же я была дура, что выдала себя ей. Что она замышляет? Что она говорит Анне, когда они сидят вместе? Анна — ее рабыня, ее творение. Неужели Анна не видит, как эта женщина ее использует? Она способна на все. Чего она хочет? Видеть Анну на троне? Вот оно что, чтобы самой стать королевой по-настоящему. Она будет говорить: "Сделай то" и "Сделай это", и моя глупая сестра будет это делать».

Что за положение! При нашем дворе завелась змея, которая следит и ждет, чтобы нас уничтожить. Что она теперь предпримет? Конечно, она замышляет отнять корону у Вильгельма и у меня… как мы отняли ее у моего отца.

Правда ли, что когда совершается такой беззаконный поступок, другие замышляют его повторить?

Теперь оставалось лишь вызвать Ноттингема. Он должен был сообщить новость Георгу. Он должен был сказать ему, что никакого морского похода для него не будет, ибо это противоречит приказам короля и королевы.

***

Сара прямиком отправилась к Анне.

— Какая наглость! О, моя дорогая миссис Морли и бедный, бедный мистер Морли!

— Дорогая миссис Фримен, расскажите мне, что случилось.

Сара рассказала.

— О, какое злодейство, какая хитрость! «Леди Мальборо, я хочу, чтобы вы убедили принцессу убедить ее мужа… и ни слова о том, что вы делаете это по моей просьбе». Что вы об этом думаете!

— Они отстраняют нас от всего. Бедный Георг, он так хотел выйти в море.

— Так ему и не позволили. Калибан хочет всю славу себе.

— И подумать только, что королева пыталась заставить вас действовать против меня.

— Это всегда было бы тщетно.

— Я знаю. Я знаю.

В покои вошел Георг с растерянным лицом ребенка, которому велели прекратить любимую игру.

— Est-il possible? — пробормотал он. — Est-il possible?

***

Мальборо не представилось случая отличиться в Голландии, и по возвращении в Англию он выразил Саре свое недовольство.

— Мы не движемся вперед, — сказал он.

— Я рада, что вы это понимаете, — парировала она. — Великие имена не делаются на топтании на месте.

— Что ж, любовь моя, будем высматривать возможности, и когда они появятся, я уверен, мы сможем ими воспользоваться.

Но Сара собиралась создавать возможности, а не ждать их.

— Не странно ли, — сказала она Анне, когда они однажды сидели вместе, — что те, кто служит этому королю и королеве, не получают вознаграждения, если им случается быть англичанами.

Анна согласилась, как всегда соглашалась с Сарой.

— Бедный мистер Морли так жаждал служить своей стране, — продолжала Сара, — но нет! Ему не позволено. — Сара умолчала о том, что он не был англичанином, и быстро продолжала: — А мистер Фримен. Я уверена, миссис Морли согласится со мной, что в этой стране нет человека, который сделал бы для нее столько, сколько мистер Фримен.

— Он великий солдат, и я знаю, вы гордитесь им, а он вами, что меня радует, ибо мне приятно видеть, что тех, кого я люблю, ценят.

— Дорогая миссис Морли, что бы я делала без вашего сочувствия? Я думала, что после его заслуг мистер Фримен получит какую-нибудь награду. Он достоин Ордена Подвязки. Но мой бедный Фримен слишком скромен, чтобы думать о таких вещах. Уверяю вас, в этом он похож на Морли. Так что мы, моя дорогая миссис Морли, должны думать за них.

— Что бы они делали без нас, думающих за них! — вздохнула Анна, улыбаясь.

— Если бы я увидела Фримена с Орденом Подвязки, я, думаю, была бы самой счастливой женщиной на свете.

Сара искоса взглянула на Анну. Сработало. По полному, румяному лицу промелькнуло заговорщицкое выражение. Анна собиралась посмотреть, что она может сделать, чтобы достать Орден Подвязки для мистера Фримена.

***

— Орден Подвязки для Мальборо! — сказал Вильгельм. — Скоро они и корону попросят.

Мария содрогнулась. Именно этого она и боялась. Было так много якобитских заговоров. Никогда не знаешь, где они вспыхнут в следующий раз, а пленники на допросах рассказывали странные истории. Она была уверена, что Мальборо нельзя доверять. Они предали Якова, а люди, предавшие однажды, предадут снова. Кошмаром Марии было то, что они поднимут мятеж и свергнут Вильгельма. Это разобьет ему сердце, если случится. Он всегда казался таким безразличным к трем коронам Англии, Шотландии и Ирландии, но это было не так. Он верил, что, обладая ими, он исполняет судьбу, которую знал с самого рождения, когда повитуха увидела три круга над его головой, что сочли пророчеством о том, что однажды он унаследует три короны.

— Анна очень хочет достать Орден Подвязки для Мальборо, — сказала Мария.

Вильгельм нахмурился.

— Они делают с ней что хотят. Они ее околдовали.

— Это та женщина.

— Чем скорее Анна избавится от Сары Черчилль, тем лучше.

— Она никогда этого не сделает.

— Да, я всегда говорил, что самая глупая женщина в Англии — это ваша сестра.

— Бедная Анна!

— Не бедная в мирских благах, только в умственных способностях, — проворчал Вильгельм. — И я с таким же успехом украшу Орденом Подвязки одну из ваших собак, как и Мальборо. Так что на этом все.

***

Но это был не конец, ибо теперь Мальборо соглашался с Сарой, что под властью Вильгельма мало чего можно достичь.

Его заслуги не были вознаграждены. Вильгельм не считал нужным с ним считаться. Очень хорошо, он покажет Вильгельму.

Во-первых, он имел большое влияние в армии. У него была привлекательная внешность и большое обаяние. Он также был первоклассным солдатом и прирожденным лидером. Поэтому его слова имели вес.

Он начал указывать, как необычно, что так много высоких постов в армии занимают иностранцы. Можно было подумать, что это иностранная армия. Конечно, король был голландцем. Вот почему милости всегда доставались голландцам, а англичан обходили стороной.

Сидни Годольфин, граф Годольфин, друг семьи Мальборо, понял, что происходит. Годольфин, блестящий государственный деятель и тори, во время революции голосовал за регентство и был отнюдь не доволен, когда Вильгельм и Мария стали королем и королевой.

