Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

М.М. Гухман. О РОЛИ МОДЕЛИРОВАНИЯ И ОБЩИХ ПОНЯТИЯХ В ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ

Вопрос о роли моделирования и использовании общих понятий в процессе лингвистического анализа относится не только к сфере эпистемологии и методики лингвистического исследования, но является одной из основных проблем методологии языкознания. Данная тема имеет поэтому два аспекта: общий, гносеологический, и специальный – языковедческий.

Философское осмысление роли моделирования и определение гносеологической природы моделей, используемых в разных науках, было предметом многих работ советских теоретиков, однако преимущественно в применении к физико-математическим и естественным наукам[264]. Общие выводы исследований могут быть использованы при решении поставленных в данной статье вопросов применительно к особенностям объекта языковедческой науки. Выводы эти рассматриваются автором как исходные методологические положения, обязательные для определения роли моделирования и использования общих понятий в любой отрасли знания, в том числе и лингвистике. Поэтому краткое изложение этих исходных философских положений предшествует постановке собственно лингвистических проблем.

Как показали философские работы, освещение интересующих нас вопросов в общетеоретическом плане зависит прежде всего от трактовки важнейших гносеологических категорий, от того содержания, которое вкладывается в термин модель, в процедуру моделирования и образования общих понятий. Могут быть выделены, независимо от многообразия типов моделей, две диаметрально противоположные концепции о роли моделей в процессе научного познания и их гносеологических потенциях. Различия в решении данного круга вопросов являются в известной степени производными от принципиальных методологических расхождений между теорией познания марксизма и гносеологией идеализма разных толков.

Рассмотрение моделей в свете ленинской теории отражения обусловило определение их как специфической формы отражения, как особого средства научного познания объективного мира, особой формы опосредования. Основные принципы ленинского учения об общих понятиях, о путях познания сущностной природы материального мира, о соотношении субъективного и объективного в акте познания, о значении абстракции являются методологическим базисом большинства исследований советских философов по данному кругу вопросов.

Иную трактовку получили эти проблемы в работах представителей разных идеалистических течений: здесь модели, в равной степени как и общие понятия, рассматривались как средство упорядочения чувственного многообразия, как известные приемы, связывающие аксиоматическую теорию с данными опыта, который в свою очередь анализировался в полном отрыве от объекта познания[265].

Эти противоположные гносеологические точки зрения обусловили и расхождения в критериях качественной оценки моделей в конкретных областях знания.

В работах советских и зарубежных ученых, разрабатывавших эти проблемы на основе принципов ленинской теории познания, определение ценности модели зависело прежде всего от степени ее адекватности (подобия) изучаемому объекту. Бесспорно, при этом не исключаются и требования возможной простоты (удобства) модели и ее интерпретации, но не они являются основными. Соотношение модели и объекта выдвигается поэтому на первый план; в этой связи особенно важны следующие соображения: хотя модель, являясь аналогом объекта, на определенном этапе изучения и может служить предметом исследования, до известной степени замещающим объект, эта процедура, однако, должна рассматриваться как эвристический прием на пути приближения человека к познанию объективно существующей действительности. В конечном итоге модель не может подменить объект[266], став в той или иной области знания основным предметом исследования.

В построениях современного неопозитивизма, напротив, критерии качественной оценки моделей основываются на имманентной трактовке основных гносеологических единиц. Сама постановка проблем о соотношении этих единиц с объектом, с действительностью, существующей независимо от познающего субъекта, рассматривается там как псевдопроблема, поскольку согласно этой концепции все предметы познания конструируются познающим субъектом. Сочувственное отношение к солипсизму не случайно свойственно ряду ученых, примыкавших и примыкающих к неопозитивизму[267]. Субъективистская трактовка основных гносеологических проблем ведет к сознательной подмене фрагментов действительности конструируемыми моделями, которые и выступают в качестве конечных предметов исследования. Тем самым единственными оценочными критериями любых моделей оказываются внутренняя логичность, удобство и простота описания, экономичность[268].

