Королевские сестры

СКАНДАЛ С ГРЕЛКОЙ

Как только новость была обнародована, двор и вся страна забурлили домыслами. «Это конец надеждам», — говорили одни. Другие возражали: «Напротив, это начало. Это наш шанс».

Находились и те, кто говорил, что, если у Якова родится сын, принц Уэльский и законный наследник престола, народ не захочет видеть королем никого, кроме него.

Мальчик, воспитанный католиком? Неужели они думают, что его отец и мать позволят воспитывать его иначе? Тогда не останется никаких сомнений в возвращении старой веры. И неужели народ это стерпит?

Яков и его королева были вне себя от радости. Ни один из них, казалось, не замечал сгущавшихся вокруг них туч. Яков продолжал вводить непопулярные меры в пользу католиков, а на улицах народ кричал: «Нет папизму!».

Анна проводила дни в беседах с Сарой. Этого не должно случиться, говорили они, и, поскольку это означало бы конец всем их надеждам, они верили, что этого никогда и не будет.

Никто не был уверен, кто пустил слух, будто королева на самом деле не беременна, а лишь притворяется. Суть этих слухов сводилась к тому, что король так жаждет вернуть католическую веру в Англию, что при необходимости подсунет стране подложного младенца. Ребенка воспитают католиком, его будут окружать только католики, и как же легко будет, когда все важные посты окажутся в руках папистов, а король — папист, вернуть всю страну в лоно Рима!

Анне этот слух понравился; он отвечал и ее любви к интригам, и ее честолюбию. С помощью Сары она старалась поддерживать его на плаву.

Она писала Марии:

Жена Манселла выглядит лучше, чем когда-либо, что необычно. Я полагаю, ее большой живот — фальшивый. Она уверена, что ребенок будет сыном, а поскольку принцип их религии таков, что они не остановятся ни перед чем, сколь бы нечестивым это ни было, если это послужит их интересам, то, значит, замышляется какая-то грязная игра.

В Голландии Мария читала письма сестры и показывала их мужу, которому повиновалась во всем. Их очень утешало, что в Англии распространяются такие слухи.

***

Яков, ничего не слышавший о слухах, продолжал радоваться, обманывая себя, что его дорогие дочери так же довольны перспективой пополнения в семье, как и он сам.

Мария Моденская, королева, была осведомлена лучше, хотя и знала, что заставить Якова признать тот факт, что Анна — не та преданная дочь, какой он ее считал, совершенно невозможно. Сама она была в недоумении, потому что всегда была в хороших отношениях с обеими падчерицами и поначалу верила, что это другие настраивают Анну против нее.

Но поведение Анны во время утреннего туалета королевы, на котором принцесса обязана была присутствовать, начало беспокоить Марию Моденскую. Анна постоянно шпионила за ней, пыталась потрогать ее тело, мельком увидеть ее нагой, и Мария Моденская, обладавшая большим чувством собственного достоинства, стала очень обижаться.

Чем очевиднее это становилось, тем сильнее Анна настраивалась против мачехи; теперь она делала все возможное, чтобы убедить сестру Марию, что королева притворяется беременной, хотя на самом деле это не так.

Однажды Анна, наклонившись, чтобы помочь мачехе с сорочкой, попыталась коснуться ее тела. Мария Моденская внезапно так рассердилась, что схватила перчатку, лежавшую на столе, и ударила ею Анну по лицу.

Анна в изумлении отпрянула.

— Ваше Величество… — пробормотала она.

Но королева бросила перчатку обратно на стол и уставилась прямо перед собой.

Анна вернулась в свои покои, и вскоре к ней поспешила Сара, ибо история с пощечиной быстро разнеслась по дворцу.

— Какая дерзость! — воскликнула Сара.

— На это она ответила бы, что она — королева.

— Пока что, — мрачно произнесла Сара. — О, мне ясно, что она виновна. Иначе с чего бы ей приходить в такую ярость? Думаю, вам следует написать сестре. На нашу страну вот-вот обрушится нечто ужасное.

И вот под руководством Сары Анна снова написала Марии.

