Королевские сестры

ТРЕВОЖНАЯ КОРОНАЦИЯ

Вильгельм Оранский, проезжая в своей закрытой карете по улицам Лондона, был обеспокоен. Завоевание оказалось слишком простым. Возможно, если бы пришлось сражаться и побеждать в битвах, он не чувствовал бы этой подавленности; но вот он, пришел в Англию, чтобы сохранить эту землю для протестантизма, и даже не уверен, что его примут как короля.

Вильгельм был Стюартом по материнской линии, но унаследовал мало черт этой семьи. Стюарты в целом были, если не красивой, то очаровательной семьей. Вильгельм был лишен этих внешних прелестей и прекрасно это осознавал. Низкорослый, слегка сутулый, страдающий астмой, мучимый надсадным кашлем, который донимал его в самые неподходящие моменты, он знал о своих недостатках. Он чувствовал себя счастливым только верхом на лошади, когда из-за коротких ног казался ближе к нормальному росту. Выражение его лица было угрюмым, нос — длинным и кривым, а огромный парик придавал ему вид человека с непомерно большой головой. Не та фигура, что могла бы снискать расположение англичан, помнивших веселого Карла, который, хоть и был высок, темен и некрасив, обладал таким обаянием, что заставлял подданных любить его недостатки больше, чем добродетели другого. Яков был непопулярен, но представителен; у него было достоинство, а его многочисленные любовные похождения доказывали, что он мужчина.

Как же отличался от них Вильгельм. Он мог бы неприятно напомнить Оливера Кромвеля, если бы не тот факт, что у него была любовница. Ходили кое-какие сплетни об Элизабет Вильерс, которой он был верен много лет. Когда у мужчины одна любовница, это почему-то кажется оскорблением для его жены; другое дело, когда их много, как у Карла и Якова.

Вильгельм гадал, какой прием его ждет. Он знал, что народ отверг Якова и принимает его. Но принимают ли они его, или это Марию?

Он давно положил глаз на эту корону: Англия, Шотландия и Ирландия. Быть правителем этих трех королевств — положение более высокое, чем просто штатгальтер Голландии. Но примут ли они его как своего короля? Им придется, если он хочет остаться, ибо он не будет просто принцем-консортом. Но ведь наследницей престола была Мария.

Так что он не был уверен в своем будущем. Не был он уверен и в своей личной жизни. У него был странный, сложный характер, и, возможно, причина тому — его физические недостатки. Он жаждал быть великим героем, борцом за правое дело, достойным потомком Вильгельма Молчаливого. Он был храбрым солдатом; он был проницательным правителем — это он доказал. Но ему недоставало тех качеств, которыми он больше всего жаждал обладать.

Рядом с ним сейчас был Бентинк, его дражайший Бентинк, его первый министр, который много лет назад, еще до его женитьбы, спас ему жизнь, выходив его во время оспы. Когда болезнь достигла пика, Бентинк спал в его постели, ибо верил, как и многие, что, поспав в постели больного в такое время, непременно заразишься, но тем самым облегчишь тяжесть приступа. Бентинк заразился оспой, сам был на волосок от смерти, и, по милости Божьей, они оба выздоровели. Вот это была преданность, вот это была любовь.

Любовь? Он любил Бентинка, и Бентинк любил его, и ни для одного из них не было другой любви, подобной той, что они питали друг к другу.

Это знание тревожило. Бентинк был женат; его жена умерла всего неделю или около того назад, но Бентинк не был у ее смертного одра, потому что его первейшим долгом был долг перед господином. Она оставила пятерых детей, и Бентинк сейчас горевал, но жена не могла значить для него то же, что его господин, как и никакая женщина не могла занять место Бентинка рядом с Вильгельмом.

Бентинк женился на Анне Вильерс, а Вильгельм взял в любовницы ее старшую сестру Элизабет. Это создавало между ними странное родство. К Элизабет Вильгельм питал любовь, которую не мог дать Марии, и это можно было поставить в один ряд с преданностью Бентинка своей жене. Анна была кроткой, преданной мужу, и Бентинк будет по ней скучать. Элизабет же была проницательна и умна, и косоглазие, казалось, привлекало Вильгельма, потому что в некотором смысле было уродством.

Их отношения были сложны, но в центре всего стояла любовь Вильгельма к Бентинку, его интерес к своему полу, который всегда был сильнее, чем к противоположному, за исключением случая с Элизабет.

Отношения с женой всегда были для него неловкими. Мария во всем отличалась от него; она выросла при веселом и порочном английском дворе, где люди не пытались скрывать своих чувств. В начале их знакомства она привела его в ярость тем, что обильно рыдала, узнав, что он станет ее женихом, — и притом не тайно. Она принимала поздравления с красными глазами и выражением скорби, что сделало его еще более угрюмым и неотесанным, чем обычно, так что англичане говорили, какой он неудовлетворительный любовник, и он знал, что в некоторых кругах его называли Калибаном и голландским чудовищем.

И это была вина Марии, ибо будь она любезна, он был бы таким же, и у английского народа сложилось бы о нем совершенно иное представление.

И все годы их непростого брака он гадал, каково будет ее положение, когда она станет королевой Англии. Какая роль будет отведена ему? Недавно, благодаря такту доктора Бёрнета, посетившего их в Голландии, он обнаружил, что Мария намерена разделить с ним корону. Подобно послушной жене, какой он заставил ее стать, она заявила, что долг жены — всегда повиноваться мужу.

Очень лестно, но что насчет народа Англии?

***

В Верхней и Нижней палатах Парламента шли ожесточенные дебаты.

Вильгельм знал об этом и злился. Он пришел из Голландии, чтобы спасти эту страну от власти папистов, и благодаря его приходу Яков был свергнут, а они теперь задаются вопросом, примут ли его.