Он разыскал Мальборо и, когда пригласил его на прогулку в парк, Мальборо догадался, что сейчас будет сказано нечто слишком опасное, чтобы упоминать в четырех стенах.

Годольфин сказал:

— Вы недовольны тем, как ведутся дела, и я понимаю почему.

— Я солдат, — сказал Мальборо, — и мне не нравится видеть армию в руках иностранцев.

— Это неизбежно, когда у нас король-голландец.

— Что есть, то, смею заверить, приходится терпеть.

— Если только это не изменить.

Мальборо был начеку; именно этого он и ожидал.

— Я никогда не считал, что они должны были взять корону, — продолжал Годольфин. — Будь регентство, мы могли бы достичь какого-то компромисса. Якова можно было бы заставить принять определенные условия и вернуться. На самом деле, я уверен, он бы это сделал.

— Это было бы предпочтительнее нынешнего положения.

— Я так считаю.

— Увы, слишком поздно. — В этих словах был почти вопрос.

— Некоторые из друзей старого короля все еще поддерживают с ним связь.

Холодный ум Мальборо быстро взвешивал возможности. В этом деле замешаны такие люди, как Годольфин. Значит, у него были хорошие шансы на успех.

— Я часто чувствовал раскаяние, — сказал он, — из-за того, как я поступил.

— Яков был бы готов простить, если бы прощения попросили.

Они помолчали. Годольфин ждал, когда заговорит Мальборо, и когда тот заговорил, он сказал то, что от него и ожидали.

***

Политика Мальборо всегда заключалась в том, что куда бы они ни шли, принцесса Анна должна следовать за ними, ибо их судьбы были неразрывно связаны с ее.

Мальборо писал Якову, прося прощения за свою роль, намекая, что готов будет свергнуть режим, который помог установить, и уверяя Якова, что убедит его дочь Анну в том, что она была непочтительной дочерью.

Задача убеждения, конечно, легла на Сару, и Сара выполнила ее быстро. Когда у Сары был конкретный проект, она была счастлива, а это был план не по возвращению Якова, а лишь по свержению Вильгельма и Марии. Католический монарх им был не нужен, поэтому, когда голландец будет устранен, а с ним и его жена, ибо она не будет править без него, наступит очередь Анны.

Когда Сара пришла в покои своей госпожи, карты были уже разложены. Сара нетерпеливо сидела, барабаня пальцами по столу.

Она уже говорила с Анной и была уверена, что принцесса теперь готова. Она ненавидела Вильгельма, не любила Марию и была готова пожалеть, что не была лучшей дочерью. Как только она изложит свои намерения на бумаге, дело будет решено.

Карты! — с нетерпением подумала Сара. — Какое пустое занятие, когда вокруг кипит настоящая жизнь! Не то чтобы Сара не любила карточную игру. Это было ее любимое развлечение, ибо к книгам у нее никогда не хватало терпения. «Прошу, не говорите мне о книгах, — была ее излюбленная фраза. — Я знаю только мужчин и карты». Ей и в голову не приходило, что, загляни она в книги, то могла бы извлечь бесценные уроки; она могла бы увидеть себя в отношениях с другими, но Сара на это была неспособна — в этом и заключался ее главный недостаток. Она видела себя лишь великаном в мире пигмеев, и, как часто опасался Джон, это могло стать причиной ее падения.

Она играла с небрежной отрешенностью, которая не ускользнула от леди Фицхардинг, успевшей очень хорошо узнать Сару. Когда она играла так, ее мысли были заняты другим, и было ясно, что она хочет остаться наедине с принцессой Анной.

Сара крупно проиграла и, что было необычно, никого не обвинила; и очень скоро она ухитрилась остаться с Анной наедине.

В таких случаях Барбара всегда старалась быть в курсе того, что происходит между Анной и Сарой. Она была обязана этим Элизабет.

— О, эти утомительные женщины! — воскликнула Сара своим звонким голосом. — Я думала, игра никогда не кончится.

— Игра была хороша, а вы, моя дорогая миссис Фримен, играли очень плохо.

— Знаю. Мои мысли были заняты более важными делами.

— О? — сказала Анна, и глаза ее заблестели. — Объясните же.

— Есть вести от вашего отца. Он в восторге, что вы теперь с теми, кто готов выказать ему дружбу.

— Мой бедный отец. Знаете, миссис Фримен, меня преследует тот день с самой коронации. То письмо! Быть проклятой собственным отцом. И все младенцы, которых я потеряла. И мой маленький Глостер… иногда у меня сердце замирает, когда я смотрю на него. Он такой умный мальчик, такой живой, такой блестящий… о, но, дорогая миссис Фримен, такой хрупкий.

— Знаю, знаю. Если бы вы получили прощение отца, все стало бы лучше, ибо нехорошо, когда между отцом и дочерью вражда.

— Что же мне делать, миссис Фримен?

— Что ж, я полагаю, что если бы вы написали ему письмо и сказали, как вам жаль, он был бы готов и рад забыть прошлое и снова стать друзьями.

— Как бы я этого хотела.

— Мы напишем это письмо и посмотрим, что будет. Вреда от этого не будет. А теперь… перо, бумага и за работу.

Сара засуетилась по покоям, разложила письменные принадлежности и помогла Анне сесть за стол.

— Итак… что вы думаете? Что-нибудь вроде этого: «Я давно искала безопасной возможности, дабы принести вам свои искренние и смиренные заверения в дочернем долге и покорности; и умолять вас поверить, что я искренне сокрушаюсь о несчастьях, выпавших на вашу долю, и осознаю, как и подобает, собственное горе…»

— Это чудесно.

— Что ж, записывайте.

Анна повиновалась.

Сара продолжала:

— «Что же до моего участия в этом, в чем вы можете меня упрекнуть, то, если бы желания могли вернуть прошлое, я бы давно искупила свою вину…»

Сара продолжала диктовать, Анна продолжала писать, а в смежной комнате ухо Барбары Фицхардинг прильнуло к замочной скважине, чтобы не упустить ни слова.

***

Элизабет Вильерс уложила Вильгельма на свою кровать отдохнуть, ибо сказала, что, приходя к ней, он должен хоть ненадолго забывать о своих бедах.