Чтобы убедить мир, ей следовало бы дать либо мне, либо кому-то из моих друзей потрогать ее живот. Но всякий раз, когда с ней заговаривают о ее беременности, она выглядит так, будто боится, что ее коснутся. Я полагаю, когда она родит, никто не поверит, что это ее ребенок, если только это не окажется дочь.

***

Это письмо вызвало неожиданный и тревожный ответ. Мария написала Анне, что, ввиду всех этих сомнений относительно беременности королевы, они с принцем решили, что им желательно приехать в Англию, дабы самим убедиться, действительно ли королева собирается родить ребенка.

Прочитав это письмо, Анна дрожала от смятения. Она вспомнила все, что наговорила сестре об отце, и испугалась, что, если Мария и Яков встретятся, слишком многое откроется и он сможет доказать Марии, что его оклеветали.

Если Мария приедет в Англию сейчас, если поговорит с их отцом, если укажет ему на безрассудство его поступков… а она вполне могла это сделать, ибо Анна не верила, что Мария, хоть и поддержит Вильгельма во всем, желает видеть отца свергнутым… между ними могло произойти примирение.

Для тонких интриг Анне недоставало ума, а Саре — выдержки.

Ситуация сложилась неловкая. Как им теперь выпутаться?

Вместе они нашли ответ.

«Если кто-то из вас приедет, — писала Анна, — я буду очень рада вас видеть, но, право же, если приедете вы или принц, я от страха лишусь чувств, боясь, как бы с кем-то из вас не случилось беды».

Ответ Марии гласил, что Анна обязана присутствовать при родах. Она должна убедиться, что ребенок — действительно сын ее отца и королевы.

Анна, встревоженная таким поворотом событий и отчаянно разочарованная возможностью лишиться своей мечты, к тому же ослабленная очередным выкидышем, слегла в горячке.

***

Король пришел навестить ее.

Он сел у кровати и взял ее за руку, и, когда она открыла глаза, то узнала его и улыбнулась, ибо забыла все треволнения последних месяцев и снова почувствовала себя ребенком.

— Дорогой отец, — пробормотала она, и глаза Якова наполнились слезами.

— Моя любимая, — сказал он, — ты должна поправиться. Ты же знаешь, что ты для меня значишь. Я никогда не смогу быть по-настоящему счастлив без тебя.

Она чувствовала присутствие Георга по другую сторону кровати, и близость этих двоих утешала ее.

Сара, обнаружив, что ее власть ослабла, когда Анна не могла ее поддерживать, пришла в ужас от мысли, что та может умереть. Она ясно осознала, что Анна необходима для ее будущего — ее и Джона. Если Анна умрет сейчас, что с ними станет? Они, конечно, пробьются в жизни, в этом она не сомневалась, но им потребуются годы, чтобы вернуть то, что они потеряют с уходом Анны.

Анна была для них жизненно важна; Анна должна жить, и, когда она поправится, они должны стать ближе, чем когда-либо.

Как только Саре удалось пробраться в комнату больной, она принялась выхаживать Анну. Она поразила всех своей расторопностью, ибо никто не думал, что из нее выйдет хорошая сиделка. С больной она была нежна, но со всеми остальными — непреклонно-властна. Что до Анны, то она черпала силы в Саре, и, когда Сара говорила: «Вы поправитесь!», Анна ей верила.

Королю и принцу Георгу пришлось быть благодарными Саре Черчилль, хоть они ее и не любили, и под присмотром Сары Анна поправилась быстрее, чем можно было надеяться.

***

По мере приближения срока родов королевы волнение нарастало.

Мария Моденская объявила, что будет рожать в Виндзоре.

Услышав это, Анна и Сара многозначительно переглянулись.

— Естественно, — сказала Сара. — В Виндзоре будет не так-то просто созвать тех, кто должен быть у ее постели. Вы только представьте, миссис Морли. Все будет так: «У меня начинаются схватки. Скорее сюда». И к тому времени, как прибудут все, кто должен присутствовать при родах, в постели уже будет лежать славный младенец!

— О, какое нечестие! — воскликнула Анна.

Возможно, кто-то из друзей королевы узнал об этом слухе, потому что вскоре после этого она передумала и сказала, что будет рожать в Сент-Джеймсском дворце.