В языкознании идеи неопозитивизма по вопросам моделирования получили наиболее яркое отражение в исследованиях некоторых американских лингвистов, специально разрабатывавших данные проблемы. Моделирование языка сводится в этих работах к созданию моделей описания, отвечающих тем или иным поставленным задачам. Лингвистическая модель определяется в этой связи как способ составления грамматик, как схема презентации материала[269] или как специфическая неинтерпретированная система знаков, которая, после того как она подверглась интерпретации или когда ее параметрам приписаны определенные значения, становится структурой объекта[270]. Задача моделирования – не познание тех или иных сторон объекта, а разработка удобных схем описания, степень же адекватности модели, ее качество определяются возможностью подведения под нее нового материала, внутренней строгостью, непротиворечивостью, а не большим или меньшим приближением к структуре описываемого объекта. Характерно, что Ф. Хаусхолдер считал, что европейских языковедов отличает от большинства дескриптивистов стремление к раскрытию «окончательных» истин, иными словами – к раскрытию подлинной природы изучаемых объектов[271].

В философской литературе неоднократно обращалось внимание на многозначность самого термина модель. Термин этот обозначал образец, объект, реальность, описание, теорию, схему, абстракцию[272].

В языковедческих трудах, так же как и в трудах по некоторым другим областям знания, могут быть выделены два основных круга значений термина модель:

1) модель – единица описания некоего объекта, средство научного познания или описания и

2) модель – нечто, присущее самому объекту описания[273].

В лингвистических исследованиях модель нередко используется для обозначения типовой структуры, образца (ср. часто встречающиеся формулировки о продуктивности той или иной «словообразовательной модели» в конкретном языке; очевидно, в этом случае термин модель используется в значении «типовая структура». К этому значению примыкает и употребление термина pattern в работах Э. Сепира и его учеников, тогда как у дескриптивистов model употребляется в значении «средства описания». Вряд ли отсутствие однозначности в употреблении термина модель способствует точности лингвистического анализа, поскольку смешение эпистемологических и онтологических категорий препятствует адекватному познанию любых объектов.

В данной статье термины модель, моделирование употребляются в первом значении, однако и в этом случае возможны коренные методологические расхождения, отмеченные выше, и поэтому необходимы известные уточнения. Под языковой моделью понимается мысленно созданная структура, воспроизводящая в схематизированной (упрощенной) и наглядной форме сущностные отношения и связи языковой системы, так как непосредственное наблюдение структуры такого сложного явления, как язык, невозможно. Поэтому процесс моделирования и в применении к данному объекту рассматривается как частное выражение абстракции и в тесной связи с анализом общих понятий, используемых в лингвистическом исследовании[274]. Однако модели языка, в отличие от понятий, как и модели других объектов, не используются для отображения одного свойства или признака, они служат средством отвлечения и выражения внутренней структуры бóльших или меньших фрагментов языковой системы, при этом наиболее существенным их отличием является воспроизведение в схематизированной форме сущностных характеристик объектa, т.е. способность служить аналогом, подобием объекта.

Описание типов мысленных моделей языка выходит за рамки данной статьи, однако принципиально существенным является вопрос о соотношении в лингвистике математических и нематематических моделей. Как показывает развитие языкознания за последнее десятилетие, моделирование в этой области знания почти безоговорочно связывалось с применением математических методов в лингвистическом анализе.

В специальной работе «Модели языка» И.И. Ревзин под моделированием языка понимает метод, при котором исследователь формулирует некоторые гипотезы о строении языка как абстрактной семиотической системы, а затем устанавливает, в каком отношении находятся следствия из этих гипотез и факты реальных языков, описываемые конкретными лингвистическими дисциплинами[275]. Хотя автор стремится (что было специально оговорено в предисловии) рассматривать теорию моделей языка как лингвистическую теорию, процедура исследования строится по образцу дедуктивных систем в логике и математике: некая система аксиоматических постулатов получает при помощи данного построения конкретную интерпретацию. Показательны приемы и критерии отбора исходных постулатов; по словам автора, из всего многообразия понятий, накопленных данной наукой, отбираются некоторые понятия, между ними фиксируются некоторые отношения, которые и принимаются в качестве постулатов. Все остальные утверждения выводятся строго дедуктивно, отбор же первичных понятий осуществляется на основе критерия удобства: отбираются некоторые понятия, которые удобно считать первичными[276]. Очевидно, объективная познавательная ценность результатов подобного моделирования для раскрытия сущностных характеристик исследуемых объектов может вызывать сомнения, тем более что содержание самих первичных понятий, выбранных автором, нуждается в уточнении и более глубокой характеристике, а критерий «удобно считать первичными» удовлетворяет только прагматическим, но не теоретико-лингвистическим требованиям. Не останавливаясь на критическом анализе предлагаемых моделей, отметим лишь, что возможен и иной подход к рассматриваемым проблемам, который и реализуется в данной статье. Определяющими здесь являются следующие соображения.

