Королевские сестры

СОЛДАТЫ И КОРСЕТ ЕГО ВЫСОЧЕСТВА

В последующие месяцы здоровье Марии было неважным; ее часто мучили приступы лихорадки — болезни, впервые поразившей ее еще в Голландии. К ее бедам добавлялись постоянные слухи о заговорах якобитов; Вильгельм был вынужден вернуться на континент, а это означало, что ей придется отказаться от роли королевы-консорта, которую она с радостью принимала, когда он был в Англии, и стать правящей королевой.

У нее была природная склонность к правлению; возможно, это было что-то унаследованное; ее проблески мудрости все еще поражали Парламент, ибо в присутствии Вильгельма она, как правило, не высказывала предложений и потому казалась лишь номинальной фигурой.

Она была популярна, ибо обладала природным достоинством, и, поскольку ей нравилось бывать среди народа, люди вспоминали обходительные манеры ее дяди. Она — Стюарт, говорили они себе; она выглядит как королева, ведет себя как королева; она — то, чего они ожидали от правителя.

Со своими дамами она часто выезжала из дворца, посещала ярмарки и, к восторгу торговцев, делала покупки. Она была видной фигурой — «такая крупная, что хватило бы на трех королев», — говорили о ней, но это предпочитали тощему Вильгельму. Не будь она такой крупной, она была бы необычайно красива в своем головном уборе в виде короны из трех ярусов гипюра; под ним ее волосы, зачесанные назад со лба, казались темными и блестящими. Ее платье из парчи было великолепно, с бантами из лент на плечах; бриллианты и жемчуг украшали ее шею и наряд. Королева, говорили люди, которой можно гордиться.

Но многие, конечно, благоволили принцессе Анне. Почему ей не позволено иметь друзей, каких она хочет? Разве это не доказывает ее верность — настаивать на том, чтобы оставить при себе семью Мальборо? Вот она, принцесса Анна, наследница престола, не принятая при дворе, лишенная своих привилегий.

Впрочем, такая ссора в королевской семье была интересна. Какой материал она давала для пасквилянтов! И все это время, конечно, будоражила мысль о Короле за морем.

Ходил слух, что Мария и Анна разминулись, проезжая в Гайд-парке, и Мария сделала вид, что не замечает сестру.

Что дальше!

Что до Вильгельма, то его никто не хотел. Англичане никогда не любили голландцев, и мысль о том, что у них король-голландец, была в некотором роде невыносима. Он был так мал, и видеть, как он тянет королеву под руку во время их прогулок по садам Кенсингтонского дворца, было комичным зрелищем, а потому доставляло некоторое развлечение; но они его никогда не полюбят.

О, где дни доброго короля Карла, даровавшего им мир и развлечения! Войны, войны, теперь сплошные войны — и на них приходилось платить налоги. Но чего еще ожидать, когда один король за морем, а его дочь на троне, да еще и не разговаривает с сестрой!

Над этим можно было посмеяться, а пока англичане могли смеяться, они были готовы проявлять снисхождение.

Но приветствовали они именно Марию; никто и не думал крикнуть хоть словечко в честь голландца Вильгельма.

К счастью, он часто бывал за границей. «Пусть там и остается», — говорил народ.

Анна теперь жила в Беркли-хаусе, хотя у нее были апартаменты и в Кэмпден-хаусе, где находился двор ее сына, которому в то время было около четырех лет. Анна была преданной матерью и не выносила долгой разлуки с сыном, а потому часто бывала в Кэмпден-хаусе.

Здоровье маленького мальчика вызывало постоянное беспокойство; хотя он был чрезвычайно умен, его тело не поспевало за разумом, и придворные, любившие его, боялись, что он, как и его братья и сестры, не выживет. Но то, что один из детей Анны прожил четыре года, уже было триумфом; сама Анна постоянно тревожилась о его здоровье и говорила об этом без умолку, так что, как жаловалась Сара Джону, едва не сводила ее с ума.

Юный герцог Глостерский страдал гидроцефалией, и его голова была непропорциональна остальному телу, отчего казалось, что это тяжкая ноша, которую ему приходится носить. Он с трудом ходил, и его почти повсюду носили на руках, так что он никогда не оставался без свиты нянек и слуг. Где бы он ни находился, его высокий детский голосок слышался отовсюду — он задавал вопросы. Хотя ему было всего четыре, он хотел слышать о походах своего дяди во Фландрии и о том, из-за чего идет война. Манеры у него были как у взрослого, и хотя те, в чьи обязанности входило за ним присматривать, беспокоились о его физическом состоянии, они чрезвычайно гордились его умственными способностями.