Некоторые предлагали объявить Марию регентом, потому что не хотели, чтобы нарушался порядок престолонаследия. Мария — регент, и надолго ли? Пока принц Уэльский не достигнет совершеннолетия и не вернется?

Другие были за то, чтобы сделать Марию королевой Англии, а Вильгельма — принцем-консортом, на что Вильгельм никогда бы не согласился.

Некоторые предлагали, чтобы королем стал Вильгельм, ведь в конце концов он был следующим мужчиной в линии престолонаследия, но против этого были большие возражения. Несмотря на свою английскую мать, он был голландцем, а перед ним стояли две английские принцессы.

Лорд Данби, надеявшийся, что, если он выкажет свою поддержку Марии, она сделает его своим главным советником по прибытии в Англию, писал ей, сообщая обо всем, что происходит.

«Мое желание, — говорил он ей, — возвести на трон вас одну, и я не сомневаюсь, что сделаю это».

Данби был так уверен, что королева будет в восторге от его стараний, и так убежден, что сможет уговорить остальных министров последовать за ним, что созвал еще одно собрание, на которое пригласил Вильгельма.

Получив приглашение, Вильгельм послал за Бентинком.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он.

— Они собираются сделать вам какое-то предложение.

— Я не намерен идти и слушать его. Я нахожу это крайне унизительным. Я останусь в стороне.

Бентинк кивнул.

— Так будет лучше. Я полагаю, Данби собирается предложить, чтобы принцесса Оранская стала единоличной правительницей.

Губы Вильгельма почти незаметно сжались, но Бентинк, хорошо знавший своего любимого друга и господина, заметил перемену в выражении его лица.

— Я никогда не буду прислужником своей жены! — яростно произнес Вильгельм.

— Можете на меня положиться, я это ясно дам понять.

Так что на собрание от имени своего господина отправился Бентинк, и он ясно дал понять собравшимся, что их условия для Вильгельма неприемлемы.

Данби был в ярости.

— Единственное предложение, которое было бы приемлемо для моего господина, — объяснил Бентинк, — это совместное правление, и то при условии, что ему будет принадлежать единоличное управление делами.

Данби сказал, что нет смысла продолжать собрание.

Но когда он получил ответ Марии, то был ошеломлен.

«Я жена принца, — писала она, — и никогда не буду никем иным, кроме как в союзе с ним; я сочту крайне нелюбезным, если кто-либо под предлогом заботы обо мне станет создавать раздельный интерес между мной и принцем».

Мария послала копию этого письма Вильгельму, и, прочитав его, тот торжествующе улыбнулся. Он знал, что может на нее положиться; он полностью ее подчинил; он превратил ту дрожащую невесту в послушную жену.

Он показал письмо Бентинку.

— Теперь, я думаю, — сказал он, — мы можем позволить себе занять жесткую позицию, и я с ними встречусь. Созови их и скажи, что я ясно изложу им свои чувства.

И когда они пришли, он холодно на них посмотрел, и в его выражении было презрение к тому, что они так ценили и чего, по их мнению, он жаждал. Он собирался показать им обратное.

— Я считаю нужным дать вам знать, — сказал он, — что не приму никакого титула, зависящего от жизни другого. Я не буду противиться праву принцессы; я уважаю ее добродетели; никто не знает их лучше меня. Для других короны могут иметь очарование, но я не приму власти, зависящей от воли женщины. Поэтому, если ваши планы будут приняты, я не смогу оказать вам никакой помощи в устроении нации, но вернусь в свою страну.

Они были ошеломлены. Неужели это чудовищный блеф? Они не могли поверить, что он готов отказаться от столь многого лишь потому, что ему не предложили высший приз. Но что случится, если он вернется в Голландию? Хаос! Друзья Якова могут даже попросить его вернуться.

Они некоторое время совещались и не осмелились проверить его блеф, потому что видели ответ Марии на предложение Данби. Что, если Вильгельм вернется в Голландию, приедет ли Мария в Англию? Оставит ли она мужа, к которому питает такое уважение? Вильгельм Оранский зарекомендовал себя как проницательный правитель. Он укрепил свою страну и сделал ее значимой в мире. Англия нуждалась в голландце Вильгельме, если только они не предпочитали взвалить на себя католика Якова.

«Никто не знает, что с ним делать, — гласило общее мнение, — но никто не знает, что делать без него».

Данби сказал: «Это больной человек. Он долго не проживет. Давайте дадим ему то, чего он хочет. А когда он умрет, Мария станет нашей государыней. Она не будет вмешиваться, ибо если она послушна ему, то будет послушна и нам. Вот ответ. Король и королева… пока он не умрет».

Решение было принято. Король Вильгельм III и королева Мария II должны стать совместными правителями Англии.

Ответ Вильгельма гласил, что это предложение он может принять.

— Осталось уладить один вопрос, — указал Данби. — Он касается принцессы Анны. По праву наследования она должна стать королевой после смерти сестры. Для Вильгельма это неприемлемо. Следовательно, мы должны получить ее согласие. Ей придется признать, что Вильгельм будет королем по собственному праву и что она и ее наследники унаследуют трон лишь в том случае, если у Марии и Вильгельма не будет прямых наследников.

Так дело было решено. Оставалось лишь получить согласие принцессы Анны.

***

— Какая наглость! — в ярости вскричала Сара. — Похоже, этот голландец Вильгельм неплохо устроился в этой истории, и за чей счет? За ваш, миссис Морли! Король… Король по собственному праву! Как такое возможно, когда вы следующая после вашей сестры Марии?

— Я слышала, он отказывается здесь оставаться, если они не согласятся.