Тип логико-математических моделей и процедура моделирования, основанная на строгой дедукции, бесспорно не являются единственно возможными в теоретическом языкознании, не является этот способ моделирования и основным эвристическим приемом лингвистического анализа. В преобладающем внимании к данному типу моделей у определенной группы языковедов в СССР и за рубежом, быть может, сказалось влияние распространенного убеждения, что модель – это прежде всего количественная теория или математическая схема[277]. В.А. Штофф справедливо отмечает, что подобное убеждение особенно характерно для тех наук, в которых математические методы стали применяться относительно недавно[278]. Между тем, научное познание языка как особого общественного явления, познание его структуры, законов его существования и развития предполагает также построение иного типа моделей. Эти модели строятся в основном в направлении, идущем от наблюдения фактов к раскрытию сущности, т.е. к познанию системы существенных определяющих связей и отношений.

Модель, выступающая в функции аналога объекта, аналога бóльших или меньших фрагментов языка, строится на основе сочетания индукции и дедукции, поскольку исходным материалом являются данные, полученные путем анализа речевых произведений, и понятия, сложившиеся в лингвистической теории. В модельном же объяснении основой является само построение модели, воспроизводящей структуру изучаемого объекта, т.е. языка.

В лингвистике включение общих понятий в процедуру языкового анализа и построение мысленных моделей не являются достижением 30-х годов XX в.[280] Новым, однако, можно считать стремление к теоретическому осмыслению звеньев, участвующих в познании и описании лингвистических объектов, связанное с общим усилением внимания к методике и эпистемологии языкознания. Иными словами, имплицитно эти средства научного познания в большей или меньшей степени применялись и ранее как при исследовании общей природы языковой структуры, так и при описании отдельных языков, но эксплицитно постановка рассматриваемых проблем характерна именно для современного языкознания. Сложность объекта, изучаемого лингвистикой, способствовала актуализации этих проблем.

Сложность объекта языкознания заключается прежде всего в том, что речевая деятельность наблюдается непосредственно только в речевой цепи или в тексте, которые представляют собой линейные последовательности материальных знаков. Та же система отношений и связей, которая образует сущностное содержание языка, то устойчивое целое, которое составляет закон функционирования отдельных речевых актов и бытие которого независимо от создаваемых описаний, познаются лингвистом лишь в результате многоступенчатого обобщения наблюдаемых фактов. На любых этапах лингвистического исследования конкретного языка материал, непосредственно наблюдаемый в речевом отрезке, сегментируется, обрабатывается и описывается на основе применения определенной совокупности общих понятий, которые либо сложились в языкознании в результате обобщения многовекового опыта лингвистического анализа, либо вводятся в процедуру описания и анализа самим исследователем. На речевой материал как бы накладывается понятийная сетка, позволяющая выявить внутренние сущностные свойства языка, причем сама понятийная сетка, совокупность общих понятий складывалась и складывается в результате многих и разнонаправленных процессов абстракции. Ведь фактически не только фонема, монема, морфема, лексема, категориальный показатель являются терминами-понятиями, широко употребляемыми в процессе сегментации речевых отрезков представителями разных школ, но и старое деление слов на классы (на основании определенных дифференциальных признаков плана содержания и плана выражения) и выделение частей речи в определенном языке осуществляется в результате цепи обобщений и абстракций, а сами классы тоже оказываются определенными грамматическими понятиями. Грамматические понятия различаются по объему содержания, по степени абстрактности и образуют разветвленную и многоступенчатую систему.

Основной вопрос, однако, заключается в том, определяются ли, например, грамматические понятия только как термины описания объекта на путях построения неких моделей или они являются общими понятиями, отображающими некоторые свойства, элементы или отношения, объективно существующие в языке и, следовательно, могут быть обнаружены в определенных речевых манифестациях при помощи повторного анализа разного, но однотипного материала, и путем сопоставления в условиях заданного эксперимента разных речевых отрезков. В ответах на поставленный вопрос и проявляются расхождения между его позитивистской и материалистической трактовкой. В частности, в трактовке так называемых «эмических» терминов и близких им по содержанию «конструктов».

