Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

Ф.П. Филин. О НЕКОТОРЫХ ФИЛОСОФСКИХ ВОПРОСАХ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

В сочинениях В.И. Ленина имеется много высказываний о языке, которые берутся на вооружение языковедами-марксистами. Их исследование и творческое осмысление помогало и помогает в решении как теоретических проблем лингвистики, так и практических задач языкового строительства и национально-языковой политики. Однако было бы неверным сводить значение ленинизма в языкознании только к прямым высказываниям В.И. Ленина о языке. Ленинизм – всеобъемлющее диалектико-материалистическое учение, представляющее собой методологическую основу для научного познания и следующих из него практических выводов. Ставя вопрос об отношении языкознания к ленинизму, мы должны говорить об общих направлениях науки о языке, ее теоретической базе, об оценке ее достижений и неуспехов с позиций марксистско-ленинской философии. Тема эта неисчерпаема, как бесконечно само познание языка, его сущности. Естественно поэтому, что мы будем вынуждены ограничиться только некоторыми замечаниями по вопросам, которые на наш взгляд являются особенно актуальными.

Современное языкознание представляет собой сложный комплекс многочисленных дисциплин и направлений, которые то сближаются между собой и перекрещиваются, то значительно расходятся. Время, когда языковед мог быть в курсе всех значительных исследований в своей специальности, прошло безвозвратно. Специализация заходит так далеко, что языковеды, работающие в различных областях даже на материалах одного и того же языка, перестают понимать друг друга. Это вполне естественный процесс. Язык – многоаспектное явление. Изучение каждого из его аспектов предполагает применение особой методики исследования. Как известно, для последних десятилетий характерно проникновение в языкознание различных математических методов, позволяющих открывать в языке те его стороны, которые поддаются исчислению и дедуктивно-математической обработке. Формируются социолингвистика с ее особым вниманием к общественным условиям развития языка, психолингвистика, развивается лингвистическая география, особенно диахроническая, тесно связанная с историей, археологией, палеозоологией, палеоботаникой и т.д. Эти дисциплины и направления находятся на стыке языкознания с другими науками, естественными и общественными. Многие ученые не раз уже заявляли, что развитие науки особенно интенсивно происходит именно в областях, которые представляют собой пограничные зоны между различными дисциплинами. По-видимому, и языкознание не составляет исключения из общего правила. Из этого следует, что любой объективно мыслящий языковед не должен относиться отрицательно к применению его коллегами методов, чуждых его собственной исследовательской практике, однако до известных пределов. Когда тем или иным методам начинают придавать общеметодологическое, философское значение, мирному сосуществованию различных лингвистических направлений приходит конец, иначе научная терпимость, крайне необходимая для прогресса, превращается в беспринципность, которая может лишь тормозить развитие науки.

Некоторые советские лингвисты считают, что наука едина и сама по себе не имеет классовой направленности, но использована она может быть по-разному, в зависимости от политических и иных целей тех, в распоряжение кого поступают результаты исследований. Такое утверждение верно и в то же время неверно. Верно, конечно, что достижения конкретных наук имеют общечеловеческое значение. Приобретенная в процессе изучения тех или иных сторон действительности истина становится в конце концов общим достоянием. Расшифровка кода наследственности или открытие новых трансурановых элементов – результаты развития единой науки. Открытие новых языков и диалектов, древних или современных, установление ранее неизвестных лингвистических явлений (например, ларингалов в древней индоевропейской языковой системе) происходят вне прямой зависимости от философских концепций. Атомная энергия может принести огромную пользу и огромный вред в зависимости от того, для каких целей она будет использована. Все это так. Однако ни одна конкретная научная дисциплина не свободна от философских основ. А философия – это общее мировоззрение, понимание всей совокупности законов развития природы и общества. Мировоззрение связано с идеологией, политикой. В мировоззрении современное человечество не едино. Более того, как известно, здесь происходит ожесточенная борьба, отражающая интересы антагонистических классов. Победит передовое, прогрессивное мировоззрение – марксистско-ленинское учение о природе и обществе. В.И. Ленин блестяще показал, что такие научные дисциплины, как физика и математика, в своих основах базируются на тех или иных философских концепциях, что бы об этом ни говорили сами физики и математики. И если естествоиспытатели-идеалисты делают важные открытия, то это происходит тогда, когда они стихийно, вопреки своим философским воззрениям, переходят на позиции материализма.