Когда его вывозили в парки в карете, он требовал остановиться, завидев солдата, и обсуждал с ним его мундир, медали и походы, словно ветеран.

Герцог Глостерский был отнюдь не самым заурядным членом семьи.

Анна его обожала, как и Мария. Даже Вильгельму приходилось отворачиваться, чтобы скрыть улыбку при некоторых забавных выходках мальчика; и когда он посещал Кэмпден-хаус, было замечено, что он задерживается у мальчика и отвечает на его вопросы с терпением и весельем, каких никто никогда у него не видел.

Ожидалось, что этот общий интерес к юному наследнику престола мог бы сблизить сестер, но этого не произошло. Мария поставила Анне ультиматум: она не желает ее видеть, пока та не избавится от леди Мальборо. Ответом Анны было оставить леди Мальборо при себе.

Так разрыв и продолжался.

***

Каждый день герцога Глостерского возили в Кенсингтонский дворец на встречу с королевой, ибо, хотя его матери доступ ко двору был запрещен, на него это, естественно, не распространялось.

Ему был интересен Кенсингтонский дворец, где все еще шли работы, ибо он всегда радовался, наблюдая за работающими людьми, а если ему удавалось уговорить их дать ему какой-нибудь инструмент, чтобы он мог к ним присоединиться, он был очень счастлив.

Мария с нетерпением ждала его визитов и, находясь с ним, всякий раз жалела, что он не ее сын.

Миссис Пэк, квакерша, спасшая ему жизнь в младенчестве, выкормив его своей грудью, оставалась с ним, несмотря на все попытки Сары Черчилль от нее избавиться. Анна проявила в этом вопросе большое упрямство; она, очевидно, боялась, что с Глостером что-нибудь случится, если эта прямолинейная, несколько властная квакерша уедет. Сару беспокоило присутствие рядом с принцессой Анной кого-то с таким же характером, как у нее, но она понимала, что с этим придется смириться. К тому же миссис Пэк была приписана ко двору мальчика в Кэмпден-Хилл и потому, как говорила Сара, не мельтешила у нее перед носом, досаждая ей.

Миссис Пэк, вполне естественно, невзлюбила Сару так же сильно, как и Сара ее, и со своим прямолинейным здравым смыслом осуждала порядки в доме Анны. Она считала Анну дурой, чьим единственным искупающим недостатком была любовь к сыну. В ссоре сестер миссис Пэк приняла сторону королевы и в результате доносила ей любые крупицы сведений, которые, по ее мнению, могли быть важны для Марии, а та, признавая проницательность этой женщины, была очень рада иметь шпионку при дворе Глостера.

Миссис Пэк могла сообщить королеве, когда принцесса Анна, скорее всего, будет в Кэмпден-хаусе, а это означало, что Мария не поедет туда в это время, избегая тем самым неловкой встречи. Но, конечно, миссис Пэк могла предложить и другую информацию.

Анна часто занимала свои покои в Кэмпден-хаусе, ибо не выносила долгой разлуки с сыном, к большому неудовольствию миссис Пэк, которая предпочитала, чтобы хозяйство было предоставлено ей самой.

За Глостером следили с величайшей тщательностью. Еду ему присылали из Беркли-хауса, и Анна, зная собственное пристрастие к сладкому, запретила кондитерские изделия, дабы у него не развилась к ним слишком сильная тяга.

В четыре года Глостер был умен не по летам, как семилетний ребенок; его причудливые замечания восхищали Марию, и когда он навещал ее в Кенсингтонском дворце, ей нравилось водить его и показывать ему работающих людей, ибо во дворце постоянно шли перестройки и расширения.

Было таким удовольствием, среди всех тревог, провести час с ребенком. Он всегда приветствовал ее серьезно, оказывая требуемое почтение, а затем, исполнив свой долг, болтал беззаботно, без тени стеснения.

— Как сегодня поживает мой племянник? — спросила Мария.

— Моя дорогая королева, — ответил он, — обо мне слишком много заботятся. А о вас слишком много заботились, когда вы были ребенком?

— Не думаю, — ответила Мария.