Объективность существования языковых свойств и отношений, обозначаемых перечисленными выше терминами-понятиями, не подрываются тем, что некоторые из них употребляются не однозначно разными языковедами. Так, например, Л. Блумфилд рассматривал морфему преимущественно как единицу плана выражения, тогда как те из его последователей, кто принимал деление языковых единиц на «эмические» и «этические», рассматривали морфему как некий функциональный инвариант. Однако в обеих интерпретациях это понятие могло отображать некоторые, хотя и разные, аспекты в сущностном бытии рассматриваемых явлений, если только определение данного понятия не искажало объекта и не подменяло фрагменты действительности единицами описания[281]. В этой связи особое значение приобретает определение, данное В.И. Лениным:

Указание это помогает правильнее понять и оценить концепции о двух уровнях лингвистического анализа (ср. «эмический» и «этический» уровень у дескриптивистов, уровень «наблюдения» и уровень «конструктов» у С.К. Шаумяна). Общим для обеих концепций является противопоставление неких обобщенных функциональных инвариантов материальным манифестациям, доступным наблюдению в речевых отрезках. Общим является и рассмотрение «эмического уровня» в американской дескриптивной лингвистике и «уровня конструктов» в работах С.К. Шаумяна как обязательных компонентов структурного подхода к языковым фактам в отличие от «этического уровня» (дескриптивная лингвистика), или «уровня наблюдений» (по терминологии С.К. Шаумяна), которые приписываются доструктурной методике лингвистического анализа. Отличает обе теории в основном лишь одно: дескриптивисты применяют данное разграничение в равной степени к незнаковым и знаковым единицам, тогда как С.К. Шаумян строит свои положения только на фонологическом материале.

Конечно, не приходится отрицать, что в языкознании, как и в других науках, используются обобщающие понятия разной емкости; понятия эти могут представлять собой разные ступени познавательного процесса, разные ступени абстракции[283]. Уже простое утверждение чисто описательного характера относительно того или иного конкретного явления в конкретном языке предполагает ряд последовательных обобщений и применение операции отвлечения. Ср. например, формулировку простейшего грамматического правила:

для которой потребовалось прежде всего отвлечение от конкретных глагольных форм, встречавшихся в разных текстах, помимо того, что это отвлечение сопровождалось сегментацией глагольных словоформ в целях установления их структурного типа, построение которого и позволило вычленить элемент, названный окончанием. Определение этого окончания как грамматического маркера[284] в системе словоформ русского глагола означает дальнейшее углубление познания данного явления, поскольку понятие грамматического маркера предполагает существование некой системы противопоставлений: 1-го лица в отличие от других лиц; единственного числа в отличие от множественного; настоящего времени в отличие от прошедшего времени. Построение же некой системы противопоставлений означает создание определенной мысленной парадигматической модели. Эта мысленная парадигматическая модель так же, как любая подобная модель, не дана непосредственно в речевом отрезке, мы не можем ее наблюдать, но она является аналогом связей и отношений, которые входят в устойчивую структуру русского языка.

Анализируя функционирование данного грамматического маркера, можно констатировать совмещение в нем нескольких грамматических значений, условно обозначаемых граммемами. В рассматриваемом маркере совмещены три граммемы: лица, числа, времени[285]. Введение понятия граммемы – результат дальнейшего процесса абстрагирования: применение абстракции мысленного выделения части и отвлечения от целого, поскольку в изолированной позиции ни одна из данных граммем не наблюдается; введение этого понятия помогает изучению особенностей в соотношении единиц плана содержания и единиц плана выражения в грамматическом строе такого флективного языка, как русский, и следовательно, отражает объективные свойства этого языка.

Ограниченные рамки данной статьи не позволяют подробнее остановиться на разных типах общих понятий, используемых в грамматическом анализе языка. Но рассмотрение еще одного понятия представляется целесообразным по ряду причин. Это – понятие морфемы. Рассмотрим использование этого понятия в утверждении: «в древних германских языках сохранились следы трехморфемной структуры слова».

