Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

Л.Р. Зиндер. МАТЕРИАЛЬНАЯ СТОРОНА ЯЗЫКА И ФОНЕМА

Основные методологические принципы советского языковедения определяются признанием социальной природы и связанной с нею коммуникативной функции языка. В настоящее время эти положения получили широкое распространение во всей мировой науке о языке.

Будучи важнейшим средством общения и передачи мысли, язык, естественно, должен обладать материальной стороной, которая обеспечивает реализацию и восприятие передаваемого сообщения при помощи органов речеобразования и органов чувств.

Проблема, обозначенная в заглавии статьи, имеет два аспекта. Во-первых, необходимо рассмотреть вопрос о том, какова должна быть физическая природа материальной стороны языка, и, во-вторых, какова связь между этой физической природой и социальной (языковой) сущностью фонемы.

Первый вопрос решается в лингвистике (в частности – и в советской), как известно, по-разному. Подход к исследованию языка с общесемиотической точки зрения, получивший распространение в последнее время, на первый взгляд, как будто, подтверждает положение Ф. де Соссюра о том, что природа языкового знака безразлична. Однако, при внимательном рассмотрении, согласиться с ним невозможно. Для знака вообще такое утверждение справедливо, но языковедение – не общая семиотика, и для него важнее не то, что сходно в языке с другими знаковыми системами, а то, что отличает его от последних, что специфично и обязательно для него как средства общения между людьми. Специфичным же для языка (и, как мы увидим ниже, обязательным для него) есть то, что он является звуковым. У самого Ф. де Соссюра мы находим слова о том, что звуковой характер языка

В действительности же он не «до некоторой степени», а с необходимостью навязан нам ею. В самом деле, общение при помощи осязания, реально возможное между людьми, требует непосредственной близости общающихся и этим до предела ограничивает их число, что никак не отвечает социальной задаче общения. Язык, естественно, не мог развиваться на этой основе.

Более широкие возможности имеет общение при помощи жестов. Тем не менее и оно представляет то неудобство, что говорящие должны видеть друг друга. Вследствие этого использование жеста и зрения также тормозило бы и даже сделало бы невозможным высокую степень развития, характерную для современных языков.

Наиболее универсальным из доступных людям средств коммуникации является акустический сигнал, свободный от указанных недостатков. Именно поэтому материальная сторона языка и имеет акустическую природу, а не какую-либо иную. Если бы даже гипотеза Н.Я. Марра о первичности языка жестов и подтвердилась (что я считаю весьма мало вероятным), то все же незыблемым остается тот факт, что все языки мира являются в настоящее время звуковыми языками. Это лишний раз свидетельствует о том, что никакой другой материальной природы непримитивный язык иметь не может[623].

В связи со сказанным необходимо рассмотреть дебатирующийся в фонологии вопрос о возможности транспозиции звуковой материи языка в какой-нибудь иной вид материи. Занимая абстрактно-семиотическую позицию, Л. Ельмслев, как известно, исключает из определения языка звуковую материю[624]; он считает, что, не меняя сущности языка, можно транспонировать звук, например, в цвет. В соответствии с этим положением Л. Ельмслева С.К. Шаумян пишет:

Нетрудно увидеть, что процедура, предлагаемая Л. Ельмслевом и С.К. Шаумяном, представляет собой не транспозицию, а простое кодирование, поскольку при этом происходит не переход к иной саморегулирующейся системе, а конвенциональное обозначение единиц такой системы при помощи чуждых ей по существу материальных средств. Совершенно очевидно, что предполагаемый эксперимент по транспонированию может быть только мысленным, так как человеческий организм не имеет органов, производящих световые сигналы. Дело, однако, не в этом, а в том, что, как правильно писал Ф. Хинце, критикуя взгляды Л. Ельмслева, отношения между членами системы зависит от их материальной природы; поэтому системы в целом не терпят транспозиции[626].

В примере с кружками резкое несоответствие между системами обнаруживается в том, что фонемы обладают структурой (дифференциальными и интегральными признаками), тогда как в одноцветных кружках эта структура не обнаруживается. Было бы неправильным думать, что, скажем, обозначив разными цветами не фонему в целом, а дифференциальные признаки (например, смычность одним цветом, назальность – другим и т.д.), мы устранили бы указанное несоответствие между световой и звуковой системами. Если бы фонема была представлена не одноцветным кружком, а кружком, разделенным на сектора, окрашенные соответственно дифференциальным признакам, это означало бы лишь, что мы за единицу кодирования приняли не фонему в целом, а дифференциальный признак, но такая процедура все равно не означала бы транспозиции. В этом легко убедиться, если обратиться к анализу примера, приводимого А. Мартине.