Она улыбнулась ему сверху вниз, и он с нежностью посмотрел на нее — на лицо, которое так многие не ценили, на эту пленительную косинку в глазах, которая и полюбилась ему с самого начала, и на ясный, живой ум, который она посвятила его интересам. Ему повезло с любовницей так же, как и с друзьями-мужчинами. Он был человеком, которого любили немногие, но эти немногие дарили ему беззаветную преданность.

Жена, любовница и друг. Он мог положиться на них всех, хотя, возможно, не на жену, ибо, при всей ее кротости, ее высокое положение и власть, которой она могла бы при желании воспользоваться, означали, что он никогда не мог быть в ней полностью уверен.

— Моя сестра сообщает тревожные вести из Кокпита, — сказала она. — Анна пишет своему отцу.

Вильгельм приподнялся на локте и уставился на нее.

— Это так. Пока никаких предложений… нет. Немного раскаяния; послушную дочь преследует мысль о том, как она обидела отца, и она просит у него прощения.

Вильгельм молчал, затем сказал:

— Эта женщина Мальборо.

Элизабет кивнула.

— Она всем диктует.

— Мальборо должен быть в курсе.

— Я в этом уверена, — сказала Элизабет. — Эта женщина постоянно поносит вас, но я не думаю, что она пошла бы на такой шаг без ведома Мальборо.

— Он хороший солдат, но его честолюбие опережает его заслуги, — сказал Вильгельм. — Интересно, как далеко это зашло.

— Я думаю, Яков слишком устал для действий, а французы отказали ему в армии, необходимой для вторжения. Семья Мальборо затеяла интригу. Они не хотят возвращения Якова.

— Нет, — сказал Вильгельм, — они хотят видеть на троне Анну, чтобы Черчилли могли править страной. Анна, будучи самой глупой из женщин, этого не видит.

— Барбара уверяет, что слушать их просто тошно. Дорогая миссис Фримен и бедная глупышка миссис Морли! Анна смотрит на все это как на девичью игру, но Сара — не девочка. Она самая честолюбивая женщина при дворе, а поскольку она замужем за самым честолюбивым мужчиной, за этой парой нужно следить.

— Его можно арестовать за измену.

— Можно, — признала Элизабет, — но я уверена, вы сочтете это неразумным на данном этапе.

— На данном этапе, — согласился Вильгельм. — Однако я думаю, мы вполне можем обойтись без их услуг. Я могу выдвинуть обвинение против Мальборо. Он вел подстрекательские разговоры в армии, жалуясь, что предпочтение отдается иностранцам. Он очень любит деньги и, имея их мало, всегда ищет способы их найти. Благодаря своему положению в армии он может распоряжаться должностями. Его можно уволить за взяточничество и вымогательство.

Элизабет медленно кивнула и, наклонившись к Вильгельму, поцеловала его.

Он взял ее за запястье и сказал:

— Мне доставляет удовольствие говорить с вами об этих делах. Бывают времена, когда женский ум бывает… весьма кстати.

Элизабет была очень довольна. Соперничество между ней и Бентинком никогда не забывалось. Бентинк был предан, но его ум работал в том же направлении, что и у Вильгельма; женский взгляд был бесценен, особенно когда эта женщина была его преданной любовницей.

***

От Элизабет он направился в покои королевы. Ее фрейлины исчезли, как только он вошел. Мария подошла к нему с распростертыми объятиями, обрадованная, как всегда, когда он искал встречи с ней.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал он. — Дело срочное и касается вашей сестры.

— О, дорогой Вильгельм, я надеюсь, Анна снова не доставила вам беспокойства.

— Этого и следовало ожидать. Она — постоянное беспокойство.

— Что теперь, Вильгельм?

— Она пишет вашему отцу.

— Нет!

Он посмотрел на нее с легким презрением. Какая разница с Элизабет! Элизабет позаботилась о том, чтобы в Кокпите был шпион, который мог бы ему докладывать, а Мария, у которой было гораздо больше власти и возможностей, этого не сделала.

— На данный момент это всего лишь «пожалуйста, простите меня». Но это, конечно, лишь прелюдия. Вы, разумеется, знаете, кто за всем этим стоит.

— Неужели опять эта мерзкая женщина!

— А кто же еще?

— Я ее ненавижу. Какое высокомерие! Право же, моя сестра — дура. Как она может до такой степени забыть о своем королевском достоинстве, чтобы пресмыкаться у ног этой женщины.

Мария почувствовала укол совести. Она вдруг вспомнила смиренные письма, которые когда-то писала Фрэнсис Эпсли. Анна была не более смиренна с Сарой Черчилль. Она хорошо понимала преданность Анны Саре, ибо сама когда-то питала подобные чувства к Фрэнсис. Возможно, Фрэнсис теперь удивлялась, почему ее никогда не приглашают к королеве. Мария была полна решимости не становиться рабыней женщины, как Анна стала рабыней Сары Черчилль.

— Эти Черчилли, кажется, обладают какой-то неестественной властью над ней. Мы должны от них избавиться. Начать должны вы. Попытайтесь убедить сестру прогнать эту женщину.

— Но, Вильгельм, она никогда этого не сделает.

— Вы должны с ней поговорить. Я хочу, чтобы их не было при дворе.

— Вам достаточно лишь приказать им уехать.

Он посмотрел на нее с раздражением. Какой же она бывала тупой! Одним из самых опасных занятий семьи Мальборо в последние недели было повышение популярности Анны. Она появлялась на публике, улыбалась народу, раздавала милостыню, посещала театр, смеялась, когда смеялись люди, была одной из них.

В любом случае, из всей королевской семьи она была самой любимой; она была матерью наследника престола, и когда она появлялась с ним на публике, в совершенстве играя роль любящей матери — хотя ей и не приходилось играть эту роль, ибо она всегда была предана своим детям, — народ ей рукоплескал. Люди знали о ее ссорах с сестрой и зятем и были готовы поверить в худшее о голландце Вильгельме.

— Анна откажется. Неужели вы не видите, что на сей раз мы не можем позволить себе расстроить Анну. Она слишком популярна. Мы должны быть осторожны. Вы должны поговорить с Анной и попытаться заставить ее понять, какой вред причиняет эта женщина. Я разберусь с Мальборо, если вы разберетесь с его женой.