— Так пусть уезжает! Мы прекрасно обойдемся без него в Уайтхолле. Пусть возвращается к своим дамбам и каналам. Он похож на огородное пугало. Неудивительно, что ваша сестра денно и нощно рыдала, когда узнала, что ее выдают замуж за этого голландского… выкидыша!

— Дорогая миссис Фримен, вас услышат. А что, если ему донесут?

— Пусть доносят! Мне плевать, если он узнает, что я о нем думаю.

— Не забывайте, он будет королем.

— Мадам, неужели вы думаете, что мне есть дело до королей, когда я вижу, как у моей подруги миссис Морли отнимают ее права?

— Но что же мне делать, дорогая миссис Фримен?

— Отказаться! Принцесса Мария должна быть королевой, а Калибан — ее консортом. А когда Мария умрет, тогда наступит ваш черед.

— Похоже, Парламент готов дать ему то, чего он хочет.

— Парламент! Кому есть дело до Парламента?

— Ох, дорогая, — вздохнула Анна. — Как же утомительна стала жизнь.

***

В супружеской жизни Джона и Сары Черчиллей было много разлук, и всякий раз, когда им удавалось побыть вместе, они пользовались этой возможностью.

Джон теперь был в Уайтхолле и мог часто видеться с женой, и на этот раз ему нужно было сказать ей нечто очень серьезное. Они отправились в свое поместье близ Сент-Олбанса, чтобы провести несколько дней с детьми. Их теперь было пятеро: Генриетта, Анна, Элизабет, Джон и Мэри. Сара считала себя счастливицей, вспоминая принцессу Анну, которая потеряла всех своих детей.

Пока они ехали из Лондона, Джон был задумчив, и, хорошо его зная, она почувствовала, что у него что-то на уме.

— Лучше скажи мне, в чем дело, — мрачно произнесла Сара.

Он одарил ее нежной улыбкой. От нее мало что можно было утаить.

— Мне нужно многое тебе рассказать, — сказал он.

— Хорошие новости?

Он кивнул.

— Тогда говори скорее. Я не люблю, когда меня держат в неведении.

— Мы выбрали верный путь.

— Разумеется, выбрали.

— Бентинк говорил со мной… давал мне обещания.

— Что, Джон, что? Ну что за мучитель! Разве ты не знаешь, что я самая нетерпеливая женщина на свете, когда речь идет о новостях, касающихся моей семьи?

— Как тебе понравится стать графиней?

— Джон! Прекрати эти дразнилки. Я не потерплю этого, говорю тебе.

— Вполне возможно, скоро станешь.

— Графство. Это правда?

— Пока нет, есть одно условие. Бентинк намекнул, что титулы и почести могут стать нашими. О, моя дорогая Сара, какая же ты умная женщина! Они уже поняли, что ты можешь делать с Анной все, что захочешь.

— И каково условие?

— Чтобы она приняла их условия. Совместное правление. Это будет не правление Марии и ее консорта, а правление Вильгельма и Марии. Не так уж много за графский титул.

— А что, если у них родится ребенок?

— Вильгельм бессилен.

— А как же косоглазая Бетти Вильерс?

— Это для отвода глаз. Он хочет, чтобы мир считал его мужчиной, тогда как он мужчина лишь наполовину.

Сара сощурилась.

— Графство, — пробормотала она.

— И это будет не все.

Ее улыбка была торжествующей.

— Ну что, Джон, — сказала она, — ты думаешь о том же, о чем и я?

— Черчилли вершат судьбу Англии.

Она рассмеялась и вложила свою руку в его.

— Я прослежу, чтобы толстушка Морли согласилась уступить дорогу Калибану.

Она любила своих детей; дни, проведенные с ними в деревне, были долгожданной радостью, но все это время она жаждала вернуться в Кокпит, ибо ей не терпелось предпринять шаги, которые приведут ее к графскому титулу.

Играя с детьми, катаясь верхом с Джоном, они не говорили ни о чем другом.

— Граф… — снова и снова повторяла Сара, склонив голову набок и с гордостью глядя на него.

— Что скажешь насчет Мальборо?

— Мальборо. — Сара попробовала имя на вкус. — Звучит величественно.

— Это имя когда-то было в моей семье. Леи были графами Мальборо.

— Мальборо! — воскликнула Сара. — О, мне нравится! — Она обвила его руками. — О, милорд Мальборо, какой это счастливый день!

Джон осторожно напомнил ей, что титул еще не их. Сначала нужно поработать.

Так что в эти дни, которые должны были быть совершенно безмятежными, Сара жаждала вернуться в Кокпит.

***

Принцесса Мария Оранская все больше тревожилась по мере приближения к родной земле. Не лучший повод для возвращения, да и, по правде говоря, возвращаться ей совсем не хотелось. Она помнила, как, в последний раз глядя на удаляющийся берег Англии, видела его сквозь пелену слез и верила, что броситься за борт доставило бы ей больше удовольствия, чем что-либо иное. Казалось невероятным, что теперь она желает, чтобы корабль повернул и увез ее обратно в Голландию.

Но она изменилась со времен своего замужества, когда была рыдающей невестой. Она научилась любить Вильгельма, думать лишь о его благе и его желаниях, сделав их своими.

Она хотела идеального брака и уверяла себя, что нашла его. О, она готова была признать, что другие, возможно, не осознают ценности Вильгельма. Он был великим вождем, великим героем, и если порой он бывал резок, даже груб, то лишь потому, что ненавидел лицемерие и притворство в любом их проявлении; к тому же он жестоко страдал, а это, как всем известно, может испортить характер. Вильгельм был самым замечательным человеком в мире, идеальным мужем, и Мария не позволяла себе думать иначе.