— В Сент-Джеймсском! — сказала Анна. — Столько было шума из-за родов в Виндзоре, а теперь — Сент-Джеймсский дворец. В Сент-Джеймсском дворце обманывать куда удобнее.

Удивительно, как они с Сарой заставляли друг друга верить в эти язвительные домыслы. Обе знали, что Сент-Джеймсский дворец — это то место, где королевы обычно и рожали, поскольку Уайтхолл для этого не подходил: он был, по сути, проходным двором, куда люди могли входить днем и ночью. Там было шумно, там решались государственные дела, а покои королевы выходили прямо на реку с ее нескончаемым движением. Сент-Джеймсский дворец, напротив, был уютным и камерным; он был домом Марии Моденской, когда она только приехала в Англию, и она питала к нему нежные чувства. Поэтому она, естественно, была полна решимости, чтобы этот самый важный ребенок родился именно здесь.

В то время в ее покоях в Сент-Джеймсском дворце шел ремонт, и она распорядилась, чтобы его поскорее закончили и приготовили ее опочивальню.

Каждое мелкое действие, каждое ее слово подхватывалось врагами и наделялось глубоким смыслом. Но ни она, ни Яков — и уж тем более Яков — не осознавали нависшей над ними угрозы и не догадывались, что опасность усугубляется состоянием королевы, ибо те, кто ждал удобного случая для свержения Якова, увидели, что могут использовать рождение сына в своих целях. Раздавался клич: «Если родится сын, его воспитают католиком. Король-католик, королева-католичка, принц Уэльский — католик! Тогда не останется сомнений в судьбе Англии. Этого нельзя допустить».

В некоторых кругах шептались, что, если у короля и королевы родится сын, Вильгельм Оранский придет в Англию и попытается отнять у него корону от имени своей жены.

Это было время напряжения и великой опасности, осознаваемой всеми, кроме короля.

Яков, со своей роковой склонностью навлекать на себя беду в самый неподходящий момент, отправил архиепископа Кентерберийского и шестерых епископов в Тауэр за то, что они просили освободить их от приказа зачитывать в церквях Декларацию о веротерпимости. Страна была в ужасе, и настроения против короля усилились.

Анна с тревогой наблюдала, как быстро нарастает напряжение. Сестра сказала, что она должна присутствовать при родах и сама убедиться, что ребенок действительно от королевы.

Это было тревожно, потому что втайне она знала, что королева беременна, и если она будет присутствовать при родах, как она сможет и дальше тешить себя этой приятной выдумкой? Она, никогда не питавшая особой страсти к действию, оказалась слишком глубоко втянута в интригу. Ей нравилось лежать на кушетке, пока Сара сидит рядом и они выдвигают самые фантастические обвинения против любого, кого им вздумается оклеветать. Это было совсем не то, что принимать деятельное участие.

— Я очень неважно себя чувствую, — сказала она отцу. — Думаю, мне следует немедленно поехать в Бат.

Он тут же забеспокоился.

— Тебе следовало бы быть здесь к родам, — сказал он, — но я не хочу, чтобы ты рисковала и у тебя снова поднялась горячка.

— Боюсь, так и будет, если я останусь.

— Тогда, дорогая моя, ты должна ехать. Королева огорчится, но я уверен, она поймет.

Королева ничуть не огорчилась. Когда Анна сообщила ей о своем решении уехать, Мария Моденская холодно на нее посмотрела. Обе помнили случай с перчаткой.

— Так что меня здесь не будет, когда Ваше Величество будете рожать, — скромно произнесла Анна.

— Возможно, к тому времени вы уже вернетесь. Думаю, я разрешусь от бремени после июля.

— О, мадам, я думаю, вы родите до моего возвращения, — ответила Анна.

Королева не ответила, и вскоре Анна уехала.

Пересказывая разговор Саре, Анна объяснила:

— Вот увидите, ребенок родится, пока меня не будет.

— Одним свидетелем меньше, — сказала Сара. — Можете не сомневаться.

Эта мысль понравилась им обеим, и они постарались не напоминать друг другу, что у Анны не было никакой нужды покидать Лондон и что поездка в Бат была целиком ее собственным желанием.

