Лабиринт

30

Senones не была хорошей книгой. Некоторые элементы сюжета не сходились. Джули сразу поняла, что Траскман запутался в слишком запутанном сюжете. Если первая половина еще как-то держалась, то вторая теряла смысл строка за строкой. Слишком много смертей, бессмысленного насилия, череда событий, ведущих к неправдоподобному финалу, который оставлял горькое разочарование, когда закрываешь книгу.

- Я не имею к этому никакого отношения!, - воскликнула она, обращаясь к стене, когда дочитала книгу. - Я имела полное право не идти с тобой! Но чего ты от меня хочешь, на самом деле? Чего ты хочешь...?.

Он никогда с ней не разговаривал, кроме как приказывал ей не шевелиться, когда он входил в ее пространство. Его краткие появления ограничивались несколькими минутами, когда она начинала или заканчивала эти проклятые лабиринты, он же, вооруженный пистолетом с иголкой, держал ее на мушке. Она уже принимала множество мер предосторожности, граничащих с паранойей. Однажды Джули осмелилась ослушаться приказа и встала с кровати. Она сделала два шага к нему. Подняла руки.

- Давай, стреляй. Стреляй в беззащитную девушку.

И он нажал на курок, хладнокровно, с совершенно бесстрастным лицом. Джули увидела, как игла вонзилась ей в грудь. Проснувшись, она с ужасом обнаружила, что он побрил ей волосы, ее красивые светлые волосы. Он украл у нее все, что осталось от ее прежней жизни.

Решения все более сложных головоломок, которые задавал ей мучитель, улучшали условия заключения; неудачи, напротив, приводили к ухудшению. Иногда Джули не могла найти выход или ошибалась в пути. В таких случаях Траскман забирал у нее предметы, приносящие утешение, такие как мыло, шампунь, одеяла. Единственный способ вернуть их — пройти испытания, которые он подвергал ее с точностью метронома. Он не хотел «полупленницы. - Он толкал ее в окопы, а она принимала бой. Гнев держал ее в живых. Несмотря на крайнюю осторожность, возможно, Траскман в конце концов совершит ошибку. Может быть, он споткнется бы о доску и уронит пистолет. Или забудет закрыть дверь с помощью этого проклятого пульта. А она будет готова. Готова сбежать из этого ада.

В ожидании она «выиграла, - среди прочего, веник и совок, затем тряпку, губку и чистящее средство. Лучшие награды на тот момент. Каждое утро, стоя на коленях, она убирала до самого потаенного уголка своей тюрьмы. Перед ужином она чистила линолеум моющим средством, пока он не блестел и не пахнул чистотой. Она проводила много времени, удаляя каждую каплю воды из раковины. Все должно было быть безупречно. Это стало для нее навязчивой идеей.

Джули старалась не потревожить паука под кроватью, который был жив и здоров. Она не хотела больше видеть фотографию Ноэми, бедной девочки, с которой заживо сняли кожу, но не выбросила ее, на случай, если она когда-нибудь пригодится полиции. Поэтому она засунула ее между матрасом и изголовьем кровати вместе со статьями о ее исчезновении. Иногда ночью она представляла себе родителей Ноэми. Наверняка они тоже искали ее. Наверняка они тоже надеялись найти ее... Как только она выберется отсюда, она обязательно расскажет им правду, какой бы ужасной она ни была. Они имели право знать, право скорбеть.

Когда она думала о том моменте, когда она обретет свободу, она всегда задавалась вопросом, как она будет выглядеть. Судя по тому, что она видела, ей казалось, что она сильно похудела. С тех пор, как она была в плену, у нее не было менструации – ее гормональный фон был нарушен. Ногти ломались, как стекло. Если к этому добавить еще и волосы, которые росли очень медленно, она, наверное, была неузнаваема. Она часто просила зеркало. Ей нужно было увидеть себя, хотя бы один раз, чтобы доказать себе, что она еще жива, чтобы не потерять себя окончательно. А еще ее отражение могло бы составить ей компанию, они бы поговорили, они вдвоем. Но ее просьбы скользили по Траскману, как вода по камню.