Она послушно ненавидела своего отца, когда этого желал Вильгельм, хотя Яков всегда был к ней добр. Иногда она вспоминала, как он сажал ее на колени и заставлял разговаривать с людьми, приходившими к нему по делам, заявляя, что она все понимает. Она верила дурным слухам, которые слышала о нем, и когда Анна и другие рассказывали ей, на какие злодейства он готов пойти, чтобы вернуть католичество в Англию, — вплоть до того, чтобы подсунуть подложного младенца в грелке в постель своей жены, — она готова была поверить и в это. Она знала, что Элизабет Вильерс — любовница Вильгельма, и старалась в это не верить. Элизабет была с ней и сейчас, и она гадала, продолжатся ли их отношения, когда они окажутся в Англии.

Какое удовольствие было бы вернуться к тихой жизни во Дворце в лесу, в Лоо и Хонселарсдейке, где Вильгельм строил дворцы и разбивал сады. Она могла представить себе такое восхитительное существование. Разбивать сады с Вильгельмом, почтительно слушать его разговоры о государственных делах, играть в карты по вечерам или танцевать. О, как она любила танцевать, но, конечно, в Голландии танцевали мало. Может быть, в Лондоне… но Вильгельм не захочет веселого двора. Это слишком напоминало бы ее дядюшек Карла и… Вильгельма. Никогда не было двух менее похожих людей.

Мария увидит свою старую подругу Фрэнсис Эпсли. «Аурелия», как она ее называла, и «дорогой муж». Глупая фантазия, но любовь между ними была болезненно-страстной, и Мария продолжала считать себя женой Фрэнсис даже после замужества с Вильгельмом. Когда она прибудет в Англию, этому не должно быть места. В жизни Марии не было места ни для чего, кроме как быть послушной женой одному человеку — и этот человек был ее собственный дорогой муж Вильгельм.

Она нахмурилась, думая о дружбе Анны с Сарой Черчилль. «Неразумно! — подумала она. — И я не верю, что Сара Черчилль — лучшая подруга, какую только можно пожелать Анне».

Возможно, когда они снова будут вместе, она сможет сломить это господство. Анна была похожа на нее тем, что находила удовольствие в пылкой дружбе с женщинами. Она, Мария, эту привычку переросла — привычку не только глупую, но и опасную. Возможно, добравшись до Англии, она не станет часто видеться с Фрэнсис. Теперь, когда у нее был такой идеальный муж, у нее не было ни нужды, ни желания заводить подруг, и она, по правде говоря, строго воздерживалась от этого, хотя и не признавалась, что делает это ради самозащиты.

Вдали показалась земля, и ей нужно было собраться с мыслями. Начинался один из самых трудных периодов в ее жизни. Это было не обычное возвращение домой. Она возвращалась в Англию, потому что ее муж изгнал ее отца. Она не говорила Вильгельму, но в Голландии давно молилась о примирении между отцом и мужем. Мария ненавидела любые распри. Она так хорошо знала, чего хочет: быть в добрых отношениях с окружающими, болтать без умолку — не о великих делах, а о картах, танцах, садах и изящном рукоделии, хотя в последнее время глаза ее слишком ослабли, чтобы предаваться последнему. Она хотела слышать вокруг себя смех, и, хотя она была набожна и ее вера, протестантская вера, была одной из двух величайших страстей в ее жизни — второй был ее муж, — это не означало, что она не любила веселиться.

Но Вильгельм хмурился при виде легкомыслия, хотя теперь она получила от него особое указание — не выглядеть по прибытии удрученной. Он знал, что при мыслях о судьбе отца ее охватывает уныние, и предостерегал, что этого нельзя показывать англичанам. У них не должно сложиться впечатление, будто она является к ним кающейся грешницей. Она не должна выказывать скорби по поводу падения своего отца, которое он столь щедро заслужил. Она должна улыбаться и казаться счастливой. Милостиво принять корону. Он требовал от нее улыбок, когда она сойдет на английский берег.

Как странно! Так часто в Голландии ей приходилось сдерживать свое веселье, а теперь она должна изображать радость, ибо, по правде говоря, чем ближе она подплывала к Англии, тем меньше радости чувствовала. Она не могла выбросить из головы воспоминания детства, как отец входил в детскую, подхватывал ее на руки и называл своей дражайшей дочерью. Она не могла перестать думать о своей прекрасной итальянской мачехе, которая не выказывала ей ничего, кроме доброты, и смеясь называла ее своим «милым Лимончиком» за то, что она вышла замуж за принца Оранского.

Вместо этого она должна была помнить о безрассудствах своего отца, его распутстве, его постыдном правлении, когда он изгонял протестантов с главных постов и пытался заменить их католиками, о его жестокости после Седжмура, ибо, хотя вину возлагали на Джеффриса, королем был Яков, а значит, главная ответственность лежала на нем; она не должна забывать о гнусности истории с грелкой. Именно мысли о Седжмуре ожесточали ее сердце; так было всегда. После этого Вильгельму не составило большого труда настроить ее против отца. Когда она думала о Джемми, державшем ее за руку в танце, о его темных глазах, горевших… не то чтобы страстной любовью, но, можно ли сказать, страстной дружбой?.. когда она думала о том, как эту прелестную голову отделили от прекрасного тела по приказу ее отца, тогда она могла его ненавидеть. Яков, герцог Монмут, самый красивый мужчина в мире (ибо, сколь бы ни был восхитителен Вильгельм, даже она не могла назвать его красивым), приезжал в Гаагу, танцевал, как только он умел, учил ее кататься на коньках… и то были дни, не похожие ни на какие другие. Но Джемми был мертв, и Яков убил его.

«Мой отец убил Джемми». Вот что она должна была повторять себе, и тогда яростный гнев сокрушал ее спокойствие, и она знала, что войдет во дворец, где еще недавно жили ее отец и мачеха, и сможет смеяться и быть веселой, и говорить себе: «Он заслуживает своих страданий… за то, что сделал с прекрасным Джемми».