Вскоре после этого Анна с несколькими своими дамами, включая Сару, покинула Лондон.

***

Ремонт в покоях Сент-Джеймсского дворца к июню не закончили, и королева начала беспокоиться.

— Я твердо решила рожать в Сент-Джеймсском, — сказала она.

«Ваше Величество, там еще не все закончено», — ответили ей.

«Прошу вас, поторопите их», — ответила она.

С каждым днем она тревожилась все сильнее, словно боялась не успеть в Сент-Джеймсский дворец. Враги поговаривали, что ее неприязнь к Уайтхоллу противоестественна.

Всю субботу, девятого июня, она не находила себе места и послала в Сент-Джеймсский дворец узнать, как продвигается работа.

«К концу дня все будет готово, Ваше Величество», — доложили ей.

«Так и должно быть, — сказала она, — ибо я чувствую, что мой час близок, и я твердо намерена ночевать в Сент-Джеймсском, даже если придется лежать на голых досках».

Ее слова были замечены, и враги были готовы усмотреть в них глубокий смысл. Прежде чем королева снова села за карты, она вновь отправила гонца в Сент-Джеймсский дворец, и тот вернулся с ответом, что работа будет закончена до ночи, ее постель готовят, и ей сообщат, как только покои будут готовы.

Игра в тот вечер была немного лихорадочной; взгляд королевы был прикован к двери, а взгляды почти всех остальных — к королеве.

Около десяти часов из Сент-Джеймсского дворца прибежал запыхавшийся гонец с вестью, что покои королевы готовы.

Мария Моденская было привстала, но тут же вспомнила, что этикет требует закончить игру, прежде чем расходиться. Она нетерпеливо сидела, пока шла игра, словно боясь, что ребенок родится раньше, чем она успеет совершить это короткое путешествие из одного дворца в другой.

Когда в одиннадцать игра закончилась, она с явным облегчением объявила о своем немедленном отъезде. Подали ее паланкин, и по случаю торжественности момента ее камергер, Сидни Годольфин, шел рядом с носилками, пока ее несли из Уайтхолла через парк в Сент-Джеймсский дворец. Яков присоединился к ним, и Мария Моденская с довольным видом вступила во владение своими покоями, там ей предстояло ожидать родов, которые, еще не начавшись, уже вызывали в стране больше толков, чем любые другие доселе.

***

В Троицын день, десятого июня, королева проснулась и с облегчением вспомнила, что находится в своих покоях в Сент-Джеймсском дворце. Она обнаружила, что ее бьет дрожь; она была уверена, что ребенок родится сегодня. Не то чтобы она боялась родовой боли — видит бог, она жаждала рождения ребенка, — но вокруг было слишком много врагов, а те, кто должен был быть ее друзьями, обращались против нее. Анна, ее падчерица, в последние месяцы стала лукавой и скрытной. Что Анна говорила о ней, когда ее не было рядом, чтобы защитить себя? И еще Мария, та, кого она ласково называла своим «милым Лимончиком», потому что та была замужем за Вильгельмом Оранским. Неужели в письмах Марии и впрямь проступила холодность? Она позвала одну из своих дам.

— Пошлите за королем, — сказала она, — и созовите всех, кто должен присутствовать при рождении моего дитя.

Затем она встала с постели и, ожидая, села на табурет.

Маргарет Доусон, одна из ее самых доверенных женщин, служившая еще первой герцогине Йоркской и присутствовавшая при рождении Анны и Марии, поспешно вошла в комнату.

— Ваше Величество, — воскликнула она, — неужели ваш час настал?

— Он близок, Маргарет, — ответила королева.

Маргарет увидела, что королеву бьет дрожь, и спросила, не холодно ли ей.

— Странно, не правда ли? — ответила Мария Моденская. — Холодно июньским утром. Маргарет, мне так… не по себе.

— Ваше Величество, на этой стадии так часто бывает.

— Слишком многое от этого зависит, Маргарет. Готова ли кушетка?

— Ее еще не подготовили, Ваше Величество.

— Тогда подготовьте ее немедленно, и как только все будет готово, я на нее лягу.