— Вам повезло. «Ему нельзя много ходить». Как будто я могу! «Он перевозбудился. Ему нужно пустить кровь». Знаете, у меня на шее сзади волдырь?

— Нет. Покажи.

Он показал.

— Это все доктора. Они постоянно что-то со мной делают. — Он рассмеялся. — Они пытались нацепить на меня парик. Волдырь помешал.

— Значит, без парика, — засмеялась Мария. — Мне ты и без него больше нравишься.

— И все же, как наследник престола, я должен носить парик. Я хотел бы быть принцем Уэльским. Почему мне нельзя?

Трудный вопрос. Он ничего не знал о своем деде, которого изгнали с престола, ибо всем его окружающим было запрещено упоминать об этом. Почему ему нельзя быть принцем Уэльским? Как объяснить, что во Франции есть мальчик, которого называют принцем Уэльским? Не то чтобы его здесь таковым признавали. Но дать этот титул этому мальчику означало бы немедленно дать якобитам новый повод для недовольства.

— Ты еще молод. Всему свое время.

— Некоторые становились принцами Уэльскими, будучи младенцами.

— Я считаю, что герцог Глостерский — титул получше.

— А я нет, — сказал мальчик.

— Что ж, пойдем посмотрим на каменщиков. Тебе будет интересно, а я хочу посмотреть, как у них идут дела.

— Это хорошо.

— Что?

— Быть каменщиком. Я хотел бы быть каменщиком.

Мария улыбнулась. В один миг — принц Уэльский, в другой — каменщик.

— Я думаю, — сказала она, — тебе нравятся эти маленькие вылазки во дворец.

— Хорошо сбежать от них всех. Там Льюис, моя гувернантка и ее муж, и мама, и еще Пэк. Они всегда рядом, следят, чтобы я не устал или не понадобились ли мне пиявки. Конечно, я бы хотел лучше ходить.

— Будешь, когда станешь старше.

— Так многого нужно ждать. Я бы хотел быть старше.

— Большинство из нас взрослеет слишком быстро.

Это заставило его задуматься. Позже он сообщит кому-нибудь, что большинство взрослеет слишком быстро — так, словно сам убедился в этом.

Но когда он смотрел на каменщиков, он снова становился ребенком, вскрикивая от удовольствия, когда один из них давал ему инструмент и показывал, как с ним работать. Склонив набок свою большую голову, с выражением глубочайшей сосредоточенности на лице, он делал, как ему велели, а затем поворачивался к Марии, и глаза его горели триумфом.

— Я хочу быть каменщиком, — сказал он.

— Ты весь из желаний.

— А вы нет?

Она промолчала, а он продолжал:

— Но ведь вы королева. Вы можете получить все, что захотите, так что вам не нужно долго желать.

Она с тоской посмотрела на него и подумала: «Будь ты моим сыном, я была бы очень счастлива».

Уходя, она сказала ему, что его ждет сюрприз.

Через несколько дней он получил набор изысканных инструментов из слоновой кости. Они стоили двадцать фунтов — большая сумма, но, по мнению Марии, стоили того, чтобы доставить ему удовольствие.

Он играл с ними несколько дней, а потом, во время одной из поездок в карете со своим валлийским слугой Льюисом Дженкинсом, увидел солдат. Он настоял на том, чтобы остановиться и посмотреть их учения, и поговорил с ними.

Тогда он понял, что больше всего на свете, больше, чем каменщиком, больше, чем принцем Уэльским, он хотел быть солдатом.

***

В Кэмпден-хаусе царил переполох. У герцога Глостерского был коклюш — сам по себе недуг несерьезный, но, учитывая хрупкое здоровье мальчика, любая болезнь вселяла ужас в его семью.

Анна, чьим величайшим достоинством была преданность семье, приехала в Кэмпден-хаус и осталась там. Сара была с ней. Миссис Пэк негодовала из-за вторжения в детскую, но ничего не могла поделать, и между ней и Сарой воцарилась молчаливая вражда.

Мария волновалась, но, зная, что Анна в детской, не могла решиться на визит и встречу лицом к лицу с сестрой, которая так ослушалась ее, оставив при себе Сару Мальборо, и, более того, в этот самый момент была с ней.

Поэтому она послала леди Дерби узнать о здоровье ребенка и доложить ей, как он себя чувствует.

— Идите прямо к миссис Пэк, — сказала Мария. — Она даст мне правдивый отчет. И постарайтесь не вступать в разговор ни с моей сестрой, ни с леди Мальборо.