— Ваше Высочество, нам следует готовиться к высадке.

Рядом стояла Элизабет Вильерс, сдержанно улыбаясь, опустив свои странные глаза с тем, что некоторые называли косоглазием.

Мария склонила голову и подумала, заметит ли Вильгельм Элизабет раньше, чем ее, когда они сойдут на берег. О нет, он будет следить за женой, проверяя, то ли выражение на ее лице, какое он ей приказал, не выдает ли она беспокойства из-за того, что приехала забрать корону своего отца. Государственные дела всегда будут важнее любой любовницы.

Но Элизабет была здесь, и в тот миг Мария поверила, что так будет всегда. «Почему? — страстно спросила она себя. — Что она может дать ему, чего не могу я?» Но кто мог постичь странные силы притяжения?

На пристани собралась толпа, но Вильгельма среди них не было. Это было так на него похоже. Он не умел делать красивых жестов. Он будет ждать и примет ее официально в Уайтхолле, возможно, чтобы напомнить, что, хотя она и королева Англии, он — король.

Элизабет сбросила с плеч свой плащ и передала его пажу; казалось, он придавил мальчика к земле, таким объемным был этот плащ с его широкими рукавами и ярким оранжевым цветом. Люди хотели видеть Марию, и она представляла собой великолепное зрелище, ибо была бы очень красивой женщиной, если бы не так растолстела. Она сняла капюшон, чтобы они могли видеть ее лицо, и стояла, высокая, величавая и улыбающаяся. Ее лиф с глубоким вырезом, частично обнажавшим пышную грудь, был задрапирован тонким муслином, скрепленным жемчугом; под пурпурным бархатным платьем виднелась оранжевая нижняя юбка, которая, когда она приподнимала подолы, демонстрировала свой вызывающе символический цвет. Ее темные волосы были высоко уложены и украшены аграфами из жемчуга и лентами того же цвета, что и юбка. Она была великолепна: королева во всем своем блеске. Наблюдавшие думали: «Она будет достаточно хороша собой, чтобы скрасить унылого Вильгельма».

Придворные чины официально приветствовали ее, затем ее шталмейстер, сэр Эдвард Вильерс, подвел ее к ожидавшей лошади, пока юные девушки усыпали ее путь цветами.

Красочное возвращение домой.

***

Анна с Сарой ждали в Гринвичском дворце.

Анна была взволнована предстоящей встречей с сестрой. Сара была начеку. Мария уже проявляла признаки враждебности, и Сара чувствовала, что ей нужно быть осторожной. Анна выглядела огромной — она снова была беременна, — но, не считая тучности, в своем волнении была весьма привлекательна. Рядом с ней стоял ее муж, толстый и добродушный.

Сара думала о том, что теперь, когда сестры будут вместе, жизнь станет сложнее.

Когда королева приблизилась, ее взгляд немедленно отыскал сестру, и, увидев ее, она не смогла сдержать радости.

При такой встрече не могло быть и речи о церемониях. Мария спешилась и протянула руки, и они обнялись.

— Моя дражайшая Анна!

— Ох… Ваше Величество… ведь вы теперь им и являетесь, не так ли? Раз нашего отца не стало…

— Я так рада тебя видеть, — сказала Мария. — Я так долго ждала этой встречи.

— Подумать только, ты снова будешь дома! Это просто чудесно.

— И вы были благоразумны, дорогая сестра. Вильгельм ценит ваше благоразумие.

— Правда? — неопределенно произнесла Анна; упоминание имени Вильгельма на мгновение охладило ее пыл, и Мария вспомнила о своих обязанностях.

Она приняла своего зятя и всех, кто ждал, чтобы ее поприветствовать, и вместе с Анной они вошли в Гринвичский дворец, чтобы освежиться перед поездкой в Уайтхолл.

***

В Уайтхолл! «Слишком много воспоминаний для душевного покоя», — подумала Мария. Она не могла забыть, что совсем недавно здесь держали двор ее отец и мачеха. Именно здесь Мария Моденская совсем недавно ждала, когда будут готовы ее покои в Сент-Джеймсском дворце, чтобы родить принца — или сделать вид, что родила.

Мария еще не видела Вильгельма; она верила, что он будет ждать ее в Уайтхолле, и они вместе войдут во дворец. Она надеялась на это, ибо чувствовала бы себя спокойнее, будь он рядом.

Но когда она добралась до Уайтхолла, Вильгельма там не оказалось, и ей пришлось войти во дворец одной, зная, что все смотрят на нее, гадая, что должна чувствовать дочь, изгнавшая отца из его собственного дома.

Она должна была забыть, что она дочь Якова, и помнить лишь то, что она жена Вильгельма. И потому она весело улыбнулась.

— Уайтхолл, — сказала она. — Я так часто о нем думала. Но он не идет ни в какое сравнение с некоторыми из наших голландских дворцов.

— Ваше Величество пожелает без промедления пройти в свои покои.

Она согласилась.

В королевские покои. Вот опочивальня, в которой лежала Мария Моденская. Теперь она была приготовлена для нее, Марии. Вот стулья, на которых сидел ее отец; его руки касались этих драпировок.

«Убийца Джемми», — пробормотала она, и ей стало легче.

Она весело рассмеялась.

— Как приятно вернуться домой, в Уайтхолл, — сказала она.

***

В ту ночь она не могла уснуть — одна в королевской постели. Слишком много было воспоминаний. Ей снился отец; она была ребенком, а он посадил ее на колени и смотрел на нее печальными, укоризненными глазами, из которых текли слезы. И была Мария Моденская, восклицавшая: «Я не могу поверить… только не наша милая Лимончик».