Кушетка стояла в соседней комнате, и пока Маргарет пошла исполнять волю королевы, прибыл король.

— Дорогая моя, — сказал он, взяв руку королевы и поцеловав ее, — неужели пришло время? Тогда нужно немедля послать за всеми, кто сейчас в церкви.

Она кивнула: ибо те, кто был в церкви, были их врагами, протестантами, и было крайне важно, чтобы они присутствовали при родах.

— Позволь мне проводить тебя к твоей кушетке, — сказал король.

— Ее сейчас готовят.

— Тогда я позабочусь, чтобы все, кто должен здесь быть, были созваны.

В родильную опочивальню королевы внесли грелку для постели. Маргарет Доусон откинула одеяло, грелку положили в постель и накрыли сверху.

— Постель нужно как следует прогреть, — сказала Маргарет, — прежде чем Ее Величество в нее ляжет.

Вскоре прибыла леди Сандерленд.

— Ну как? — спросила она у Маргарет Доусон.

— Пока все хорошо. Королева в своей спальне и ляжет на кушетку, как только ее как следует прогреют. Полагаю, ее час близок.

Леди Сандерленд кивнула.

— Я была в часовне, готовилась к причастию, — сказала она, — но мне велели немедленно идти к королеве.

— Хорошо, что вы пришли, — ответила Маргарет. — Когда я вошла, она сидела на табурете и дрожала, так что я хочу, чтобы постель была прогрета как следует.

— Утро теплое.

— Но в таком состоянии женщина может чувствовать что угодно. Она так взвинчена, что я боюсь, потрясение будет для нее слишком сильным — родится ли мальчик или девочка.

— От этого ребенка многое зависит, — согласилась леди Сандерленд. — Она просила, чтобы поначалу никто не говорил, мальчик это или девочка, ибо она чувствует, что радость или разочарование будут невыносимы. Это следует всем объявить.

Маргарет кивнула.

В покои вошел король в сопровождении доктора Уолгрейва и повитухи.

Яков был явно встревожен. Он серьезно разговаривал с доктором, с тревогой расспрашивая о состоянии здоровья королевы. Доктор считал, что все должно пройти хорошо, но его немного беспокоила тревожность королевы.

Увидев леди Сандерленд, Яков подошел к ней и выразил свою радость, что она здесь.

— Мы все беспокоимся о Ее Величестве, — сказала леди Сандерленд. — Она волнуется больше, чем при предыдущих родах.

— Она так жаждет мальчика, — ответил Яков.

— Я попросила повитуху дернуть меня за платье, Ваше Величество, если родится мальчик, чтобы ни одно слово не было произнесено и не взволновало Ее Величество.

— Вы должны подать мне знак, — сказал Яков. — Я буду с нетерпением за вами следить. Коснитесь лба вот так… если это мальчик. Если знака не будет, я буду знать, что это девочка. Тогда, я надеюсь, королева сможет отдохнуть и немного прийти в себя, прежде чем услышит, какого пола ее дитя.

Решили, что таков и будет знак, и группа разошлась, когда в покои вошла королева в сопровождении нескольких своих дам.

Она легла в постель, и было ясно, что схватки начались.

Теперь комната начала наполняться. Врачи, няньки, повитуха, придворные дамы королевы и чины двора вместе с восемнадцатью членами Тайного совета вошли в комнату.

Мария Моденская откинулась на подушки, стеная.

К половине десятого из-за собравшейся толпы в комнате стало душно. У изножья кровати стояли члены Тайного совета и наблюдали.

— Маргарет! — позвала Мария Моденская.

Маргарет подошла к своей госпоже и взяла ее за руку.

— Я не могу этого выносить, — воскликнула королева. — Эти мужчины пялятся. Задерни полог.

Маргарет решительно исполнила приказ.

— Прошу вас, отойдите, — сказала она мужчинам. — Неприлично толпиться у постели в такое время.

Вскоре после этого родился ребенок. Яков не сводил глаз с леди Сандерленд.

Повитуха склонилась над кроватью. Она обернулась и быстро дернула леди Сандерленд за платье, и когда та коснулась лба, король издал радостный крик. Но он не мог сдержаться и должен был получить подтверждение радостной вести.