— Я, конечно, сделаю все, что смогу, Вильгельм, но…

— Так сделайте это… и без промедления.

***

Две сестры стояли друг против друга. Королева редко бывала в Кокпите. Она часто навещала племянника, приносила ему игрушки, а если не могла навестить, посылала узнать о его здоровье, но с его матерью она была не в лучших отношениях.

Мария с неприязнью посмотрела на сестру, которая так располнела. Сама Мария была крупной женщиной и с каждой неделей становилась все толще, но Анна опередила ее, и теперь была просто огромной.

Взгляд Марии упал на блюда со сладостями в покоях. У нее самой потекли слюнки, ибо она их очень любила, но какое же искушение — иметь их постоянно перед собой! Она предположила, что Сара Черчилль поощряет эту привычку: чем толще становилась Анна, тем ленивее она была — а следовательно, тем охотнее делала то, что ей говорили.

— Анна, — сказала она, — я хочу серьезно с тобой поговорить.

Анна проявила слабый интерес.

— В твоей свите есть одна женщина, которая, я уверена, дурно на тебя влияет. Я собираюсь посоветовать тебе подумать о том, чтобы от нее избавиться.

— Я не знаю такой женщины.

— Ты не можешь не осознавать, что Сара Черчилль пытается управлять твоей жизнью.

— Управлять моей жизнью? Как?

— Разве она не говорит тебе, что ты должна делать, и разве ты не склонна всегда это делать?

— Сара Черчилль — моя подруга… моя лучшая подруга… подруга, которой я доверяю больше всех на свете.

— Тогда мне жаль тебя.

— Я, конечно, знаю, что ты ее ненавидишь. У тебя ведь сейчас нет лучшей подруги, не так ли? Мне жаль. Ты, должно быть, забыла, как когда-то Фрэнсис Эпсли была твоей лучшей подругой. Она и сейчас моя подруга, но не такая близкая, как Сара, конечно. Я не вижу вреда в том, чтобы иметь друзей. И ты когда-то не видела. Полагаю, это Вильгельм попросил тебя сделать это.

— Я прошу тебя, потому что считаю, что без Сары Черчилль тебе будет лучше.

— Я думаю, мне должно быть позволено самой выбирать себе придворных.

— Я тебе советую.

— Я тоже могла бы тебе посоветовать.

— Не будь такой глупой, Анна. Если ты не будешь осторожна, я отниму у тебя половину твоего дохода.

— Ты не сможешь этого сделать, — возразила Анна. — Парламент проголосовал за мой доход… хотя я знаю, что вы с Вильгельмом пытались меня его лишить.

— А сколько ты позволяешь себе тратить на семью Мальборо?

— Это мое личное дело.

— Анна! Ты забываешь…

— Что ты королева? Нет. Ты мне не позволишь. Ты приходишь поговорить со мной как сестра, говоришь ты, а потом напоминаешь, что ты королева. Что ж, я — принцесса Анна, дочь нашего отца не меньше, чем ты, и наследница престола, ибо у вас с Вильгельмом нет детей — и никогда не будет. Так что я и мой маленький Глостер имеем право на некоторое уважение.

Мария прервала ее.

— Ты даешь семье Мальборо тысячу в год. Это смешно и расточительно. Почему они должны получать эти деньги? Разве им не платят за их службу… ему в армии и за его придворные обязанности… ей за ее обязанности здесь, в Кокпите? К чему эти щедрые подарки? Напомнить тебе, что твой доход должен поступать из королевской казны, и если он так велик, что ты можешь позволить себе делать щедрые подарки в тысячу в год — тем, кто их не заслуживает, — то я думаю, давно пора пересмотреть твой доход.

— Это чудовищно, — вскричала Анна, вытирая глаза. — Подумать только, что ты приходишь сюда… а я в моем нынешнем состоянии…

— Я не хочу тебя расстраивать, а лишь заставить тебя немного образумиться.

— Что, по-твоему, означает избавиться от моих лучших друзей.

— Твои друзья — это король и я.

— Я пока не видела никаких признаков вашей дружбы.

— О, ты самая неблагодарная тварь!

— Тебе ли говорить о неблагодарности?

Губы Анны сжались, ибо она вспомнила письмо, которое написала отцу. Насколько счастливее она себя чувствовала с тех пор, как написала его! Мария не просила прощения. Да и как она могла, связанная по рукам и ногам с голландцем Вильгельмом? Единственный способ для нее покаяться — это вернуться в Голландию и забрать с собой своего голландца.

Насколько приятнее было Анне: ей всего-то и нужно было, что написать покаянное письмо и продолжать жить в Кокпите, с Глостером рядом и, возможно, скоро еще одним малышом, и с дорогой Сарой, ее постоянной спутницей.

Ее постоянная спутница — вот в чем был корень проблемы.

— Сара останется со мной, — упрямо сказала она. — Никто не отнимет ее у меня.

***

Граф Мальборо, один из камер-юнкеров, прибыл в покои короля, чтобы как обычно исполнить свои обязанности.

Вильгельм, без парика, в постели, представлял собой не самое красивое зрелище, но все его слуги к этому уже привыкли.

Церемония никогда не была особенно приятной. Карл II превращал ее в очень веселое событие, с его остротами и шутками, и остроумие короля стоило того, чтобы его послушать. Церемония утреннего туалета Якова не была забавной, но была исполнена достоинства, и велись разговоры, хотя они почти всегда сводились к лошадям и женщинам. У Вильгельма все проходило в молчании и было лишь мрачным процессом одевания короля.

Обязанностью Мальборо было надеть на Вильгельма рубашку. Он сделал это как обычно, и если король смотрел на него так, будто его не существовало, в этом не было ничего необычного.

Исполнив свой долг, Мальборо уже покидал покои, когда к нему подошел лорд Ноттингем.

— Милорд Мальборо, пару слов.

Мальборо и несколько придворных остановились, чтобы послушать, ибо в тоне Ноттингема было нечто серьезное, даже зловещее.

— Король просил меня сообщить вам, что он более не нуждается в ваших услугах.

— Что!

Ноттингем кивнул.