Рассматривая точку зрения Л. Ельмслева, А. Мартине пользуется не его нереальным примером с цветами, а анализирует совершенно реальную ситуацию общения посредством рук. При этом он оперирует дифференциальными признаками.

Хотя А. Мартине в конечном счете признает необходимым включение положения о звуковом характере плана выражения в определение языка, он все же считает, что между «дактилологией» и фонологией существует полный параллелизм. Он говорит при этом, что в единицах ручной системы можно будет так же, как и в звуковой системе, наблюдать комбинаторное и иное варьирование. Последнее утверждение скрывает в себе неточность или недоговоренность, из-за которой создается впечатление доказанности тезиса о транспозиции. Вместе с тем условия и механизм варьирования в оптической системе, даже если включить в нее кроме движения рук еще и мимику лица, будут существеннейшим образом отличаться от того, что наблюдается в акустической системе. В последней варьирование связано прежде всего с коартикуляцией, основанной на одновременном действии всех артикулирующих органов человека, объединенных анатомически в один речевой тракт, с коартикуляцией, порождающей соответствующие специфически акустические процессы в речи, комбинаторная же зависимость следующих одно за другим движений пальцев руки, например, по необходимости имела бы совсем иной характер.

Таким образом, если говорить просто о наборе каких-то единиц данной семиотической системы, то транспонирование этих единиц из одного вида материи в другую, может быть, в принципе ничего в них и не изменит; если же речь идет о системе единиц и тем более о функционировании этой системы, то любая транспозиция оказывается невозможной.

Идея транспозиции противоречит, по-существу, признанию того, что в языке обязателен материальный аспект. Если вид материи был бы для языка безразличен, то это означало бы, что она не связана с сущностью языка как социального явления. Все рассмотренные выше факты говорят о противоположном, они свидетельствуют о справедливости высказанного выше общепризнанного положения о звуковой природе языка. Понятно поэтому, что:

После всего сказанного можно точнее определить тему настоящей статьи; речь в ней должна идти не о материальной вообще, а о звуковой стороне языка и фонеме. Понятие фонемы необходимо, потому что, хотя она и является единицей звуковой стороны языка, она не имеет однозначной артикуляторно-акустической характеристики, какая подразумевается в звуке. Теория фонемы, собственно говоря, и начинается с утверждения, что акустические различия не означают различия языкового. Ранний И.А. Бодуэн де Куртенэ считал, что при этом имеет место несовпадение физических свойств звуков с тем, чем они являются в «чутье народа». Фонема, следовательно, представляет собой абстракцию в известном смысле.

Нужно сказать, что именно такой характер фонемы обеспечивает ту роль, которую она играет в языке как средстве общения. Если бы неизбежное акустическое разнообразие звуков, обусловленное индивидуальными особенностями говорящих, имело языковое значение, общение было бы невозможным, так как каждый индивидуум обладал бы только ему свойственным набором звуковых единиц.

Говоря о фонеме, языковеды до сих пор исходили из того, что речевой поток физически членится на минимальные единицы – звуки речи, и проблема состоит только в том, как фонема с ними соотносится. В действительности дело обстоит гораздо сложнее. Даже достаточно короткий отрезок речевой цепи, определяемый носителями языка как одна звуковая единица, отличается большей или меньшей неоднородностью. В некоторых случаях в этом легко убедиться без специального фонетического анализа. Так, например, очевидно, что взрывные согласные состоят, по крайней мере, из двух частей: смычки (акустически – нуля звука) и взрыва. Тем не менее едва ли кто-нибудь будет утверждать, что перед нами сочетание двух единиц.

Такого рода явления, а также и разнообразного вида связи между соседними звуками дали основание некоторым фонетистам (особенно тем, кто далек от теории фонемы) утверждать, что деление потока речи на отдельные звуки – это произвол. Один из крупнейших представителей так называемой экспериментальной фонетики писал:

Еще более решительно высказывались в этом смысле П. Менцерат и А. Лачерда, которые писали:

Из новейших исследователей следует назвать крупнейшего акустика речи Г. Фанта, который показал, что отрезок речи, делящийся на 18 сегментов, составляет всего 9 звуков речи и, что важнее всего, границы этих двух видов членения совершенно не совпадают[631].