Леди Дерби, сообщив слугам, что она от королевы, прошла прямо в детскую, где Анна сидела в комнате рядом с той, в которой спал Глостер. С ней была Сара.

Леди Дерби прошла мимо принцессы и Сары в детскую, где нашла миссис Пэк, в то время как Сара и Анна обменялись взглядами, прежде чем ярость Сары вырвалась наружу.

— Можно подумать, вы служанка, так она себя повела. Вы знаете, чьих это рук дело!

Анна кивнула.

— Знаю, — сказала она, — и молю вас, Сара, ничего не говорите леди Дерби, которая лишь исполняет приказ. Меня сейчас не волнует отношение сестры. Я молюсь лишь об одном — о выздоровлении моего мальчика.

В роли матери Анна обретала достоинство, которого ей не хватало в других ролях. Сара признала это и, хотя это стоило ей огромных усилий, заставила себя молчать.

В детской леди Дерби расспрашивала миссис Пэк.

— Он поправится, — заверила ее миссис Пэк. — Худшее позади. Он хочет быть солдатом, сказал мне сегодня. Хочет свою собственную роту и не хочет ждать, пока вырастет. Это хороший знак.

— Я передам Ее Величеству, и она будет довольна.

— Передайте ей также, что я не пускаю эту ворону Черчилль в свою детскую.

— Передам, — пообещала леди Дерби.

Когда она выходила, Анна и Сара сидели вместе и не обратили друг на друга внимания.

Миссис Пэк была права: герцог Глостерский начал быстро поправляться.

В честь этого события и потому что она слышала о его желании стать солдатом, Мария прислала ему игрушечную саблю, украшенную настоящими драгоценностями.

***

— Если съешь это, — говорили Глостеру, — станешь солдатом.

Глостер готов был на все, чтобы стать солдатом, — даже есть отвратительные похлебки, которые ему давали для укрепления сил.

— Если наденешь это, станешь солдатом.

Он носил все, что от него хотели.

Он выезжал на прогулки в своей карете, хотя предпочел бы остаться дома, потому что солдат должен выходить каждый день.

Он был не из тех, кто позволяет обещаниям оставаться неисполненными.

— Мама, — сказал он, — мне обещали, что я стану солдатом, а обещания нарушать нехорошо.

— Мой мальчик станет солдатом, когда подрастет.

— Мама, ему пять лет.

— Это слишком мало, чтобы быть солдатом.

— Не тогда, когда были даны обещания.

Анна посоветовалась с Георгом.

— Он добьется своего, — с нежностью сказала она. — И мы обещали ему это, чтобы он быстрее поправился.

— Надо купить ему игрушечный мушкет, пушку и мундир. Это его порадует.

Анна улыбнулась Георгу; мужа добрее нельзя было и желать. Он никогда не вмешивался в ее дела; они вместе ужинали и выпивали; он научил ее любить те же вина, что и он сам, и удовольствия стола восхищали их обоих. С Георгом не было волнений — за этим нужно было идти к Саре, — но факт оставался фактом: он был самым добрым мужем на свете и так же предан их мальчику, как и она.

Пушка, мушкет и мундир порадовали мальчика, но он сказал:

— Я герцог Глостерский и не могу быть солдатом в одиночку. Мне нужна рота. Я должен их муштровать и вести в бой. Я немедленно начинаю вербовку.

Родители переглянулись. Какого необыкновенного ребенка они произвели на свет. Он был полон энергии, несмотря на свою физическую слабость. Каким королем он станет, когда окрепнет!

Даже они были удивлены, когда увидели, как он муштрует в саду пятерых или шестерых мальчиков.

Когда они заговорили с ним об этом, он покачал головой.

— Этого недостаточно, — сказал он. — Для роты солдат нужно гораздо больше. И мне нужно больше мундиров, мушкетов и сабель для них всех, потому что без этого они не могут быть солдатами.

Естественно, им хотелось его порадовать, и было так приятно видеть его снова здоровым. Королева узнала о новом проекте, и во дворец стали прибывать мушкеты и пушки. Казалось, что служба в армии герцога Глостерского может стать хорошим началом для многих мальчиков. Так что маленькому герцогу не потребовалось много времени, чтобы сформировать свою армию, и вскоре у него было девяносто мальчиков для ежедневной муштры. У него были свои барабанщики и флейтисты — все шести-семи лет, немного старше его самого, но он был не по годам развит.