Однажды вечером на подносе появилась книга, и она не смогла разгадать загадку. - Робинзон Крузо» Даниэля Дефо. В тот момент она была охвачена чувством бесконечной благодарности к своему мучителю. Несмотря на ужасы, на психологические пытки, в которых он был виновен, этот человек не мог быть полностью злым. Он тоже был ребенком. Невинное существо, муж, отец. Джули помнила, как в шале на озере Лак-Нуар он объяснял ей, что большая часть преступного поведения берет свое начало в детстве. Инцест, жестокое обращение, унижения... Может быть, у него было ужасное детство? Может быть, в конце концов, это не совсем его вина, а вина его родителей?

В любом случае, книги безмерно смягчили ее повседневную жизнь. Она увлекалась всем, что попадалось ей на глаза: любовные романы, приключенческие или исторические книги, труды по искусству, живописи, скульптуре или очерки о шахматах. Она погрузилась в «Десять негритят» и прочитала эту книгу столько раз, что знала ее наизусть. Иногда она была Улиссом, капитаном Немо, Белым Клыком. Она летала из страны в страну и через века. Она училась, использовала каждое мгновение, чтобы узнать что-нибудь новое. Она мысленно прорабатывала шахматные дебюты. Затем она сражалась с известными соперниками — Каспаровым, Фишером, Спасским — переигрывая партии, которые вошли в историю.

Джули также восхищалась шедеврами таких художников, как Караваджо и Гойя. Через их порой невыносимые произведения она открыла для себя, что и они были мучимыми существами. Ее особенно поразила картина Гойи «Сатурн, пожирающий своих детей, - на которой гигант с выпученными глазами разрывает на части человека – своего собственного сына – и пожирает его. Особенно когда она прочитала, что художник нарисовал эту картину на стене столовой. Почему? Почему искусство способно как спасать людей, так и бросать их в пропасть? Некоторые переходили от депрессии к гениальности в два мазка кисти, другие исцелялись через творческий процесс. Перед тем как погрузиться еще глубже. Через книги, которые он ей давал, Калеб, возможно, искал оправдание своим навязчивым идеям?

Книги приходили систематически вечером, прямо перед тем, как выключался свет, потому что, конечно, всегда нужен был штрих перверсии. Джули тогда привыкла с нетерпением ждать у двери, как ребенок у витрины игрушечного магазина. А когда на подносе оказывался только ужин, она протестовала. Из принципа. Потому что это, конечно, не имело никакого смысла. Траскман решал, что делать. Однажды он даже вошел, обезумев от ярости, и унес все, что оставил ей, не объяснив причины. Затем он вернул ей все по капельке через дверцу, как хозяин, который дает лакомство своему домашнему животному. Он давал ей даже детективные романы объемом более пятисот страниц, из которых вырывал последнюю главу...

Садизм? Болезнь? Джули не могла понять, но результат оставался прежним: его власть над ней постепенно разрушала ее, до такой степени, что однажды утром она не нашла в себе сил встать с постели. Зачем? Зачем ходить, есть, дышать? Зачем доставлять ему удовольствие, видя ее страдания? Она больше ничего не чувствовала. Ни страха, ни печали. Он мог делать с ней что хотел, оставить ее умирать, забрать все ее книги, ей было все равно. Если была еда, она ела. Когда он забирал ее, она оставалась без движения, лежа на боку, почти всегда в полудреме. Она познала ад голода, но если нужно было пройти через это снова, чтобы все закончилось, она была готова...

А потом однажды рядом со стаканом воды появились зеленые таблетки. Состояние оцепенения, которое вызывали эти лекарства, было настолько приятным, что Джули сразу же стала зависимой от них. Она называла их своими «волшебными горошинами. - Каждый раз, когда приносили поднос, она бросалась на него. Через неделю она была готова ползти по трубе, полной дерьма, если бы это было необходимо, чтобы получить свою драгоценную дозу.

Под воздействием этого наркотика, о котором она ничего не знала, она не замечала, как проходят часы, переставала думать, даже не чувствовала потребности читать – она все равно была неспособна сосредоточиться. Всего лишь время, чтобы сделать несколько шагов, помыть уже чистый пол (как она могла его испачкать?), поиграть с пауком, и день был закончен. Ночью она спала, не просыпаясь. Длинный глубокий сон без кошмаров. Возможно, Траскман пользовался этим, чтобы приблизиться к ней, но это не имело значения, потому что она не осознавала этого.