— Все ваши должности должны быть проданы или переданы, ибо ни король, ни королева не желают видеть вас при дворе.

Мальборо был ошеломлен. Это могло означать разоблачение. Тогда почему не тюрьма? Увольнение. Изгнание. Как он мог продолжать свои замыслы, если ему запрещен доступ ко двору?

На него были устремлены любопытные взгляды. Он должен был взять себя в руки. Он расправил плечи, улыбнулся и быстро пошел своей дорогой.

***

По всему двору поползли сплетни. В чем грех Мальборо? Какой позор! Сказать ему так, при стольких свидетелях! И после его кампании в Ирландии! Да если бы Мальборо не покинул Якова тогда, Вильгельму не пришлось бы так легко.

Распространился слух, что его обвиняют во взяточничестве. Что ж, это была правда. Но если всех, кто брал взятки, выгонят со двора, там мало кто останется.

А, вот она, настоящая причина. Он сеял смуту в армии, жалуясь на привилегии, данные голландцам и отнятые у англичан.

Голландцу Вильгельму это не понравилось.

Так… вот и конец Мальборо.

***

Сара разрывалась между горем и яростью. Чтобы такое случилось с ее Джоном, с самым блестящим полководцем в армии, — немыслимо! Если она когда-либо не любила Вильгельма и Марию, то теперь она их ненавидела. Презрела! Прокляла! И она была полна решимости заставить их заплатить за это сполна.

Она немедленно отправилась к мужу.

Он обнял ее и попытался успокоить, ибо никогда не видел ее в такой ярости и возбуждении.

— Дорогая моя, успокойся, — умолял он.

— Успокоиться! Когда тебя оскорбили… эта чудовищная горилла, этот выкидыш! Как он посмел!

— Он узнал, что я пишу Якову.

— Нет!

— Я так думаю.

— Он не сказал…

— Нет, он слишком умен. Он знает, что если бы это стало известно, полстраны восстало бы за меня. Они не хотят его здесь видеть.

— И хорошо бы, если бы восстали.

— Нет, Сара. Вернуть Якова… и принца Уэльского? О чем ты думаешь?

— Этого, конечно, не следует делать.

— Нет. Помни об этом, дорогая моя, и успокойся.

— Они хотят выжить и меня тоже.

Он кивнул.

— Они не будут чувствовать себя в безопасности, пока ты в Кокпите.

— Но я остаюсь в Кокпите.

— Боюсь, они этого не позволят.

— Посмотрим. Посмотрим.

Ему не оставалось ничего другого, как удалиться в Сент-Олбанс.

— Ненадолго, — свирепо сказала Сара.

***

Она отправилась к Анне за утешением, и это был один из тех редких случаев, когда Анна видела, как Сара плачет.

— Моя дорогая, дорогая миссис Фримен, — воскликнула Анна, и слезы потекли по ее пухлым красным щекам. — Умоляю вас, не плачьте так. Вы меня огорчаете. Я не могу видеть мою гордую миссис Фримен в таком состоянии.

— Я думаю о том, что он сделал. Если бы не он, их бы здесь не было. Он мог им помешать. Он помог усмирить Ирландию, он храбро сражался за них, и вот как они его вознаграждают. Отстранен от двора! Изгнан… и все по сфабрикованным обвинениям!

— Нельзя позволить им этого сделать, — бессильно проговорила Анна.

— Они уже это сделали, и более того, они только начали. Ты знаешь, что они сделают дальше. Они нас разлучат.

Анна внезапно рассвирепела.

— Никогда! — вскричала она.

Она обняла Сару и прижалась к ней.

***

Сара тихо оставалась в Кокпите, Мальборо был в Сент-Олбансе, и прошло три недели.

Шестого февраля, в день рождения Анны, ее пригласили в Кенсингтонский дворец на празднование.

— Я буду вас сопровождать, — объявила Сара.

— Конечно, дорогая миссис Фримен.

— Они не будут меня ждать. Они подумают, что я хочу спрятаться из-за так называемого позора моего мужа. Я покажу им, что ничто из того, что он когда-либо делал, не заставляет меня стыдиться. Я им горжусь. Удивляюсь, что они не запретили мне появляться при дворе, но пока они этого не сделали.

— Они знают, что я никогда не поеду без вас, — сказала Анна.

— Дорогая миссис Морли. Мое единственное утешение в беде.

— Дорожайшая миссис Фримен, на что же друзья, как не утешать друг друга в несчастье?

Они вместе покинули Кокпит, и когда карета принцессы проезжала мимо, народ приветствовал ее, но удивление людей было очевидным, когда они увидели, что ее сопровождает Сара Черчилль; весь город знал о позоре Мальборо и считал, что это положит конец его честолюбивым планам. Поэтому было странно видеть жену Мальборо в карете принцессы.

Когда они прибыли во дворец, их встретило еще большее удивление.

«Неужели жена Мальборо сошла с ума?» — шептались придворные. «Как ее могли принять при дворе, когда ее муж в опале?»

Сара прекрасно осознавала, какой переполох она вызвала; она шла на шаг позади принцессы Анны, высоко подняв голову, с презрением во взгляде, через королевские покои, где даже сейчас еще чувствовался слабый запах свежей краски, в парадные апартаменты, так любовно спроектированные Вильгельмом и оберегаемые Марией, туда, где ждали король и королева.

Анна сделала реверанс, Сара тоже, и когда Мария увидела последнюю, она едва смогла сдержать вздох ужаса и изумления.

Мария отвела сестру в сторону и холодно заговорила с ней. Сару она проигнорировала.

Многие попытались бы затеряться в толпе, но не Сара; казалось, она выставляла напоказ свое присутствие в королевских покоях, словно говоря: «Вы можете меня не хотеть, но я здесь и здесь останусь».

***

На следующий день принцессе Анне было доставлено письмо от королевы.