Это занимало его мысли до такой степени, что он почти ни о чем другом не мог говорить. Люди могли приходить и смотреть, как он муштрует свою армию, и они смеялись и приветствовали его.

Самым популярным членом королевской семьи был герцог Глостерский.

***

Мария была вынуждена править одна, пока Вильгельм находился на континенте, и они оба очень жалели, что Шрусбери не занимает никакой должности.

Вильгельм забрал печати государственного секретаря у Ноттингема и предложил их Шрусбери перед отъездом, но Шрусбери не принял их. Шрусбери был уязвлен, так как поддерживал Билль о трехгодичных парламентах, против которого выступал Вильгельм, чувствуя, что это урежет королевскую прерогативу. Тори, выступив против билля в Палате общин, позволили королю отказать в своем согласии, и таким образом он был отклонен. Однако Вильгельм считал, что они с Марией нуждаются в Шрусбери, и, предлагая ему пост государственного секретаря, намекнул на герцогский титул. Шрусбери, всегда готовый сослаться на плохое здоровье, удалился в деревню, выражая безразличие к предложениям короля.

Вильгельм был измучен. Его поражения на континенте угнетали его; он слышал стишки о себе и Марии, и постоянный страх, что его будут считать всего лишь ее консортом — страх, который преследовал его с самого их брака, отравляя его и наполняя недоразумениями, — вернулся.

Он считал, что ему нужен Шрусбери, и боялся, что если не свяжет его высокой должностью, Шрусбери перейдет к якобитам. Эта история с Биллем о трехгодичных парламентах была досадной, и он посоветовался с той, кто никогда не подводила, утешая его и давая здравые советы.

Элизабет проницательно кивнула. Он хотел заполучить Шрусбери, и, возможно, был способ убедить графа стать членом правительства.

— Он не проявлял никакого интереса, но когда я упомянул герцогство, в его глазах мелькнула искорка, а потом и она угасла, и он казался непреклонным.

— Хотите, я попробую посмотреть, что можно сделать?

— Дорогая моя, думаете, у вас получится?

— У него есть любовница — миссис Ланди. Она глупая женщина, но он ей предан. Возможно, удастся ее убедить. У меня есть ваше разрешение попробовать?

Он взял ее за руку.

— Я знаю, что вы абсолютно благоразумны.

— Вы всегда можете доверять мне, что я буду действовать… как вы сами… а какой комплимент может быть выше этого?

Он гадал, что бы делал без нее. К счастью, королева больше ее не упоминала. Она знала о его отношениях с ней и принимала их. Это было хорошо.

И в значительной степени это было заслугой ума Элизабет, которая никогда не раздражала королеву, никогда не навязывалась. Ее следовало бы вознаградить, но как вознаградить, не привлекая внимания к их отношениям?

Она никогда не просила наград. Несравненная женщина!

Он забыл, что у нее были свои маленькие награды. Бентинк терял расположение, хотя Вильгельм всегда будет питать к нему привязанность; Кеппел набирал силу, а Кеппел был протеже Элизабет. Они держались вместе, в то время как Бентинк был врагом, осмелившимся ее критиковать.

У Элизабет была своя власть. Этого было достаточно.

***

Было абсурдно, говорила принцесса Анна, одевать ее мальчика как ребенка. Стоило лишь взглянуть, как он муштрует своих солдат, чтобы понять, насколько он развит.

Сара зевнула. Она немного устала от одержимости Анны. Она бы сказала ей об этом, если бы не предупреждение Джона; и правда, их дела в данный момент были не блестящи. Как только этот ребенок немного подрастет, она приведет своего сына в компаньоны к нему, но не сейчас; она не хотела, чтобы ее юный Джон муштровался с этой ватагой мальчишек. Когда Глостер сможет предложить ее сыну достойную должность, он ее получит.

Принцесса Анна продолжала:

— Мы с мистером Морли говорили о нем вчера вечером…

«Еще бы вы не говорили! — подумала Сара. — О чем еще вам говорить, кроме еды и питья».

Она становилась все более нетерпеливой и находила Анну скучнее, чем когда-либо; и она часто злилась на то, как идут дела. Вильгельм харкал кровью и выглядел так, будто скоро окажется в могиле, но Мария оправлялась от своих болезней и, по сути, казалась гораздо здоровее Анны. Жизнь в это время была безумно удручающей. Но она была сдержанна — для нее; пребывание Мальборо в Тауэре произвело на нее весьма отрезвляющий эффект.