Неразрывная связь философии и науки особенно очевидна в гуманитарных дисциплинах, к числу которых принадлежит и языкознание, о чем никогда не следует забывать. Используя достижения мирового языкознания, нужно видеть и его серьезные пороки. Освобождая науку от идеалистических фикций, мы тем самым создаем условия для подлинного ее расцвета и ставим преграду для ее использования против прогресса. Сделав это вступление, перехожу теперь к изложению некоторых замечаний о методологических течениях в современном языкознании.

Огромны заслуги В.И. Ленина в разработке теории познания. Главный вопрос философии – отношение сознания к бытию. В.И. Ленин, опираясь на данные современной ему науки, с неопровержимой точностью доказал, как объективный мир отражается в человеческой голове и как часто ошибаются даже крупные ученые в теории познания, ставя вторичное, т.е. сознание на место первичного, объективной действительности. Ошибки такого рода по разным причинам оказываются живучими. Они широко распространены и в современном языкознании, что лишний раз показывает зависимость лингвистических теорий от философских концепций. Нет никакой возможности в этой статье дать характеристику чрезвычайно разнообразных и пестрых идеалистических течений, отражающихся в различных лингвистических направлениях, тем более показать их историческую последовательность в развитии языкознания. Для всех этих течений характерна одна общая черта – возведение языка как системы знаков в абсолют, своеобразная магия языка. Эта ошибочная исходная позиция коренится в том, что все познание мира действительно добывается и передается через язык, фиксируется в нем. Из этого делается вывод, что реально только то, что содержится в самом языке. На этой посылке строится все шаткое здание так называемой лингвистической философии, у истоков которой стояли Р. Карнап и О. Нейрат (Венский философский кружок) и основателем которой считается Л. Витгенштейн.

Согласно доктрине лингвистической философии, нет ничего достоверного вне общепринятого в том или ином языковом сообществе языкового стандарта, вне «фактического употребления языка». Вся история философии сводится к тому или иному истолкованию значений слов, выражений и речевых контекстов. Различия между философскими течениями обусловлены неправильными истолкованиями языковых значений. В связи с таким абсолютизированно-метафизическим пониманием языка проблема соотношения языка (мышления) с объективной действительностью объявляется «псевдопроблемой». Будто бы достаточно понять, как употребляются значения в языке, и тогда все философские споры исчезнут сами по себе.

Лингвистическая философия подверглась справедливой критике с разных сторон. В своих посылках она заключает в себе непримиримые противоречия. Общепринятый языковой стандарт, фактическое употребление языка во многих отношениях являются фикцией, поскольку они изменчивы. Многие кардинальные понятия современной жизни, такие, как «капитализм», «социализм», «коммунизм», «демократия», «свобода» и т.п., осознаются по-различному и сразу же возвращают нас к объективной действительности, к коренной проблеме философии, от которой с такой легкостью пытаются отделаться лингвистические философы. Между прочим, лингвистическую философию пытаются поставить себе на службу идеологи капиталистического строя, которые хотели бы свести классовые противоречия и все, что с ними связано, к неправильному истолкованию терминов или к терминологическому разнобою.

Современная магия языка широко представлена во многих собственно лингвистических течениях, хотя оттенки ее весьма разнообразны. Примеров ее можно было бы привести очень много. Пожалуй, особенно широко эта магия представлена в определенных течениях американской лингвистики. Еще Э. Сепир, один из виднейших представителей американской этнолингвистики, был уверен в том, что в процессе познания, формирования мировоззрения и логических категорий решающую роль играет язык как таковой. Весь представляемый нами «реальный мир» строится на основе языковых норм той или иной этнической группы. Представитель того же направления Б. Уорф, развивая мысли Э. Сепира, утверждает, что причиной различных оценок действительности является язык, его специфические особенности.

Сам язык определяет отношение человека к вселенной, говорящий на своем родном языке тем самым уже имеет свое «мировоззрение», диктуемое языком, таким образом каждый человек – философ. Работы Б. Уорфа, написанные в доступной и увлекательной форме, имели популярность и в послевоенное время (опубликованы они были до войны).

Подобные представления о соотношении языка и действительности распространены и в направлениях, во многом отличающихся друг от друга. В частности, они лежат в основе порождающей (генеративной) грамматики, возникновение которой связано с именем Н. Хомского, очень популярного в структуральном языкознании. Н. Хомский и его последователи, пытаясь придать генеративной грамматике философское значение, полагают, что естественные языки передают только лингвистические знания (что и как употребляется в языке), что же касается знаний внеязыковых, вытекающих из опыта, из соотношения человека с действительностью, то они не могут быть выражены в языке. Таким образом, фактический опыт выбрасывается из теории познания. Сам Н. Хомский в последнее время резко критически оценивает собственно лингвистическую сторону порожденной им генеративной грамматики, но в его философских взглядах пока трудно видеть движение вперед (т.е. движение к материалистическому пониманию языка и действительности). Н. Хомский в своих последних работах теоретическую основу своих исследований видит в соединении картезианства с гумбольдтианством.