— Так было нужно, так было нужно… — говорила она во сне. — Вильгельм так сказал, а Вильгельм всегда прав. Это паписты против протестантов. Это твоя собственная вина, отец. И еще Монмут… Как ты мог? Он называл себя королем, я знаю, но он был сыном короля, и он был твоим племянником. Как ты мог?

Она проснулась и услышала, как сама говорит: «Так было нужно. Так было нужно».

Где она? В своей комнате во Дворце в лесу, в ожидании Вильгельма, который не придет, потому что проводит ночь с Элизабет Вильерс? Нет. Она была в Уайтхолле, в постели, которой пользовались ее отец и мачеха.

Это был вздор. Так было нужно. Он сам навлек это на себя. Вильгельм этого не желал. Он пришел лишь потому, что это был его долг.

Утром, пока ее одевали, она весело болтала.

Вильгельм захочет услышать, как она вела себя по прибытии, а она должна была ему угодить. К тому же болтать было приятно. Как она любила посплетничать, и возвращение в Англию напомнило ей те беззаботные, полные сплетен дни детства.

— Я хочу обойти все комнаты, — объявила она. — Хочу посмотреть, как сильно все изменилось.

И как только она оделась, то пошла из комнаты в комнату, открывая дверцы шкафов, откидывая одеяла на кроватях, все время смеясь и болтая.

Даже ее друзья были немного шокированы. Они говорили: «Кажется, она совершенно нечувствительна к трагедии своего отца».

Ее враги свободно переговаривались между собой: «Какое неподобающее поведение! — говорили они. — Какая неблагодарная дочь, ибо, как бы он ни заблуждался, он всегда был ей хорошим отцом».

Что до Марии, то она все время думала о нем, переходя из комнаты в комнату; она изо всех сил противилась желанию разрыдаться, попросить этих людей помочь ей умолить мужа вернуть отца. Пусть правят вместе, пусть Вильгельм изменит политику Якова; конечно, это можно было бы сделать.

Но Вильгельм сказал: «Улыбайся и будь веселой. Не выказывай раскаяния, ибо это навредит нашему делу».

Поэтому она улыбалась и была веселой, а Сара Черчилль, наблюдая за ней, говорила себе: «Она — каменная баба. Ни капли раскаяния по отцу. Это крайне неприлично. Она ведет себя как женщина в трактире, заглядывая в шкафы, шпионя в кроватях…»

Сара не любила держать свое мнение при себе, но на этот раз она промолчит. Вильгельм и Мария вознаградят тех, кто им помог, а славный титул Мальборо еще не был завоеван.

***

Лишь когда Мария обосновалась в Уайтхолле, Вильгельм пришел к ней.

Она ответила на его холодное приветствие сдержанным восторгом. За долгую разлуку она забыла, каким замкнутым он может быть.

— Вильгельм, — сказала она, — я так счастлива быть с тобой. Но ты выглядишь больным. Боюсь, это было большим напряжением для твоего здоровья.

Он нетерпеливо мотнул головой. Неужели она до сих пор не усвоила, как он ненавидит упоминания о своих недугах?

— Ты, кажется, в добром здравии, — коротко бросил он. — Что до меня, то я вполне здоров. Чем скорее нас признают совместными правителями, тем лучше, и я распорядился провести церемонию в Банкетном зале.

— Да, Вильгельм. Скажи мне, ты счастлив теперь, когда все хорошо?

— Мы не можем быть уверены, что все хорошо. Еще слишком рано.

— Но народ хочет нас, Вильгельм. Они ясно это показали. — Она положила руку ему на плечо. — Твоя слава известна по всему миру, — продолжала она. — Англичане знают, что ты будешь править ими хорошо.

— Поначалу они не горели желанием меня принять, предлагая, чтобы правила ты как королева, а я как консорт.

— Я бы никогда этого не допустила, Вильгельм. Я бы заставила их понять, что не потерплю такого положения. Ты мой муж, и я считаю своим долгом повиноваться тебе.

Она смотрела на него почти жалобно, вымаливая хоть каплю нежности. Он злился, потому что она была выше него и ей приходилось смотреть на него сверху вниз; он злился, потому что эти люди хотели ее, а его принимали скрепя сердце. Между ними всегда стояли эти соображения. С Элизабет все было по-другому. С ней он мог обсуждать государственные дела, разыгрывать любовные сценки и при этом всегда чувствовать себя превосходящим мужчиной.

Он жаждал, чтобы церемонии прошли как можно скорее, ибо не чувствовал себя в безопасности, пока его публично не провозгласят и не коронуют королем Англии.

— Я желаю, чтобы церемония была проведена как можно скорее, — сказал он.

— Но конечно, Вильгельм.

— У меня большое желание убраться из этого города. Мне не нравится здешний воздух, и я видел дворец в Хэмптоне, который, думаю, подойдет мне больше.

— Дворец Хэмптон-корт! Ах да, я так хорошо его помню…

— Он безобразен и требует переделки; сады в позорном состоянии…

Она начала улыбаться.

— О, Вильгельм, — воскликнула она, — мы должны спланировать перестройку. Мне не хватает вашего вдохновения в этих вопросах, но я надеюсь, вы позволите мне помочь.

Она обвила руками его руку; он некоторое время стоял неподвижно. Затем его губы скривились в подобии улыбки.

— Возможно, и так, — сказал он.

Затем он стряхнул ее руку и покинул покои.

«Дорогой любимый муж! — подумала она. — Я и забыла, какой он величественный, какой далекий, какой совершенно благородный!»

***

Церемония признания нового короля и королевы состоялась в Банкетном зале Уайтхолла.

Мария, блистающая в парадном платье, заняла свое место рядом с Вильгельмом на креслах под балдахином, их свита выстроилась вокруг.