В приведенных выше примерах были показаны постепенные переходы от конкретных материальных фактов, наблюдаемых в речевых произведениях, до раскрытия их положения в некой системе, до установления отношений и связей, а затем и основных законов их функционирования, причем связь с определенной единицей плана выражения, материальным маркером -у, -ю, сохранялась на всех этапах исследования, ибо именно этот маркер и был предметом анализа. Иная ситуация наблюдается в том, как осмысляется и используется понятие морфемы в приведенном выше утверждении. Морфема здесь не соотнесена ни с какой звуковой оболочкой. В результате сегментации словоформ была получена некая единица чисто структурного порядка, которая позволяет моделировать словоформы германских языков как последовательности однопорядковых величин, отвлекаясь даже от функциональных особенностей, обусловленных позицией таких компонентов словоформы как корень, основообразующий суффикс, словоизменительный маркер. Условно можно сказать, что морфема здесь выступает как инвариант функционально разных компонентов словоформы[286]. Если прибегать к принятой в логико-гносеологической литературе классификации типов понятий, то можно сказать, что понятие морфема в приведенном выше суждении используется как абстрактный предмет[287]. Не останавливаясь здесь на разных значениях термина морфема, на известной противоречивости существующих определений[288], отметим лишь, что термин этот в «доструктурном» языкознании использовался для обозначения некоторых общих структурных позиций, присущих выделяемым компонентам словоформ. Выделение осуществлялось в результате исследовательского анализа, наблюдения и обобщения данных мысленного эксперимента, моделирования парадигматических систем, но, как сами обнаруженные компоненты словоформ, так и обобщающее понятие морфема отражали элементы и свойства самого объекта – языка.

Посмотрим же, что нового дало введение дифференциации на «этический» и «эмический» уровни в гносеологическом отношении. С точки зрения авторов, выдвинувших эту дифференциацию в качестве важнейшего методологического принципа, вопрос шел не о разграничении единиц разной степени обобщенности, но о противопоставлении различных онтологических категорий. «Эмический» ряд обозначал некие инварианты, лишенные материальной сущности, конструируемые исследователем, конструкты, представляющие собой единицы описания и принадлежащие модели языка, а не самому объекту[289]. При этом отнюдь не уточнялось соотношение этих конструктов и сущностных характеристик языка. Что касается единиц «этического уровня», то они рассматривались как единицы речевого отрезка, как варианты «эмических» единиц или конструктов, иногда как материальная реализация некоторых абстрактных сущностей. И в том, и в другом случае в разной степени искажается соотношение явления и сущности, с одной стороны, процесса познания и онтологических характеристик объекта – с другой. Понятие любого инварианта, как и любая абстракция, не принадлежит объекту, но отражает с большей или меньшей приближенностью те или иные свойства и отношения в языке. Вместе с тем любые «конструкты», включая и сложные модели, не являются конечным предметом исследования.

Общие понятия, используемые в грамматическом анализе, могут быть условно разбиты на две группы: к первой группе относятся такие понятия, которые образуются путем простого обобщения и абстрагирования, как, например, части речи, члены предложения, словосочетание, предложение, корень, основа и т.д.; ко второй группе могут быть отнесены понятия, обозначающие парадигматические структуры, которые предполагают построение моделей и сами являются результатом моделирования, как, например, словоизменительная парадигма и грамматическое поле. Некоторые понятия, не обозначая парадигматических структур, опознаются, однако, только на основании построения системных схем, т.е. моделей (понятие граммемы, грамматической категории, категориального показателя и т.д.).

Отмеченная выше разбивка на две группы понятий отражает в известной степени различия, существующие между единицами, которые могут быть непосредственно обнаружены в речевом отрезке, и теми понятийными единицами, которые создает исследователь на основании обобщения данных, полученных в результате лингвистического анализа, и которые отражают системные связи, существующие в языке. Фактически построение любой парадигматической системы, принадлежащей любому языковому уровню, независимо от того, в каких терминах обозначается эта система, представляет собой ту форму и ту ступень абстракции, когда применяется моделирование, а любая парадигма, отражая объективно существующие в языке отношения и связи, является моделью, аналогом определенного фрагмента языка. С этой точки зрения второстепенным фактом является форма выражения данной системы: используются ли для обозначения элементов, входящих в модель, знаковые символы или используются единицы конкретного языка, выступающие в функции представителей определенных классов.