Трудно назвать какое-либо структурное направление в современном языкознании, которое имело бы философски разработанную теоретическую основу, базирующуюся на марксизме-ленинизме. Этим я вовсе не хочу зачеркнуть конкретно-лингвистические достижения структурального языкознания, речь лишь идет о философских истоках, на которых оно выросло и которые точно указывают сами представители его на Западе. Оценивая методологические основы структурализма, французский лингвист-коммунист Марсель Коен пишет:

К сожалению, такое пристрастие имело место и у многих последователей структурализма в советском языкознании.

Совершенно неверно было бы, конечно, просто отвернуться от западноевропейского и американского структурализма из-за его идеалистических философских посылок. Мы прекрасно знаем, что настоящие ученые, исследующие те или иные закономерности действительности, нередко делают крупные открытия вопреки своим философским установкам. Все, что дает более глубокие представления о предметах и явлениях (что проверяется общественной практикой), должно быть использовано и взято на вооружение. Однако нужно уметь отделять плевелы от зерен. Некритическое распространение философских взглядов Л. Ельмслева, Н. Хомского и других структуралистов, перенесение их на нашу почву целиком, без какого-либо отсева нужного от ненужного (что делалось молчаливо, а иногда и афишированно) не может не встретить отпора.

С гносеологической точки зрения магия языка коренится в преувеличенном, одностороннем представлении о языковом знаке, как о чем-то абсолютном, первичном (в конечном счете, это восходит к известному «вначале бе слово»). Самый знак начинает истолковываться чрезвычайно расширительно: знак – это представитель чего-либо, что может в нашем сознании заменить что-либо по каким-либо признакам или свойствам. Дым – знак огня, луна – знак космоса, ползущий червяк – знак движения и т.д. Все, что нас окружает, и мы сами – знаки, символы. Весь мир состоит из символов, самая же природа символов остается непознаваемой. Мыслительное содержание нашего познания приравнивается к самому бытию. Эти модные идеи (на самом деле они так же стары, как сам идеализм) широко представлены в разных семиотических направлениях. С ними связано и принципиальное уравнение человеческого языка как знаковой системы со всем, что может истолковываться как знаки. Появилось увлечение изучением «языка» пчел, муравьев, тюленей, особенно дельфинов и других представителей животного царства и даже царства растений. Безусловно, исследование каких-то зачатков передачи «информации», представляющей собой веками выработанные проявления института, представляет большой интерес для науки, и нас здесь могут ожидать разные открытия. Однако, если мы признаем, что человеческий язык – продукт длительного развития общества, для которого характерно на всем протяжении его истории производство орудий труда (язык и возник в процессе труда), то мы не имеем никаких оснований говорить о языке тюленей или дельфинов.

Человеческий язык – единственное и неповторимое явление в истории Земли. Все попытки перевести сигналы дельфинов на человеческий язык (как мы переводим с английского на русский и с русского на английский) неизменно кончаются неудачей не потому, что еще не найден «ключ» к этому переводу, а потому, что языка дельфинов не существует. Во всяком случае, признаки, общие для языка и сигналов у животных, мало затрагивают сущность языка. Термин язык животных надо всегда брать в кавычки. Сказанное вовсе не направлено против семиотики – науки о самых различных знаковых системах. Речь здесь идет о неправильных исходных философских позициях, которые встречаются в любой науке. Что касается языкознания, то это не общая семиотика. Для него несравненно важнее то, что отличает язык от других знаковых систем, что составляет его специфику, а не то, что объединяет его с другими системами. Впрочем, язык не только система знаков, в нем содержится нечто большее. Знак – это означающее, но в языке есть и означаемое. Знак условен, по отношению к означаемому произволен. Конечно, условность, произвольность тоже являются продуктом длительною развития языка, творцом и носителем которого является народ.

Знак условен по отношению к явлениям объективной действительности, которые имеют самые разные обозначения в разных языках, а нередко и в одном и том же языке. Означаемое – отображение действительности в нашем сознании, которое хотя и относительно, но отнюдь не условно, не произвольно. Думать об этом вопросе иначе – это значит вольно или невольно вставать на путь агностицизма или отрицания существования объективной действительности.