Надеюсь, вы отдадите мне должное и поверите, что я с величайшей неохотой сообщаю вам сейчас, что после случившегося леди Мальборо весьма неуместно оставаться с вами, поскольку это дает ее мужу справедливый предлог бывать там, где ему не следует. Я полагала, что могла бы ожидать, что вы сами заговорите со мной об этом; и король, и я, веря в это, так долго медлили. Но, видя, что вы далеки от этого и даже привезли леди Мальборо сюда вчера вечером, мы решили более не откладывать и сказать вам, что она не должна оставаться, и у меня есть все мыслимые основания считать ваш приезд с ней самым странным поступком, какой когда-либо совершался. И никакая моя доброта к вам (которая всегда готова истолковать все ваши поступки наилучшим образом) в любое другое время не помешала бы мне указать вам на это в тот же миг, но я учла ваше положение, и это заставило меня сдержаться и не подать вида тогда… Я говорю вам прямо, что леди Мальборо не может оставаться с вами при тех обстоятельствах, в которых находится ее супруг.

Сара, которая была с Анной, когда та читала это письмо, выхватила его у принцессы и дала волю своей ярости.

— Вы видите, как они с вами обращаются! Кто бы поверил, что вы наследница этой короны, когда с вами обращаются как со служанкой!

— Сара, нас не разлучат.

— Пока вы меня не уволите, я никогда не уйду, — был ответ Сары.

— Тогда что же мне делать?

— Вы можете написать ей и сказать, что возмущены ее недоброжелательностью и не намерены расставаться с леди Мальборо.

— Что они тогда сделают?

— Что они могут сделать? Выбирать тех, кого вы желаете иметь при себе, — ваше право.

И снова под диктовку Сары Анна написала сестре, и когда письмо дошло до Марии, та прислала приказ, чтобы леди Мальборо покинула Кокпит.

— Есть только один выход, — сказала Сара, — я должна покинуть Кокпит, так что если вы не хотите, чтобы нас разлучили, вы должны поехать со мной.

— Куда же нам ехать?

— Моя дорогая миссис Морли забывает, что она наследница престола. Найдется, клянусь, кто-нибудь, готовый предоставить ей жилье. Как насчет Сайон-хауса? Там было бы удобно. Я уверена, герцогиня Сомерсет не откажет вам в приюте, если вы попросите. Может, я распоряжусь, чтобы ей доставили письмо, пока мы будем готовиться к отъезду?

— О, дорогая миссис Фримен, вы обо всем думаете!

— Тогда пишите немедленно. Кто-то должен позаботиться о миссис Морли. Помните о ее положении, а в такие времена ей всегда нездоровится. Может случиться выкидыш. Я уверена, народ поймет, насколько жестоки ваша сестра и ее голландец, раз выгоняют вас на улицу в такое время.

Итак, Анна написала письмо, а Барбара Фицхардинг немедленно отправилась к своей сестре, чтобы сообщить, что Анна собирается переехать в Сайон-хаус вместе с Сарой.

Когда Вильгельм услышал это, он послал к герцогу Сомерсету, прося его отказать в просьбе принцессы Анны.

Будучи одним из первейших вельмож Англии, Сомерсет пришел в ярость от того, что ему диктуют. Что этот голландец себе позволяет? Он должен понимать, что Англия — не Голландия. Им здесь не нужны неотёсанные чужаки. Его жене поступила просьба от родственницы, которая, к тому же, была наследницей престола, и Сомерсет намекнул, что получил просьбу короля слишком поздно, и его жена уже предложила Сайон-хаус принцессе Анне.

***

Анна вместе с Сарой и Георгом уехала в Сайон-хаус, и ответом Вильгельма было лишение их всех почестей, которыми они пользовались, включая охрану, так что, уезжая, они ехали в своей карете без сопровождения.

Народ смотрел на них: принцесса Анна, на большом сроке беременности, ее верная фрейлина рядом с ней и ее муж, держащий ее за руку, уверяющий ее в своей любви во всех их бедах.

Что голландское чудовище делает с их принцессой? — спрашивали люди. Она не была его любимицей, потому что была англичанкой, а король не жаловал англичан. Разве Мальборо не был в опале за то, что указал на это?

Анна устало улыбнулась и помахала рукой в ответ на приветствия.

— Бедная страдалица! — говорили зеваки.

***

Несколько дней спустя, когда она выехала в своей карете вместе с Сарой, экипаж остановили близ Брентфорда двое мужчин в масках.

Анна была в ужасе. С ней никогда не случалось ничего подобного.

— Что это значит? — потребовала ответа Сара.

— Это значит, леди, вы отдаете свои ценности и сохраняете жизнь… а если нет, теряете и то, и другое. Выбор за вами.

— Вы понимаете, что эта леди — принцесса Анна, а я — леди Мальборо?

— Спасибо за информацию, леди. У вас должны быть очень хорошие ценности.

Анна откинулась на обивку, ее пухлые щеки дрожали. Кучер не смел ничего предпринять. Дрожа, она сняла свои драгоценности и положила их в грязную протянутую руку; она не смела взглянуть на глаза, блестевшие за маской.

К ее досаде, Саре пришлось сделать то же самое.

Удовлетворенные, разбойники позволили им ехать дальше.

***

Принцессу Анну остановили в карете и ограбили, отняв драгоценности, некоторые из которых, по слухам, были бесценны!

Что дальше? Если бы у нее не отняли охрану, ее, конечно, не ограбили бы. Так не обращаются с королевской принцессой. Это все проделки голландца Вильгельма. Он отнял у нее защитников, и она, бедная леди, на сносях, подверглась опасности быть ограбленной — а то и убитой — на большой дороге.

Снова пошли пасквили. Популярность принцессы никогда не была так высока, а популярность короля — так низка.

***

«Мятеж повсюду», — думал Вильгельм. Как охотно народ выступал против него! Они приветствовали Анну, эту толстую, глупую тварь, у которой не было собственного ума и которая во всем подчинялась мерзкой женщине Черчилль.

Он постоянно гадал, какие вести придут из Ирландии и Шотландии. «Три короны! — думал он. — Насколько лучше было бы, если бы была одна. Ирландия и Шотландия — они не стоили хлопот».

В последние недели он слышал, что Мак-Иан из Гленко какое-то время отказывался принести присягу жить в мире под властью правительства. Вильгельм верил, что если он пообещает прощение всем, кто участвовал в мятеже, при условии, что они принесут присягу до конца прошлого года, ему удастся подавить восстание. Большинство, устав от конфликтов, присягнуло.