Из приведенных высказываний не видно, чем же все-таки обусловлена сегментация на отдельные звуки речи; авторы их не смогли это определить, поскольку они исходили из артикуляторно-акустических характеристик речи. Ответ на этот вопрос может быть получен только на основании лингвистического критерия. В «Грамматике русского языка» в той части Введения, которую написал Л.В. Щерба, мы читаем:

Не останавливаясь здесь на детальном анализе механизма членения потока речи на фонемы[633], необходимо еще раз подчеркнуть, что оно обусловлено чисто лингвистически. Никакой другой сегментации речевой цепи с лингвистической точки зрения не существует. Сложность рассматриваемой проблемы заключается особенно в том, что фонеме, которая представляет собой дискретную единицу в плане языковом, отнюдь не обязательно соответствует четко отграниченный сегмент в артикуляторно-акустической картине речи. Так, в наиболее распространенном во всех языках сочетании согласного с гласным характерные для каждого из них объективные признаки частично перекрываются[634]. Следовательно, звука речи как некоей дискретной единицы, обладающей определенной физической характеристикой (как это представляют себе лингвисты), которая могла бы лежать в основе анализа понятия фонемы, реально не существует. Само собой разумеется, что все сказанное относится и к оттенкам (вариантам, аллофонам), а точнее говоря, именно к ним, так как в речи они представляют фонему.

Итак, физический коррелят фонемы в потоке речи весьма сложен. Это не просто отрезок речевой цепи в артикуляторно-акустическом плане. Тем не менее фонема может быть выражена такого рода отрезком (сегментом, звуком речи) и противопоставлена тем отрезкам, которые представляют все другие фонемы в изолированном произнесении (в том, что Л.В. Щерба назвал «типичными оттенками»). Пусть такое произнесение иногда и затруднительно ввиду его необычности (например, произнесение смычных согласных), но оно безусловно доступно говорящим и без труда воспринимается слушающими. Вполне понятно, что фонетическая характеристика фонем (точнее нужно было бы сказать – их артикуляторно-акустических коррелятов) сводится к описанию типичных оттенков, и это полностью оправдывается практикой преподавания языков.

Другой стороной вопроса о соотношении звуковой материи и фонемы является парадигматическое определение фонемы, ее тождество, сопринадлежность ее вариантов. Здесь мы снова наталкиваемся на противоречие, заключающееся в том, что, хотя фонема и является единицей звуковой стороны языка (плана выражения), ее тождество определяется не артикуляторно-акустически, а лингвистически, в конечном счете, тем, что фонема может служить (хотя бы в потенции) планом выражения значимых языковых единиц (языковых знаков) – морфем или слов.

Поскольку язык – это средство общения, постольку все в языке, даже его наименьшие единицы должны обладать способностью прямо или косвенно выполнять эту функцию[635]. Этим и определяется философско-лингвистическая сущность фонемы. Л.В. Щерба еще в статье «Русские гласные в качественном и количественном отношении» писал:

Позднее он дал еще более недвусмысленную формулировку:

Итак, фонема, лишенная смысла сама по себе, приобретает значимость благодаря тому, что она может материализовать наделенные смыслом языковые единицы. Ее функция как единицы плана выражения именно в этом и состоит.

Положение о том, что тождество фонемы, сопринадлежность ее аллофонов определяется их языковой функцией, возможностью конституировать и различать значимые единицы языка, является общим местом в современной фонологии. Вместе с тем последовательно лингвистический подход в этом вопросе не выдерживается почти никем.