Конечно, мы вовсе не отрицаем огромного влияния языка на формирование нашего сознания, на всю нашу культуру и жизнь. Прав был Н.Я. Марр, называвший язык могучим рычагом культурного подъема. Все дело только в том, что считать первичным, а что вторичным. Взирая на продолжающуюся в современном языкознании путаницу в этом коренном методологическом вопросе, начинаешь особенно остро осознавать, что теория отражения В.И. Ленина не только не утратила свою актуальность, но становится еще более могучим средством борьбы за установление объективной истины в науке. Говоря о гносеологических истоках магии языка, следует вспомнить слова В.И. Ленина:

Фантазия, возведенная в абсолют ограниченным умом некоторых философов, и порождает то, что мы называем магией языка.

Последние десятилетия в истории языкознания прошли под знаком особого внимания к языку как системе или структуре. Те направления, которые главные свои усилия сосредоточили на исследовании языковой структуры и системы, даже получили общее наименование «структурная лингвистика или структуральная лингвистика», «лингвистический структурализм» или просто «структурализм»[4]. Все прежнее языкознание стало определяться как атомарное, т.е. имеющее своим объектом главным образом отдельные языковые явления, без должного учета связей между ними. Однако нет никакого сомнения в том, что языкознание с самого начала своего зарождения на разных этапах своего развития по-разному определяло связи между отдельными звуками, формами и словами, иначе оно попросту не могло бы существовать. Следовательно, речь идет не об установлении связей между отдельными лингвистическими фактами («атомами») вообще, а о поисках связей универсальных, пронизывающих всю языковую структуру. Вне связей, вне системы в языке нет ничего достойного изучения – таков девиз структуральных направлений.

Всеобщность связей явлений природы и общества – одна из черт диалектики. Системно-структурный подход, стремящийся исследовать всеобщность связей в языке – закономерное явление в развитии языкознания. Благодаря особому вниманию к исследованию системности языка достигнуты серьезные результаты во всех лингвистических дисциплинах, прежде всего в фонологии, возникли новые дисциплины, лежащие на грани языкознания и некоторых других наук. Но при этом не следует забывать, что связи не существуют в пустоте, что их нельзя отрывать от предметов материального мира, от противоречивой природы явлений и т.д. Между тем, в структурных направлениях языкознания, когда речь идет о сущности языка, т.е. о предмете методологическом, довольно широко представлены различные виды абсолютизирования связей, системности, отрыв их от других не менее существенных сторон языка. В связи с этим хотелось бы сделать два замечания о языке как системе.

1) О первичности языковой субстанции и вторичности отношений между языковыми явлениями.

Прекрасно сказал К. Маркс:

Между тем, еще Ф. де Соссюр, предтеча структурного языкознания, рассматривая язык как знаковую систему, сравнивал эту систему с правилами игры в шахматы. Пожалуй, наиболее выпукло абсолютизация языковых связей представлена в глоссематике Л. Ельмслева, предложившего абстрагироваться от всякой языковой субстанции – звуковой и семантической. По Ельмслеву, лингвистика только тогда может стать наукой, когда она откажется от признания реальности существования языковых объектов, так как эти объекты есть не что иное, как точки пересечения пучков отношений. Языковая материя оказывается настолько сложной, что она не поддается схеме Ельмслева, поэтому пусть эта материя исчезнет. Эти крайности теории Ельмслева были подвергнуты критике, в том числе и со стороны ряда структуралистов. Все же, хотя и без крайностей указанной гипотезы, примат отношений над языковой материей характерен для структурального языкознания. Мы должны определить это как односторонний подход к языку.

Не отрицая важности изучения языковых отношений, языковой системы, мы в то же время не должны забывать о необходимости дальнейшего изучения самой языковой материи, отдельных элементов, из которых состоит язык. Важно и то, и другое. Нет общего без частного, как и частного без общего. Каждый развитый язык состоит из огромного количества слов. Отдельное слово существует только в ряду других слов и в то же время оно является самим собой, оно неповторимо. Каждое слово – особый микромир, изучить тайны которого не только необходимо и поучительно, но и увлекательно.