— Так что мы вызвали мистера Хьюза, чтобы он сшил ему костюм из белого камлота, а петли и пуговицы будут из серебряной нити.

— Уверена, маленький герцог будет очаровательно выглядеть в таком наряде.

«Бедный маленький уродец», — самодовольно подумала Сара, вспоминая своего красивого сына. Затем ее лицо омрачилось, когда она вспомнила маленького Чарльза, лежащего в гробу. Казалось, теперь нигде нет безопасности. Трагедия могла постигнуть Черчиллей так же, как и любую другую семью. Они были рождены для величия, она была уверена, но и у них были свои беды.

— Когда придет мистер Хьюз, я хочу отвести его к моему мальчику, потому что я хочу обсудить с ним, как будет сшита одежда.

Сара скрыла зевок и была довольно рада приходу мистера Хьюза, так как это позволило ей избавиться от Анны.

***

— Миссис Пэк, — сказал мальчик, — мне не нравится мистер Хьюз.

— Почему же? Он хороший портной.

— Мой корсет такой тугой, он мне давит.

Он выглядел несуразно со своей огромной головой и яркими, бегающими глазами, которые, казалось, должны были принадлежать подростку, а не этому хрупкому маленькому созданию.

Он потянул за корсет под жилетом.

— Корсеты всегда так давят, миссис Пэк?

— Они должны выпрямлять спину, так что они, конечно, немного сковывают.

— Они не вызывают у меня особой симпатии к мистеру Хьюзу, — сказал принц.

***

Портной мистер Хьюз явился в Кэмпден-хаус по приказу герцога Глостерского. Когда он вошел в холл, его чуть не сбила с ног шумная толпа маленьких мальчиков — девяносто человек. Один стоял в стороне и выкрикивал команды.

— Сюда. Тащите его сюда. Живее, воины!

— Какого… — выдохнул мистер Хьюз, когда маленькие ручонки вцепились в его руки и ноги и потащили его на пол; ибо хоть нападавшие и были малы, их было много, и они буквально облепили его.

— Вот сюда, — раздался приказ. — Сюда. Мы научим его делать жесткие корсеты.

— Помогите! — вскричал мистер Хьюз, настолько сбитый с толку, что не мог понять, что с ним происходит.

Чей-то голос произнес:

— Ваше Высочество, что это?

— Мои воины держат все под контролем, — последовал ответ.

— Это же мистер Хьюз, портной. Мистер Хьюз, что же с вами случилось?

Мистер Хьюз с благодарностью выдохнул, услышав голос своего друга и земляка-валлийца, Льюиса Дженкинса.

— Я не знаю. Эти… бесенята набросились на меня, как только я вошел в холл.

— Мы ведем его на деревянного коня, — раздался высокий голосок. — Он будет наказан за то, что делает жесткие и неудобные корсеты.

— Мистер Хьюз, — сказал Льюис Дженкинс, — вставайте, любезный. А ну, отойдите, мальчики.

— Они не принимают приказов ни от кого, кроме меня.

— Деревянный конь, мистер Хьюз, это наказание для провинившихся солдат. Не обращайте внимания. Мистер Хьюз — не из людей Вашего Высочества.

— Он делает корсеты, которые давят. Они и сейчас мне давят.

— Почему бы вам не попросить его переделать их для Вашего Высочества? Это было бы разумнее, чем игра, в которую вы играете.

Мистер Хьюз поднялся на ноги, но руки все еще тянули его за одежду. Он сказал:

— Мне жаль, что корсет слишком тугой, Ваше Высочество. Позвольте мне его переделать.

— Вы можете его переделать? — спросил герцог.

— Разумеется, Ваше Высочество. Я могу сделать так, что вы вообще не почувствуете, что на вас корсет, и сделал бы это сразу, если бы вы попросили.

— Воины… разойдись! — крикнул Глостер. — Мистер Хьюз, в мои покои, шагом… марш!

И Глостер удалился с портным, и вскоре корсет был переделан и сидел удобно.

Льюис Дженкинс посмеялся над этим случаем с другими слугами.

— Этот малыш своего добьется, — заметил он, и ему подумалось, что им повезло служить герцогу Глостерскому. Пора бы уже признать его принцем Уэльским, ибо чем больше почестей достанется ему, тем больше выиграют и они все.