Американские дескриптивисты вслед за Д. Джоунзом считают фонему классом звуков. Для того чтобы принадлежать к одному классу, т.е. быть аллофонами одной фонемы, соответствующие звуки должны, по их мнению, не только находиться в отношении дополнительной дистрибуции, но и обладать акустико-артикуляторным сходством[638]. Аналогичным образом и Н. Трубецкой, по крайней мере в трудных случаях, апеллирует к такому сходству. В его «Правилах выделения фонем» мы находим следующие строки:

Нетрудно убедиться в том, что такой подход подрывает основы учения о фонеме. Весь смысл последнего с самого начала заключался в признании того, что звуковое сходство или несходство не является критерием для идентификации фонемы, что единственно решающими всегда являются критерии лингвистические[640]. Так обстоит дело и в приведенных случаях. Для того чтобы относиться к одной фонеме, два аллофона должны быть связаны тем, что они могут находиться в позиционном чередовании в одной и той же морфеме. Это именно и доказывает их лингвистическую (фонологическую) связанность. Корейские l и r составляют аллофоны одной фонемы, а не l и s, потому что только первые чередуются позиционно в пределах одной морфемы. Точно так же немецкие и английские h и n представляют разные фонемы не из-за их фонетического несходства, а потому, что между ними не существует никакой лингвистической связи в этих языках.

Господство лингвистического критерия как при членении потока речи на значимые звуковые единицы, так и при парадигматической идентификации фонем свидетельствует только о подчиненности материального, физического аспекта в фонологическом плане, но не о его несущественности. Напротив, можно сказать, что, во-первых, начинается все с физического различия (именно, различия, а не сходства!); там, где нет физического различия, ни о каком различии фонем вопрос и не возникает. Так, в русском языке не встречаются разные глухие переднеязычные согласные, скажем, непридыхательные и придыхательные, несмычногортанные и смычногортанные и т.п. Естественно, что о существовании соответствующих фонемных противопоставлений в русском языке не может быть и речи. Дело только в том, что одного физического различия недостаточно для возникновения различия фонемного и не оно является решающим. Во-вторых, после того как состав фонем, определяемый языковыми отношениями, усвоен в процессе овладения языком, именно физические характеристики звуковых явлений, представляющих ту или иную фонему, делают возможным опознание ее носителями данного языка.

В связи с обсуждением роли физического аспекта следует остановиться на вопросе о возможности омонимии фонем. Доводы, которые приводятся в пользу признания такой возможности, основаны на ложном, как было показано выше, представлении о том, что в речи фонеме соответствует некий сегмент, имеющий определенную акустико-артикуляторную характеристику. При таком подходе иллюзия омонимии, действительно, может иметь место.

Так, опыты с русскими гласными показали, что, например, гласный а в слове сядь [с′ад′], где он находится в положении между палатализованными согласными, обладает характеристиками, сходными с гласным е в положении между непалатализованными согласными, и может не отличаться в восприятии носителей русского языка от этого гласного[641]. Из такого рода наблюдений делается вывод, что аллофоны разных фонем могут не различаться, а следовательно, соответствующие фонемы омонимичны.

Такой вывод нельзя признать основательным. Во-первых, как указывалось выше, характеристика коррелята фонемы заключена и в соседних отрезках речевой цепи. Во-вторых, аллофон неотделим от фонетической позиции, его обуславливающей, и вне позиции рассматривать его нельзя. В одинаковых же фонетических позициях (например, между палатализованными согласными) характеристики аллофонов, относящихся к фонеме а и к фонеме е, никогда не совпадут[642]. Следовательно, повода для того, чтобы говорить об омонимии, никогда не возникнет.

Кроме того, следует заметить, что к фонеме как к единице унилатеральной, относящейся целиком к плану выражения, понятие омонимии вообще неприменимо. Морфемы и слова могут быть омонимичны, так как при совпадении звучания они могут различаться по содержанию. Фонема же лишена содержания; поэтому она при одинаковых объективных свойствах остается самой собой.

Таким образом, лингвистическая сущность фонемы неотделима от звуковой материи. Только определенная акустическая картина, варьирующая в известных пределах и воспринимаемая слухом, позволяет носителю языка узнавать, а следовательно, и понимать отдельные элементы речи и речь в целом. Какой сложной ни была бы акустико-артикуляторная характеристика физического коррелята фонемы, пусть она меняется в зависимости от фонетической позиции, пусть она распределяется между несколькими сегментами в потоке речи и частично перекрывается характеристиками коррелятов соседних фонем, она все же реально существует. Ею не только определяется возможность изолированного произнесения фонем, о чем уже говорилось выше, и не только возможность опознавать при этом соответствующую фонему, но и оценивать произнесенное с точки зрения соответствия или несоответствия произношения нормам данного языка.