Нужно постоянно стремиться улучшать принципы составления словарей, в том числе и на основе структурно-системного подхода, однако словари всегда будут описанием отдельных слов и ничем другим. Своеобразие языка художественной литературы, неповторимая индивидуальность языка каждого крупного писателя никогда не уложится в худосочные схемы «чистых» отношений. Все языкознание, которое часто называют эмпирической наукой, совсем перестанет существовать, если из него вынуть материальную субстанцию. Можно, конечно, отвлекаясь от объектов, описать только отношения между ними. Такое описание теперь часто называют формально-структурным. Однако такое описание всегда будет иметь частное значение, оно обусловлено частными целями исследования, его нельзя рассматривать как конечную и единственную цель изучения языка. Если же этот частный прием исследования возводить в методологический принцип всеобщего значения, то в таком случае мы получим структурализм как философское направление. Философский структурализм с его явными связями с неопозитивизмом, с его принципиальным отрывом языка от объективной действительности и приматом отношений над материальной субстанцией – течение, которое заводит науку в тупик.

2) Об относительной самостоятельности языковой системы.

Общепринято, что язык образует систему и структуру, развивающуюся по своим собственным законам. В соответствии с этим главным объектом языкознания являются специфическое построение языка и его история. Это интуитивно или осознанно понимали все кто когда-либо занимался языком, начиная с древнеиндийских и александрийских лингвистов. Основная масса современной лингвистической литературы, независимо от различий в методологии языковедных школ, представляет собой описание различных сторон языка в их современном состоянии и их истории. В то же время разные направления в прошлом и теперь, каждое по-своему, учитывали, что язык функционирует в обществе, не безразличен для общества, из чего неизбежно вытекает признание воздействия общества на язык, развития языка в неразрывной связи с историей общества. Следовательно, предмет языкознания шире, чем описание устройства самого языка, в него входят как его органическая часть общественные функции языка и воздействие общества на язык, как и воздействие языка на общество. Когда мы описываем грамматический строй языка или его фонетическую систему, ограничиваясь этим описанием, мы не претендуем на то, что исчерпываем предмет своей науки, и понимаем, что это только удобный методический прием, а не философская основа нашего исследования. Однако существует на этот счет и другая точка зрения.

Те, кто видят в языке только систему знаков, только отношения между знаками и ничего более, полагают, что такая система является замкнутой, самодовлеющей. Единственный и исключительный предмет языкознания – это только то, что принадлежит языку, его своеобразная структура. Все привходящие обстоятельства (социологические, психологические, физиологические и другие факторы) объявляются «экстралингвистическими», несущественными, поэтому выходящими за рамки языкознания. Анализ структуры языка как таковой должен сводиться к определенному числу сочетающихся элементов, что и дает возможность произвести «точное», «объективное» описание языка, невозможное, если будут приниматься во внимание все так называемые «экстралингвистические» обстоятельства. Лингвисту с этими обстоятельствами будто бы делать нечего. Так, системность языка, являющаяся безусловным фактом, возводится в абсолют, отрывается от других сторон языка, от общества, языкознание «дегуманизируется», превращается в своего рода техническую дисциплину. Эта методологическая позиция получила широкое распространение в структуральном языкознании (под структуральным языкознанием в данном случае мы понимаем методологическое направление, а не сумму технических приемов лингвистического анализа). Особенно четко она выражена в глоссематике Л. Ельмслева[6], но в разных вариантах представлена и в других структуральных течениях. С нашей точки зрения, вся беда здесь в том, что кусочек истины выдается за всю истину, одна сторона действительности принимается за всю действительность, а все это составляет искажение подлинной природы языка. Забывается, что язык не просто система, а система, полная противоречий, что в этой системе одновременно сосуществуют отмирающее и нарождающееся, что через общественные функции языка происходит воздействие общества на его структуру и т.д.

Вопрос о противоречиях, являющихся движущей силой развития, вовсе не ставится. Бинарные оппозиции не рассматриваются как частный случай противоречия, а представляются как гармонические сочетания, причины нарушения которых оказываются неизвестными. Все это неизбежно, когда целое подменяется его частью.