Затем лорд Галифакс спросил их, согласны ли они принять корону, и они оба заявили о своей готовности.

Не слишком ли они были готовы? Наблюдавшие подумали именно так, ибо они сделали это, не выразив ни малейшего сожаления по поводу несчастных обстоятельств, которые привели их в это положение.

Наблюдавшие не хотели Якова, но им не нравились холодность Вильгельма и явное безразличие Марии. При всех его грехах, Яков был ее отцом. Не было ли безмятежное принятие Марией короны, которая могла достаться ей лишь благодаря падению отца, несколько бессердечным? Им хотелось бы видеть немного нежелания, немного раскаяния. Но, казалось, не было ни того, ни другого.

***

Церемония в Банкетном зале состоялась в феврале, а коронация была назначена на апрель, но Вильгельм не намеревался оставаться в Уайтхолле до этого времени.

Он раздраженно заявил, что не выносит лондонского воздуха и не видит причин для церемоний и банкетов; он считал их расточительством.

Он хотел осмотреть Хэмптон-корт, и туда он и отправился вместе с королевой.

Народ был недоволен. Правление обещало быть очень скучным, если не будет двора. Они помнили Карла, прогуливавшегося по парку со своими собаками и дамами; они помнили его в театре или играющим в пел-мел. Даже Яков держал двор. Но уже через несколько дней Вильгельм удалился в Хэмптон-корт, и королева уехала с ним.

Королева, однако, проявляла признаки веселости, и они были уверены, что, будь ее воля, двор был бы веселым. Все портил голландец. Возможно, после коронации двор все же будет. В любом случае, принцесса Анна не захочет жить в безвестности; она, конечно, продолжит свои карточные вечера, а они слышали, что королева любит танцевать.

Но в те недели король и королева оставались в Хэмптон-корте и приезжали в Лондон лишь по неотложным делам. В Хэмптоне, где было не так много воспоминаний, Мария чувствовала себя счастливее, а Вильгельм, уже начавший планировать перестройку дворца и садов, в эти моменты был к ней более дружелюбен, чем обычно, и даже позволял ей разделять его увлечение.

***

Настал день коронации, и яркое апрельское солнце заливало Уайтхолл и Кокпит.

Снаружи звонили колокола, и народ толпился на улицах, но это была не обычная коронация, ибо редко монархов короновали при жизни их предшественников. Многие качали головами и говорили, что добром это не кончится. Они были против Якова, но когда увидели, как его дочь и ее муж спокойно забирают то, что принадлежало ему, их чувство справедливости возмутилось. Это так противоестественно, заявляли они.

Многие епископы отказались принести присягу на верность, заявив, что уже клялись в верности королю, который еще жив. Даже некоторые из тех епископов, которых Яков отправил в Тауэр, были среди отказавшихся, а архиепископ Кентерберийский и вовсе не согласился их короновать.

Коронация не должна откладываться из-за этих упрямцев, заявил Вильгельм.

Марию облачали в коронационные одеяния; она выглядела очень царственно в пурпурном бархате, отороченном горностаем, а на ее темных волосах сверкал обруч из золота и драгоценных камней.

Присутствовала и Элизабет Вильерс, ее глаза были скрытны; Мария знала, что она по-прежнему любовница Вильгельма.

Вильгельм вошел в ее покои; он уже был одет, и она должна была отправиться из Уайтхолла в Вестминстер-холл через час после него.

Лицо его было белым и застывшим. Он подошел к ней и без церемоний сказал:

— У меня плохие новости.

— О, Вильгельм!

— Ваш отец высадился в Ирландии и овладел ею. Лишь несколько городов, в том числе Лондондерри, не в его руках.

— О, Вильгельм! — Ее лицо стало пепельным, и он с отвращением посмотрел на нее, вспомнив ее детскую привычку повторять его имя в критические моменты.

— У меня для вас письмо. От вашего отца.

Мария взяла письмо дрожащими руками, и в этот миг представила, как он сидел и писал ей, а по его щекам текли слезы, пока он вспоминал, как когда-то любил свою дорогую дочь.

— Вам следует его прочесть, — холодно приказал Вильгельм.

Слова плясали у нее перед глазами, она не могла сосредоточиться. Казалось, фразы выпрыгивали со страницы, чтобы ранить ее.

Доселе я находил всяческие отеческие оправдания тому, что было сделано. Я приписывал вашу роль в революции повиновению мужу, но акт коронации — в вашей власти, и если вы будете коронованы при жизни меня и принца Уэльского, то проклятия оскорбленного отца падут на вас, как и проклятия Бога, заповедавшего почитать родителей…

Письмо слетело на пол. Мария стояла неподвижно, глядя на него, а Вильгельм с жестом отвращения поднял его и прочел.

— Хорошо рассчитано, — сказал он, но на этот раз не смог скрыть, что потрясен. Яков в Ирландии, намеренный сражаться за одну из трех корон, — это означало, что его положение очень шатко. Архиепископ и епископы отказываются принести присягу! Яков призывает на них проклятия!

Что он наделал? Он изгнал своего тестя с трона, чтобы занять его. Разве не был его взор всегда — с тех самых пор, как повитуха, миссис Таннер, заявила, что видела три короны над его головой при рождении, — устремлен на трон его тестя?

Он увидел, что некоторые из тех, кто вошел с ним в опочивальню, и те, кто уже был там, многозначительно переглядываются.

Он твердо сказал:

— К этому привело дурное поведение короля, а то, что сделали я и моя жена, было нам навязано. Я бы сказал, что не сделал ничего, что не получило бы одобрения моей жены.

Это был один из тех редких моментов, когда Мария отказалась подчиниться мужу. Это был миг истины, когда она увидела в нем не высшее существо, а человека без обаяния, без любви к ней.