Вильгельм не знал, что Мак-Иан, глава клана Макдональдов, ждал до последнего дня декабря, а затем отправился в Форт-Уильям, чтобы принести присягу, но обнаружил, что там нет магистрата. Это означало, что ему пришлось ехать в Инверари, через высокогорье, в трудную погоду, и таким образом он принес присягу лишь шестого января.

Кэмпбеллы решили, что это будет хорошим способом уничтожить соперничающий клан, и, скрыв от Вильгельма тот факт, что Мак-Иан с опозданием принес присягу, заверили его, что если он прикажет свершить правосудие, они позаботятся об этом.

Вильгельм, уставший от смутьянов, полагая, что должен показать твердую руку, решил преподать урок и отдал требуемый приказ.

«Что же до Макдональдов из Гленко, то, если их можно будет четко отличить от остальных горцев, для утверждения общественного правосудия будет уместно искоренить эту шайку воров. W.R.[2]»

Капитан Кэмпбелл возрадовался, получив приказ обрушиться на мятежников, Макдональдов из Гленко, и предать мечу всех, кто моложе семидесяти лет.

Приведя свой отряд солдат в долину, он был радушно встречен Макдональдами, получил гостеприимство, как было принято в тех краях, и приглашение оставаться сколько угодно.

День или два продолжалось веселье, затем был отдан приказ; перевалы были перекрыты, чтобы никто не мог спастись, и мужчины, женщины и дети были вырезаны в том, что стало известно как резня в Гленко.

Весть о случившемся быстро донеслась на юг.

Невинные мужчины и женщины убиты по приказу голландского чудовища! Мак-Иан принес присягу, но из-за того, что опоздал на несколько дней, весь его клан был уничтожен.

«Это деяние будут помнить долго после того, как голландец Вильгельм ляжет в могилу», — роптал народ.

***

Покоя не было. Ирландия все еще не была полностью покорена; весть о резне в Гленко потрясла Британские острова, и в Шотландии многие были готовы восстать против голландца, которого винили в этой трагедии.

На континенте Яков собирал армию, и Людовик ему помогал. Его жена была беременна, и Яков разослал приглашения всем, кто должен был присутствовать при рождении того, кто стоял в линии престолонаследия. Приглашения были отправлены Марии и Анне, и всем был обещан безопасный проезд во Францию и свобода вернуться в Англию, когда они пожелают.

Разоблачение двуличия Мальборо, хотя и вызвало у Вильгельма и Марии такое беспокойство, придало мужества Якову. Он верил, что если одержит одну большую победу, многие важные люди, которые сейчас служили Вильгельму — с некоторым недовольством, — перейдут на его сторону. Мальборо был одним из них, Годольфин — другим; он верил, что Ноттингем в душе якобит, и, что самое важное, адмирал Рассел, который мог перевести на его сторону часть флота.

Здоровье Вильгельма ухудшилось, и он так часто харкал кровью, что ему стало трудно это скрывать. Мария была вне себя от беспокойства. Но когда он пришел к ней и сказал, что должен ехать в Голландию, ибо дела на континенте, казалось, приближались к развязке, она знала, что ничем не сможет его отговорить.

— Я знаю, что могу спокойно оставить правление в ваших руках, — сказал он с большей добротой, чем обычно.

— Надеюсь, я вас не разочарую, — ответила она.

Он сжал ее руку, что было почти лаской с его стороны.

— Одно меня радует: величайший из всех смутьянов изгнан со двора. Но как быть с женщиной? Боюсь, она опаснее мужчины.

И снова он уплыл, и Мария осталась одна править своим беспокойным королевством.

***

Вскоре после его отъезда она простудилась, но из-за множества дел не обратила на это внимания. Через несколько дней она была в бреду, и окружающие боялись, что она умирает.

В Сайон-хаусе Сара была так рада, что не могла скрыть своего удовольствия.

— Подумайте, что это будет означать, миссис Морли. Он харкал кровью перед отъездом в Голландию. Она слегла. В конце концов, Провидение не может вечно нас забывать. Зло всегда наказывается, добро вознаграждается. Вот увидите.

Но у Сары были и свои тревоги; глядя на Анну, чья беременность должна была закончиться через месяц или около того, она гадала, не в таком ли плохом состоянии та находится, как ее сестра и зять. Она была огромна. Наверняка что-то не так, раз женщина может быть такой большой. Если Анна умрет, это будет величайшим несчастьем, которое может постигнуть семью Мальборо. Сара суетилась вокруг Анны, ни на мгновение не допуская ее на сквозняк, балуя, хлопоча до такой степени, что Анна часто плакала, просто созерцая преданность своей любимой миссис Фримен.

Тем временем Марии становилось так плохо, что окружающие были уверены, что она при смерти.

Сама Мария верила в это. Она была молода, чтобы умирать — тридцать лет, — и чувствовала, что оставляет свои дела в величайшем беспорядке. Вильгельм нуждался в ней, она была уверена, гораздо больше, чем он осознавал. Она думала о нем, как он изнуряет себя работой во Фландрии, жестоко страдая от всех недугов, которые были с ним так долго, что он считал их частью своей жизни.

Бывали моменты, когда ей было так плохо, что она не понимала, где находится. Иногда ей казалось, что она снова маленькая девочка, играющая в Ричмондском дворце с дочерьми Вильерс. Сара вторгалась туда и была тенью в ее снах, тревожа ее. Самыми приятными были сны, в которых фигурировал Монмут — веселый и лихой, танцующий с ней в Гааге; и иногда лицо Монмута сменялось лицом Шрусбери. Она была подавлена, когда ее вырывали из таких снов в реальность: ее больничная постель, окруженная бедами; мятежи за границей и дома; окруженная шпионами, так что она не знала, кому можно доверять; ее собственная сестра, под влиянием этой ядовитой женщины — ее врага.

К ее собственному удивлению и удивлению всех остальных, Мария поправилась.

Она сочла это знаком. Ее пощадили, потому что у нее еще оставались дела на земле. Она поразила всех скоростью своего выздоровления.

Приходили письма от Вильгельма. Она должна была понимать, что Яков в это время собирает армию в Нормандии, и быть готовой к вторжению. Она должна быть начеку, ибо возможно, что те, кому, как ей казалось, она могла доверять, в этот самый момент действовали против нее. Если случится вторжение, он немедленно пришлет к ней Бентинка. Сам он не сможет приехать, пока не снимет осаду Намюра.