Для структурализма характерен резко выраженный синхронизм. Разумеется, синхронное описание языка (в его настоящем или прошлом) как определенный прием вполне правомерен. Для более точного определения состояния языка такое описание имеет ряд преимуществ, поскольку при его применении настоящее не заслоняется прошлым, не смешивается действительное с уже не существующим. Однако, когда синхронизм из приема описания превращается в методологический принцип, он становится антиисторизмом. Конечно, никто из представителей структурального языкознания не будет отрицать, что язык развивается и имеет свою историю, но для них эта история представляется нечто вроде слоеного пирога: один синхронный срез должен накладываться на другой, не более того. Практически же все внимание уделяется только синхронному описанию. Если предшественники современного структурализма немало сделали для истории языка (ср. историко-лингвистические исследования славистов H.С. Трубецкого, Р.О. Якобсона и других), то Л. Ельмслева, X. Ульдалля, Н. Хомского, Дж. Катца и других история языка вовсе не интересует. Любопытно, что те лингвисты-структуралисты, которые сохранили интерес к истории языка, в своих исторических исследованиях обычно пользуются методами сравнительно-исторического языкознания в их классической форме или в их новейших вариациях. Получается, что один и тот же лингвист механически соединяет в себе разные лингвистические направления. Структурализм весьма далек от того, чтобы на месте громадного здания сравнительно-исторического языкознания построить нечто другое, ему равноценное, хотя имеют место попытки внедрить в это языкознание кое-что из структуральных приемов исследования. Естественно также, что такие важные проблемы, как особенности литературного языка в его отличии от других разновидностей языка, проблема возникновения и развития национальных языков, происхождение человеческой речи и многое, многое другое, оказываются за пределами структуральной теории как экстралингвистические или не чисто лингвистические.

Ученый имеет только одну цель – открыть еще не открытую истину или способствовать этому открытию, а затем поставить свое открытие на службу обществу. Достигается поставленная цель разными способами. Те способы являются наилучшими, которые обеспечивают точность и объективность исследования. Стремление к точности и объективности – знамя современной науки. Это общее движение захватило и языкознание. Изучение языка как целостной структуры с ее иерархическими подразделениями вызвало необходимость выработки новых приемов исследования, предложение которых шло прежде всего со стороны структуральной лингвистики, в чем заключается ее несомненная историческая заслуга. Появляются опыты лингвистического моделирования, после изобретения электронно-счетных машин возникает квантитативная или математическая лингвистика. Языкознание заметно расширяется и обогащается. Вместе с этим прогрессом встали и новые задачи, возникли новые трудности, имеющие прямое отношение к методологии нашей науки, поскольку связь между методикой исследования и методологией хотя далеко не всегда является прямой, но она существует. Здесь мы вновь сталкиваемся с различного рода теориями, получившими широкое распространение у многих представителей зарубежного языкознания и пропагандировавшимися в некоторых наших изданиях. Пожалуй, наиболее существенным в споре о методах является вопрос о соотношении индуктивного и дедуктивного подхода к языку. Для структурального языкознания как методологического направления характерен примат дедуктивного над индуктивным. Индуктивный метод определяется как эмпирический, интуитивный, мало научный или ненаучный и приписывается «доструктуральному» языкознанию как его особенность.

Чтобы сжато изложить сущность спора, вернемся опять к глоссематике Л. Ельмслева. Согласно Л. Ельмслеву, индуктивное изучение языка, т.е. восхождение от частных явлений к общим, приводит к выделению понятий («родительный падеж», «сослагательное наклонение», «страдательный залог» и т.д.), которым мы не можем дать общего определения, применительно к разным языкам, а всякая наука строится на общих определениях. Эти определения выдвигаются самим исследователем априорно независимо от какого-либо опыта, причем создают некую замкнутую систему, при помощи которой можно исчислять возможности, исходя из заранее заданных исследователем предпосылок.

Таким образом, хотя Л. Ельмслев и пытается устранить опыт, индукцию, ему сделать это до конца не удается. Устраняется коллективный опыт, который подменяется личным, субъективным, произвольным. Коль скоро предпосылки теории произвольны, то и цель исследования заключается в самом исследовании. Упор делается на то, чтобы понятия, которыми оперирует исследователь, должны быть точно определены по отношению к другим понятиям, а это можно достичь только тогда, когда определения являются чисто формальными, избегающими каких-либо попыток исчерпать самую сущность объекта, его реальность. Принципы: непротиворечивость описания, исчерпывающий характер описания и его прироста – превращаются из приемов исследования в самоцель. Логичность, «красивость», точность, краткость описания (качества, к которым должен стремиться любой ученый) ставятся выше познания объективной реальности. Если все это довести до своего логического конца, то наука должна обслуживать только самою себя и ничего более. Стремление к точности ради самой точности неизбежно приводит к пустоте. Бессодержательная абстрагированная точность уже не есть точность.