Она резко произнесла:

— Если мой отец вернет себе власть, вам винить будет некого, кроме себя. Это вы позволили ему уйти.

Несколько мгновений муж и жена стояли, глядя друг на друга. Холодок коснулся сердца Вильгельма. Именно в такие моменты — а их было всего несколько за всю их супружескую жизнь — до него доходило, что он не уверен в своей жене. Он никогда не мог быть уверен, когда ее покорность спадет с нее, как ее огромный оранжевый плащ, и она ясно покажет, что она — правительница из рода Стюартов.

Именно по этой причине он держался с ней холодно и отчужденно; это был тот самый стержень, вокруг которого вращались их странные отношения.

Он сказал:

— Мне пора в Вестминстер-холл.

И, сделав знак своим слугам, покинул покои.

***

В Кокпите Анну облачали для коронации, хотя она не могла принимать в ней активного участия из-за позднего срока беременности.

Сара давала указания, как следует носить драгоценности принцессы, когда одна из женщин в волнении вбежала в комнату.

— Вы слышали новости? — спросила она.

— Что за новости? — потребовала ответа Сара.

— Король Яков высадился в Ирландии. Говорят, вся страна приветствует его.

В зеркале Анна искала лицо Сары и увидела, что оно так искажено страхом, что сама затрепетала.

— Я не могу в это поверить, — выпалила Сара.

— Это правда, леди Черчилль. Король Яков написал письмо королеве Марии. Я слышала, она ужасно расстроена, получив его, и даже обвинила короля Вильгельма в том, что он позволил ее отцу уйти.

— Это… ужасно! — сказала Сара и пожалела, что не может немедленно найти Джона, чтобы обсудить с ним это дело. Что теперь будет с их прекрасным титулом? Что король Яков даст графу Мальборо, который переметнулся на другую сторону как раз в тот момент, когда мог бы помочь ему больше, чем когда-либо прежде?

Анна думала: «Если он вернется, он простит меня… Он всегда меня прощал».

Она повернулась к миссис Доусон и спросила:

— Вы верите, что ребенок, которого они называют принцем Уэльским, — мой брат?

— Верю, мадам, — довольно резко ответила миссис Доусон, ибо она часто уверяла Анну в лживости истории с грелкой. — Я так же уверена, что он ваш брат, как и в том, что вы — дочь покойной герцогини Йоркской.

В покоях воцарилась глубокая тишина, и на этот раз даже Саре было нечего сказать.

***

Церемония началась с опозданием. Народ проявлял нетерпение. На улицах шептались. Правда ли, что Яков высадился в Ирландии? Что будет дальше? Будет ли кровавая гражданская война?

Королеву Марию несли в ее паланкине в парадный зал Вестминстер-холла; она была бледна и явно потрясена. Какую новость получить в день своей коронации! Как тревожно для дочери слышать в своем сердце проклятия отца, принимая корону, украденную у него!

Когда они стояли вместе — она и Вильгельм, — и был задан вопрос: «Примете ли вы Вильгельма и Марию своими королем и королевой?», им обоим показалось, что перед возгласами одобрения наступила слишком долгая пауза.

Это была тревожная коронация. Когда пришло время делать подношение, Вильгельм обнаружил, что из-за волнения забыл приготовить необходимые деньги, и лорду Данби пришлось отсчитать двадцать гиней, которые он от имени короля положил в золотую чашу.

«Дурное предзнаменование?» — спрашивали те, кто был слишком охоч до дурных предзнаменований.

Мария и Вильгельм пылко обещали поддерживать Священное Писание и протестантскую веру, подняв при этом правые руки; между собой они несли меч. Это было не похоже ни на одну другую коронацию, и постоянно отмечалось отсутствие самых важных фигур Церкви — архиепископа Кентерберийского, епископов Даремского и Батского и Уэллского.

Все главные участники вздохнули с облегчением, когда все закончилось. Но это был не конец, ибо позже, во время банкета в Вестминстер-холле, чемпион короля и королевы не явился, чтобы бросить свою перчатку и вызвать на поединок любого, кто не признает монархов. Они ждали с беспокойством, и уже стемнело, когда появился сэр Чарльз Даймок.

— Отчего так поздно? — пронесся шепот.

— Оттого, что он сын чемпиона Якова II. Он не желает быть чемпионом тех, кто сверг Якова.

Но перчатку бросили, и темная фигура, похожая на старуху, подбежала и подняла ее. Когда ей позволили скрыться в толпе, по залу пронесся вздох ужаса.

Вызов!

Это омрачило банкет, который и без того, в силу одного лишь присутствия Вильгельма, не мог быть особенно веселым.

День коронации завершился. «Что дальше?» — спрашивали люди. Они бы не удивились, услышав, что Яков высадился в Англии, чтобы защитить свою корону.

На следующий день в Гайд-парке, на известном месте для дуэлей, видели высокого мужчину, расхаживавшего взад-вперед. Многие его видели, но сэр Чарльз Даймок так и не вышел ему навстречу.

На улицах больше не кричали «Нет папизму!», но были ли люди довольны? Если бы Мария казалась хоть немного раскаявшейся, если бы Вильгельм не был так угрюм, они бы с большей готовностью их приняли.

«Что же мы наделали?» — спрашивали они себя. Да, они не хотели папизма, но неужели вернутся дни Оливера Кромвеля? Им не нравились кислые голландцы, им не нравились неблагодарные дочери. Кто-то сочинил стишок, который пришелся многим по душе, и его цитировали по всему городу. Он был написан после коронации и гласил:

Там, меж башен багровых, сквозь сумрачный свет,

В кольце минхеров въехал голландский король.

И Англии Гонерилья, дрожа, шлет привет

Толпе, что приветствует новую роль,

Презрев безутешного Лира и боль.