Первое средство построения модели позволяет выразить более отвлеченную и более обобщенную форму отражения, чем вторая; типологические модели, призванные обозначать некоторые свойства и внутренние связи в системе разных языков, а быть может и общие структурные черты естественного языка как такового требуют отвлечения от конкретных единиц того или иного языка и поэтому в подобных случаях использование условных символов-знаков оказывается необходимым. Но специфическая особенность языка, который сам является знаковой системой, обусловливает возможность использовать в моделях в роли метаязыка не только условные символы, но и конкретные языковые единицы. Если языковые парадигматические системы всегда являются результатом моделирования большей или меньшей всеобщности и глубины, то это не означает, что моделирование применяется только для изучения парадигматических отношений и связей. Хотя общие понятия, используемые при анализе последовательностей материальных знаков, составляющих речевые произведения, и не требуют построения моделей, более глубокое изучение синтагматических связей между элементами речевых отрезков любой величины осуществляется путем использования более или менее сложных моделей. Ограничимся некоторыми примерами.

Предварительно следует отметить, что многие схемы, применяемые в изучении синтагматических отношений, фактически являются аналогами объекта, т.е. моделями. Это относится к формулам, отражающим построение синтаксических единиц (ср. обозначение субъектно-предикативных и субъектно-предикативно-объектных связей). Так, например, различия в отношениях между компонентами трехчленного предложения в действительном залоге индоевропейских языков и в эргативном предложении баскского языка могут получать отражение в следующей схеме-модели:

S → P → O

S ↔ P ↔ O,

где S обозначает производителя действия, P – само действие, O – предмет, цель действия. Первая схема моделирует структуру предложения с переходным глаголом в индоевропейских языках, вторая – структуру такого же предложения в баскском.

Данные схемы являются не только символическим обозначением некоторых сущностных особенностей двух типов синтаксических структур, они служат средством выявления этих особенностей, подобно химическим формулам, так часто использовавшимся для иллюстрации процедур моделирования. Создание описанных моделей явилось результатом обобщения речевых данных, многочисленных наблюдений и сопоставлений, но, будучи созданы, они раскрывают внутренние закономерности в функционировании этих структур. Более сложной была та процедура моделирования, которая позволила Ф. де Соссюру открыть ранее неизвестные закономерности в структуре индоевропейских корней.

В свое время Ф. де Соссюр на основании изучения глагольных корней индоевропейских языков пришел к установлению ограниченных структурных типов корней, представленных определенными последовательностями звуковых типов:

а) корни, оканчивающиеся сонантом, т.е. имеющие дифтонг;

б) корни, оканчивающиеся сонантом + согласный, и

в) корни, оканчивающиеся просто согласным.

Вне этих трех типов остались корни с долгим гласным. Для объяснения их природы Ф. де Соссюр построил модель дифтонгического корня с предполагаемым сонантическим коэффициентом, условно обозначенным A и Q, причем A и Q рассматривались как нулевая ступень корней с долгим гласным. Эта модель индоевропейского корня интерпретировалась путем ее наложения на конкретные корни индоевропейских языков и сопоставительного рассмотрения вариантов чередования в рамках одной и той же лексической единицы[290]. Вместе с тем, и это особенно существенно, построение гипотетической модели корня привело к открытию особого звукового разряда, так называемых ларингальных, в древней фонологической системе индоевропейских языков. Не касаясь дискуссионного вопроса о характере ларингальных, их числе и т.д., бесспорным является положение, что гипотетическая модель, построенная Ф. де Соссюром, позволила полнее и глубже понять не только закономерности чередования гласных в индоевропейских языках, но и законы индоевропейского словообразования. Нетрудно заметить, что хотя Ф. де Соссюр изучал синтагматические структуры – звуковые сочетания, характерные для индоевропейского корня, построение гипотетической модели осуществлялось на фоне парадигматических отношений между разными типами индоевропейских корней. Процедура же включала сочетание элементов индуктивного подбора материала и применения дедуктивных схем.

Применение разных типов абстракции, общих понятий и моделирования присуще любому лингвистическому исследованию, ставящему своей задачей не констатацию только эмпирических фактов, но познание сущностных характеристик как любого конкретного языка, так и человеческого языка вообще. Поскольку речевой отрезок или текст доступен непосредственному наблюдению, познание синтагматических единиц может на первом этапе оставаться на уровне эмпирического знания, т.е. удовлетворяться простейшими понятиями и обобщениями. Переход к более глубокому изучению, выявление синтагматических отношений и связей, обобщение синтагматических характеристик языка предполагает построение моделей. Парадигматика же любого уровня, как уже отмечалось, невозможна без моделирования, поскольку она всегда в какой-то форме надстраивается над фактами, полученными в результате анализа синтагматических отрезков.