В разной степени принципы, сформулированные Л. Ельмслевым, являются общими для всех структуральных направлений. Можно сказать, что структурализм основывается на учете отношений одних явлений с другими при широком использовании формальных методов описания языка. В идеале все языкознание должно строиться чисто дедуктивно, хотя и признается, что этот идеал практически трудно достижим. Однако совершенно очевидно, что противопоставление дедукции индукции в применении их к такому сложному явлению, как язык, не может выдержать серьезного испытания временем, практикой. Здесь будет уместно вспомнить слова В.И. Ленина:

Научное познание всегда связано с абстракциями, но источником абстракций является живое созерцание, абстракции проверяются практикой. Степени абстракции могут быть самыми различными, однако при любой степени абстракции языковед остается языковедом только в том случае, если он не отрывается от реальных свойств языка во всей их сложности и противоречивости. Сами дедуктивно-абстрактные схемы, построенные из выдвинутых самим же исследователем конструктов, не могут являться источником знаний о языке. Всякое научное познание языка должно отправляться от реально существующих языковых фактов. В противном случае новые методы лингвистических исследований не дают положительных результатов.

Широкую популярность приобрела генеративная или порождающая грамматика. Многие лингвисты пробовали применять ее в своей исследовательской практике. Однако существенных результатов на этом поприще никто не добился. Такой авторитет в области структуральной лингвистики, как С.К. Шаумян, недавно писал:

Но вот вопрос: пока или и в будущем они будут такими же весьма скромными. Если судить по тому, что происходит в мировой лингвистике, работы по порождающим грамматикам резко пошли на спад и если недавно пропагандировать порождающую грамматику было модно, то теперь модным считается ее критиковать и отвергать. Впрочем, как говорится, поживем – увидим. Любопытна оценка, данная М. Коеном:

Абсолютизирование формально-дедуктивного метода и пренебрежение индукцией приводит и к другим нежелательным последствиям. За последние годы у нас и за рубежом появляются молодые ученые, которые считают излишним получать профессиональную лингвистическую выучку. Знание языка или языков в избранной специальности, в которое включаются сравнительно-историческая грамматика, как основа профессиональной выучки, история языка в его письменной и устной разновидностях, диалектология, все богатство современного языка и еще многое другое, считается ненужной обузой, мешающей производить формально-дедуктивные операции. Наблюдается чрезвычайная легкость перехода от операций над одним языком к операциям над другими языками. Получается так, что важны только сами эти операции, а не изучаемые языки. Как следствие такого легкомысленного подхода к своей специальности является отсутствие профессиональных знаний и уход от действительности со всеми вытекающими из этого последствиями, о чем с тревогой говорят многие отечественные и зарубежные языковеды.

Разумеется, мы за то, чтобы дедуктивный и индуктивный методы так сочетались бы друг с другом, чтобы сущность языковых явлений раскрывалась глубже и шире, чтобы мы никогда не упускали из виду факты, входящие в наше живое созерцание и всегда ориентировались бы на практику в широком смысле этого слова. Надо постоянно искать новые методы исследования и совершенствовать старые уже проверенные практикой методы. В этой связи следует сказать о квантитативном или математическом методе. Все, что подлежит исчислению, может изучаться математическими дисциплинами. Несомненно, в языке имеются стороны, которые поддаются исчислению. Из этого следует, что применение математических приемов исследования по отношению к языку вполне закономерно и должно развиваться. Весь вопрос только в том, исчерпывается ли сущность языка его исчисляемыми сторонами. Совершенно очевидно, что нет.

Громадное количество таких понятий, как «значение слова», «языковой стиль», «национальный язык», «диалект», «архаизм», «флексия», «склонение», «спряжение», «фонема», «синоним» и т.д., нуждается в определении сущности явлений, которые стоят за этими понятиями, их качественных сторон. Все языкознание пронизано подобного рода понятиями, строится на них. По-видимому, языковые субстанции, языковую материю можно определять, в основном, «качественным» способом, используя обычные средства естественного языка. Квантитативная сторона языка представлена прежде всего в отношениях между элементами субстанции, хотя суть этих отношений не может исчерпываться исчислением. Это и обусловливает затруднения и неудачи в деле машинного перевода и других предприятий, связанных с проблемами автоматизации языковых процессов. Известно, что вначале возлагались большие надежды на скорое практическое решение машинного перевода, что, конечно, сулило бы огромные выгоды. Однако через несколько лет обнаружилось, что решение этой проблемы откладывается на неопределенное время. Некоторые специалисты вовсе впали в скептицизм. Один из пионеров машинного перевода И. Бар-Хиллел пишет:

Какими должны быть все эти радикальные изменения, он не знает, он только констатирует, что предпринятые попытки в этой области – попытки с негодными средствами. Например,

Мнение И. Бар-Хиллела – мнение глубоко разочарованного человека, оказавшегося у разбитого корыта. Из этого, конечно, не следует, что математические методы не нужно применять для изучения языка, хотя бы потому, что наличие в языке черт, поддающихся исчислению, несомненно.