— Кто? — громко потребовал он ответа.

Нянька взяла младенца у повитухи. Она произнесла ясным голосом, который был слышен во всех покоях:

— Тот, кого желает Ваше Величество.

Яков схватил за руку няньку, державшую ребенка, и сказал членам Тайного совета:

— Вы были свидетелями рождения моего сына. — А теперь, — вскричал он, повернувшись к няньке, — дорогу! Дорогу принцу Уэльскому!

Мария Моденская была измучена, но торжествовала. Король, не в силах сдержать радости, посвятил доктора Уолгрейва в рыцари прямо в родильной опочивальне. Пушки Тауэра палили в честь новорожденного, и по всему Лондону звонили колокола. Для бедных устроили пир и выставили вино, чтобы они могли выпить за здоровье принца Уэльского.

Но, пируя и выпивая, люди задавались вопросом, что означает это рождение. Неужели им предлагают принять кусок жареного быка и жбан вина — в обмен на папизм?

Это будет конец протестантской Англии. Хочет ли этого народ? Возможно, те, кто забыл костры Смитфилда и угрозу со стороны Испании. Но многие помнили. Говорили, что двор полон тех, кто заигрывает с Римом, но не всерьез, а лишь ради высоких должностей, ибо лучший способ продвинуться при дворе — через католическую веру. Но многие из этих католиков были фальшивыми и, когда придет время, отвернутся.

Досадно, что именно сейчас родился сын. Но был ли он на самом деле?

Июньским утром постель королевы согревали грелкой, которую внесли в ее кровать прямо перед тем, как она в нее легла. Грелка! Простой домашний предмет! Но он мог иметь значение, ибо почему бы не спрятать в грелке ребенка и не положить его в постель до того, как в нее войдет королева?

Дикая мысль? Но все знали, как коварны эти католики. Они не остановятся ни перед чем, чтобы добиться своего.

Слух разрастался. Мальчик, которого называли принцем Уэльским, вовсе не был ребенком королевы. Она не была беременна. Все это было притворством. Из Кокпита доносились истории, а уж принцесса Анна, жившая рядом с королевой, должна была знать; королева никому не позволяла видеть себя без сорочки, никому не давала дотронуться до своего тела. Почему? Потому что она не была беременна. Это был заговор, злодейский заговор с целью вернуть католичество в Англию.

А затем роды. Младенец в грелке!

Эта история пришлась по вкусу людям, которые хотели верить, что младенец, именуемый принцем Уэльским, — не сын короля и королевы, а подложный ребенок, которого они надеялись навязать нации ради католической веры.

Когда Анна вернулась в Лондон, воздух был полон слухов, которые приводили ее в восторг.

Особенно ее забавляла история с грелкой.

Она называла своего единокровного брата «младенцем из грелки» и делала все возможное, чтобы поддерживать эту историю на плаву.

***

Анна писала Марии:

Моя дорогая сестра не может себе представить, в каком я была беспокойстве и досаде, что меня, по несчастью, не было в городе, когда королева разрешилась от бремени, ибо я никогда больше не буду уверена, истинный ли этот ребенок или ложный. Может быть, он и наш брат, но бог его знает…

Каждый день она ждала вестей из Голландии; она знала, что теперь что-то должно произойти, ибо не верила, что Вильгельм позволит утихнуть скандалам вокруг принца Уэльского. Если народ примет его как принца Уэльского, какая надежда останется на восшествие Марии на трон, какая надежда для Анны?

Пока она ждала новостей из Голландии, она должна была поддерживать слухи. Мальчика Манселлов ни в коем случае нельзя было признавать ее братом.

Ее отец по-прежнему был непопулярен, несмотря на бесплатные пиршества и выпивку. Епископы все еще сидели в Тауэре. «Глупец, — думала Анна, — неужели он не видит, что, освободив их, он снискал бы больше расположения, чем зажарив несколько быков для бедных?»

Его враги позаботились о том, чтобы история с грелкой стала главной темой разговоров на всех пирах, и одной из главных его врагов была его дочь Анна.