Когда однажды утром она заметила, что волшебных горошин нет, она подумала, что он просто забыл их. Все вернется на свои места с следующим подносом. Но потом в ее голове закралось сомнение. Нервно, она начала ходить туда-сюда между кроватью и коридором, грызть ногти до крови. - Не делай этого, ублюдок, не делай, - бормотала она про себя.

- Я убью тебя!, - крикнула она в приступе ярости, когда не получила таблетки даже в обед.

И вечером тоже. Тогда она бросила поднос в дверь со всей силы. Прежде чем погас свет, она разбила доску на куски, взяла ватные палочки и засунула их горстями в дырки. Но не смогла сдвинуть пенопласт ни на сантиметр.

- Выходи, ублюдок! Давай!.

Она была готова наброситься на него, вырвать ему глаза. Когда наступила темнота, она оторвала все газетные статьи, которые были в пределах досягаемости. Ее движения были безумными. Беспорядочными. Она хотела вырвать кишки Калебу, разорвать его на куски.

Измученная, она упала на кровать, затыкая уши руками. Она дрожала от холода, ледяной пот хлестал по ее венам, а через мгновение в желудке она почувствовала огонь. Часть ночи она провела в судорогах, корчась, рвота в унитаз, в конвульсиях. На потолке гудел вентилятор для проветривания. Ломка была ужасной.

На следующий день она сидела, прислонившись к стене, или на четвереньках, или лежа на полу, молясь, чтобы заснуть, с пальцами, вцепившимися в поролон.

- Это худший день. Завтра тоже будет тяжело. Потом будет лучше.

В поле ее зрения появились две черные туфли. Джули попыталась схватить их за лодыжки, но они уже исчезли. Она уставилась на свою открытую ладонь, которая казалась оторванной от тела и как будто плавала в воздухе. Затем она свернулась в комок под одеялом. У нее стучали зубы. Лоб был мокрым от пота. Над ней колыхалось что-то: силуэт, похожий на висящего на лебедке человека с раздвинутыми конечностями и обнаженной плотью. Ноэми... Пока на нее сыпались страницы романов, она прижала к своему лицу это обезображенное лицо. Белый голос, доносящийся из загробного мира, проник в ее голову и повторял: - Вытащи меня отсюда. - В своем бреду Джули почувствовала запах гниения, закричала и спряталась под кроватью. Там, за досками изголовья, Ноэми продолжала наблюдать за ней. Тогда она взяла фотографию и разорвала ее на куски зубами, прежде чем наконец погрузиться в сон.

Когда волна отступила, она не могла сказать, сколько времени прошло или сколько утра прошло. С каждым днем к ней возвращался аппетит, она убрала комнату, которую разгромила — Калеб, должно быть, собрал остатки доски, потому что ее больше не было. Она бросила разорванные статьи в мусорное ведро рядом с раковиной. Залезла под кровать и с ужасом обнаружила, что Энн О'Ним теперь была лишь крошечным пятнышком на полу. Теперь она была одна. Было абсурдно страдать из-за этого жалкого паука, но это маленькое существо было ее товарищем по неволе, и она ненавидела себя за то, что раздавила его в приступе безумия. В некотором смысле она была похожа на Траскмана: она решила судьбу другого живого существа...

Чтобы забыть, она снова укрылась в книгах. Пока, незаметно для нее, Калеб не нанес ей очередной ночной визит. Проснувшись, Джули обнаружила в своей тюрьме рацию и шахматную доску на оранжевом пластиковом столе. Тридцать две фигуры, белые и черные, были расставлены, готовые к сражению. Она коснулась кончиками пальцев деревянных фигур. Они были красивы, драгоценны. Она закрыла глаза и вдыхала запах краски.

Рация выглядела как прочный армейский аппарат с серым металлическим корпусом и антенной. Он был очень прост в использовании, имел только одну кнопку для включения связи, которую можно было удерживать для более длительных разговоров. Когда Джули поднял его, она обнаружила под ним записку. Она с тревогой развернула ее.

Почерк был очень аккуратный. Сообщение было максимально простым: - С РОЖДЕСТВОМ.