Горечь скептицизма проявляется и у американского лингвиста Ч. Хоккета, много поработавшего в области лингво-математического моделирования. В предисловии к своей книге «Язык, математика и лингвистика» он пишет, что полностью разочаровался в методах моделирования (в особенности в том виде, как они разрабатываются Хомским и его школой в США),

Мы вполне присоединяемся к этой оценке.

Недавно вышла в свет книга А.В. Гладкого и И.А. Мельчука «Элементы математической лингвистики». Авторы относят математическую лингвистику к математическим (не филологическим, не гуманитарным) дисциплинам: это математическая дисциплина,

Математическая лингвистика имеет дело только с абстрактными величинами, которые заданы точными определениями, и пользуется формальным методом.

К логической последовательности, однозначности, абсолютной явности и обращению к смыслу стремится любой исследователь. Суть вопроса не в этом, а в том, что математическая лингвистика имеет дело с абстрактными величинами и математической символикой. Как со своими задачами справляются А.В. Гладкий и И.А. Мельчук, судить не лингвисту, а математику, поскольку, по определению авторов, математическая лингвистика является математической дисциплиной, как и другие математические дисциплины. Математическая лингвистика должна развиваться и ее следует поддерживать. Однако один способ познания, в том числе и математико-формальный, не является универсальным. Надо полагать, что разумное применение математических методов в лингвистике закономерно, но введение математического аппарата должно быть всегда оправдано, т.е. должно давать такие результаты, получение которых другими методами невозможно или очень затруднено. Иначе игра не стоит свеч. В языке же, как было уже сказано, имеются такие сущности, которые не могут поддаться никакой самой изощренной формализации. Изучением этих сущностей, составляющих специфику языка, и занимается наука, которая называется не математикой, а языкознанием.

Когда структурное или математическое языкознание (это, конечно, не одно и то же) получило широкое распространение, стали раздаваться голоса, что это новый этап в развитии лингвистики. В известной мере это правильно: если в науке возникают новые методы и соответствующие им ответвления, которых раньше не было, можно говорить о новом этапе в истории науки. Однако, когда полагают, что структурное и математическое языкознание отменяют все другие направления лингвистики или вбирают их в себя, «перерабатывают» их, делают их частными в общей новой основе, то это глубокое заблуждение, о чем свидетельствует само состояние и развитие современного языкознания, отечественного и зарубежного. Так называемые традиционные лингвисты вовсе и не думают уходить со сцены. Наоборот, их творчество развивается вглубь и вширь, их методы совершенствуются. Правильно будет говорить о наличии различных лингвистических направлений, различных приемов исследования, которые в идеале должны были бы соответствовать различным аспектам такого многосложного явления, как язык. Синтез методов в смысле поглощения или подчинения одному существующему теперь методу всех других методов – дело нереальное, плод больной фантазии.

Когда речь идет о сосуществовании разных методов, предполагаются разные способы, приемы исследования, а не мировоззрение, не основы познания мира. Тодор Павлов с тревогой отмечает, что даже среди некоторых советских ученых распространяется мнение, будто бы структурно-системные представления являются переходом к новому научному мировоззрению.

Это вполне справедливо. Основа познания мира – диалектико-материалистический метод, созданный К. Марксом, Ф. Энгельсом, В.И. Лениным. Бурное развитие науки в наше время не отменяет этот метод; наоборот, подтверждает и обогащает его, усиливает его действенность. Однако его дальнейшее развитие и утверждение проходит в ожесточенной борьбе. Те исследователи, которые полагают, что эта борьба их не касается, что наука едина и лишь может быть использована для разных целей, глубоко ошибаются. Наука одновременно едина и не едина. Замечательно сказал Ф. Энгельс:

Сказанное о естествоиспытателях с еще большим правом можно отнести к лингвистам, потому что языкознание – наука несомненно гуманитарная, следовательно, идеологическая и ее связь с философией непосредственнее, теснее. Громадную помощь нам, языковедам, оказывает и будет оказывать великое учение К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина, которое бессмертно. Марксизм-ленинизм пытаются отменить вот уже многие десятилетия, а он живет и побеждает и будет побеждать века.