***

В Сент-Джеймсском дворце кипела деятельность — проходили церемонии, связанные с устройством детской. Принцу Уэльскому нужна была гувернантка, и на эту должность назначили маркизу Поуис. Две его кормилицы, миссис Руайер и мадам Лабади, уже были при нем. Ему требовалась помощница гувернантки, и на эту должность выбрали леди Стрикленд. Кроме того, у него должны были быть своя прачка и швея, четыре няньки-качальщицы и два пажа.

Все, кто навещал его в колыбели, находили его славным ребенком, хотя в первые часы после рождения были опасения, что он может умереть от судорог, как и другие королевские дети до него.

Желание сохранить ему жизнь было так велико, что за ним присматривало слишком много врачей, и это едва не привело к роковому несчастному случаю. Было решено дать ему лекарство, которое считалось полезным для младенцев, что и было сделано; но врач, давший его, не сообщил об этом остальным, и один из них, не зная, что ребенок уже получил одну дозу, дал ему вторую.

***

Мария Моденская вздрогнув проснулась и обнаружила, что в ее спальне никого нет. Леди Сандерленд, которая в ту ночь была дежурной дамой опочивальни, должна была находиться здесь.

— Что случилось? — вскричала королева, и ужасное предчувствие охватило ее.

Ответа не было, и когда она уже собиралась встать с постели, вбежала леди Сандерленд. Мария Моденская сразу поняла, что что-то случилось с ее сыном, и, когда леди Сандерленд рассказала ей, она без чувств откинулась на подушки.

***

Новость быстро облетела двор: принц умирает.

Король часами стоял на коленях, молясь за сына, а Мария Моденская безмолвно лежала в своей постели. Тем временем врачи пускали младенцу кровь и давали ему новые лекарства.

Несколько дней жизнь маленького мальчика была в опасности, и Анна радостно писала в Гаагу:

Принц Уэльский болен вот уже три или четыре дня, и если ему было так плохо, как говорят, то, я полагаю, он скоро станет ангелом на небесах.

«Это было бы лучше всего», — думала Анна. Тогда все стало бы как в те дни, до того как они услышали, что Мария Моденская беременна.

Однако через несколько дней маленький принц снова был здоров, и это породило новый слух. Принц теперь был цветущим румяным мальчиком; странно, не правда ли, что всего несколько дней назад он был на волосок от смерти? А что, если мальчик, которого принесли в постель королевы в грелке, умер, а этот здоровый мальчик был подменен?

Повороты этой истории становились все более нелепыми, но те, кто был полон решимости избавиться от Якова, с восторгом принимали слухи за правду.

***

Теперь появился новый слух, важнее всех предыдущих.

В Голландии Вильгельм Оранский планировал вторжение в Англию с целью свергнуть Якова и возвести на трон его жену Марию — старшую дочь Якова.

Король не мог в это поверить; он закрывал на это глаза. Это невозможно, говорил он. Он всегда ненавидел Вильгельма Оранского, но не мог поверить, что его дочь Мария когда-либо выступит против него.

Он не принимал угрозу всерьез. Он не хотел — или не мог — признать тот факт, что многие англичане, даже из его ближайшего окружения, хоть и выказывали склонность к католичеству, были полны решимости никогда не иметь на троне католического монарха.

Пока Яков и его королева радовались рождению принца Уэльского, эти люди увидели в этом событии сигнал к действию.

Семь самых влиятельных людей зашли так далеко, что пригласили Вильгельма приехать в Англию. Это были Данби и Девоншир, Шрусбери, Рассел, Ламли, епископ Лондонский и Генри Сидни.

Колокола, которые Яков велел звонить в честь рождения своего принца, на самом деле звонили по его собственному поражению.

В Кокпите Сара и Анна перешептывались, затаив дыхание. Теперь это было больше, чем просто тема для злобных сплетен. В воздухе пахло революцией. Калибан шел.

Анна смутно гадала, будет ли Калибан так же добр к ней, как ее отец, но взглянула на Сару, которая была хитро-довольна. «Мария, страдающая от лихорадки, — думала Сара. — И Вильгельм, который без нее будет ничто, а потом… Анна».