— Он не разочаруется во мне, — прошептала она.

***

Сэр Бенджамин Батерст просил аудиенции у королевы.

В разгар всех этих приготовлений, когда стук в дверь заставлял Марию вздрагивать и гадать, о какой новой беде сейчас объявят, ее сердце забилось быстрее, ибо Бенджамин Батерст был мужем Фрэнсис Эпсли, женщины, которую Мария когда-то любила больше всех на свете.

«Муж Фрэнсис… ко мне», — прошептала она, и мысли ее понеслись. «Неужели Фрэнсис умирает? Она просит меня приехать?»

Она слегка дрожала, когда вошел сэр Бенджамин.

— Добро пожаловать, сэр Бенджамин, — сказала она. — Прошу, расскажите мне о Фрэнсис.

— Она здорова, Ваше Величество.

— Ах! — Ее облегчение было очевидным.

Он сказал:

— Я принес вам это письмо.

Она схватила его, и глаза ее впились в когда-то знакомый почерк, который так много для нее значил, но это был другой почерк, который она тоже хорошо знала.

— Принцесса Анна просила меня передать это письмо в ваши руки.

Значит, он от Анны. Конечно, Анна поддерживала дружбу с Фрэнсис. В те дни Анна всегда должна была ей подражать, и раз она страстно любила Фрэнсис, Анна тоже должна была. А теперь Анна обратилась к Саре Черчилль — дружбу, которую Мария уж точно не разделяла.

— Благодарю вас, — сказала она. — Я прочту его немедленно. Прошу, подождите немного. Я хочу о многом вас спросить… о дорогой Фрэнсис.

Письмо было написано детскими каракулями Анны. У нее начались схватки, и, поскольку она опасалась, что ей гораздо хуже, чем обычно, она считала, что королева должна немедленно приехать в Сайон-хаус.

Мария сложила письмо и сунула его в карман.

— Прошу, расскажите мне о вашей жене, — сказала она. — Я давно ее не видела. Она так редко бывает при дворе. Но, конечно, теперь у нее семья. Я знаю, как она, должно быть, счастлива со своими детьми.

Бенджамин сказал, что дети здоровы, и их мать в них души не чает.

— Дорогая Фрэнсис! — вздохнула Мария.

Сэр Бенджамин был удивлен, что королева заставила его говорить о Фрэнсис, ибо он знал содержание письма, которое принес.

***

— Так она не приедет, — сказала Сара. — Ее сестра может умирать, а ей и дела нет.

Барбара Фицхардинг пожала плечами.

— Это потому, что вы здесь.

— И слава богу, что есть кому присмотреть за принцессой!

— Нас здесь много, — заметила Барбара.

— Ей нужен кто-то, чья единственная забота — это она. Ей нужна привязанность, а на это способны немногие.

Барбара опустила глаза. Ей хотелось бы сказать Саре Черчилль, что той не хватает тонкости; ее громкий голос и распущенный язык никого не обманывали. Те, кто верил в ее альтруистические мотивы, должны были быть очень наивны. Но Барбара не желала с ней ссориться, ибо поведение Сары было именно тем, что нужно, чтобы все выдать. Было бы не так-то просто понять, что происходит в этом доме, если бы не ее зычные поношения.

Акушерка была с принцессой. Эти роды были дольше обычного, и Сара волновалась.

Она была у постели, когда ребенок родился.

Мальчик. Бедный, хрупкий маленький мальчик, который дышал несколько минут, а затем, как и многие его предшественники, умер.

***

Мария приехала в Сайон-хаус, ожидая, судя по полученным донесениям, найти сестру на смертном одре.

Анна сидела, обложенная подушками, и когда Мария увидела, что ей не хуже, чем после других родов, она рассердилась. Кампания, без сомнения, начатая Сарой Черчилль, чтобы привлечь внимание к бедной, заброшенной принцессе, которая рожала в Сайон-хаусе вместо Уайтхолла или Сент-Джеймсского дворца.

И все это, когда страна находилась под угрозой вторжения, а сестры не могли держаться вместе!

Мария села у кровати и сказала:

— Я ожидала увидеть вас в худшем состоянии.

— Мне было очень плохо, — вздохнула Анна.

— Вы выглядите немного уставшей, вот и все.

Анна поднесла платок к глазам.

— И я потеряла своего ребенка.

— У вас есть маленький Глостер, так что вы должны быть благодарны. Вам повезло больше, чем мне.

— Но подумайте, сколько раз я рожала… только чтобы понести утрату.

— Мы должны принимать свою судьбу. Я пришла серьезно с вами поговорить. В семьях не должно быть ссор. Времена слишком опасные. Мы должны держаться вместе. Поэтому я сделала первый шаг к прекращению нашей ссоры, приехав к вам. Вы должны сделать следующий.

— Но как? — спросила Анна.

— Вы знаете, что я имею в виду. Избавьтесь от этой женщины Мальборо.

— Я никогда не ослушивалась вас, кроме как в этом одном, — сказала Анна. — Я верю, что когда-нибудь вы поймете, как неразумно с вашей стороны просить меня отказаться от моей лучшей подруги. Я этого не сделаю.

Мария встала.

— Тогда мне больше нечего вам сказать.

Когда она ушла, Сара, которая, естественно, подслушивала, вошла в покои.

— Молодец, миссис Морли. Я вами горжусь.

— Она пришла только для того, чтобы попросить меня избавиться от вас.

— Наглость! Она беспокоится, знаете ли.

— Я так и поняла. Это из-за мыслей о вторжении.

— У Якова собрана армия в Нормандии. Если он придет, вы должны быть готовы. Он будет их ненавидеть… но будет готов простить вас. Вы должны написать ему без промедления. — Сара приблизила губы к уху принцессы. — Скажите ему, что когда он прибудет в Англию, вы немедленно отправитесь к нему.

— О, Сара, вы думаете, он скоро будет здесь?

— Нет. Но лучше быть готовой. Никогда нельзя быть уверенной.

— Как же вы во всем правы, Сара.

— Это потому, что все мое внимание отдано делам моей дорогой Морли.