Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

В.М. Солнцев. ЗНАКОВОСТЬ ЯЗЫКА И МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКАЯ ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ

Понимание языка как системы знаков, а единиц языка и их комбинаций соответственно как различного рода знаков получило за последние десятилетия широкое распространение в теоретическом языкознании. При таком подходе к языку и его единицам понятия знака и единицы языка (исключая фонему) по сути дела совпадают. В частности, тождественными оказываются понятия знака и слова. Несмотря на довольно обширные исследования этой проблемы, целый ряд моментов остается не вполне ясным. Так, в частности, при отождествлении слова и знака остается невыясненным соотношение таких свойств знака, как конвенциональность и немотивированность с отражательным характером значения и понятия, выражаемых словом. Требуется дальнейшее изучение проблемы знаковости языка и понимания слова как знака в гносеологическом плане.

Настоящая статья представляет собой попытку рассмотрения проблемы знаковости языка в свете марксистско-ленинской гносеологии. Рассмотрение проблемы знаковости в языке в свете теории отражения предполагает анализ понятия знака вообще и основных единиц языка (слова, морфемы, фонемы) в аспекте этой теории с последующим сопоставлением свойств знака и свойств единиц языка.

Теория отражения, органически связанная с материалистическим пониманием мира, является основой теории познания диалектического материализма, поскольку, как подчеркивал В.И. Ленин,

Неоднократно обращаясь к проблеме отражения внешнего мира в понятиях и представлениях людей и применяя принцип отражения к анализу всех форм познания и человеческого знания вообще, В.И. Ленин подробно обосновал и развил теорию отражения в своих работах и прежде всего в таких как «Материализм и эмпириокритицизм» и «Философские тетради».

Согласно ленинской теории отражения, ощущения, восприятия и представления субъекта являются результатом воздействия материи на органы чувств и представляют, как говорил В.И. Ленин, «субъективный образ объективного мира». В соответствии с этим понятия и представления людей, как и все мышление, суть приблизительные копии, снимки, образы объективной реальности.

Подчеркивая, что сущностью отражения является образование в мозгу человека копий, снимков, образов и т.п., Ленин никогда не сводил отражение к буквальному зеркальному отображению. Он отмечал, что

и что

Согласно В.И. Ленину, образование значений слов, во-первых, есть отражение и, во-вторых, не сводится целиком к «зеркально-мертвому» отражению,

Главное в ленинском понимании принципа отражения заключается в признании:

а) детерминированности отображения отображаемым и

б) вытекающего отсюда соответствия отображения отображаемому или причинной связи отображения с отображаемым.

В.И. Ленин четко противопоставлял отражательные категории: ощущение, образ, представление и т.п. знакам или символам. Критикуя «теорию символов» (или иероглифов) Гельмгольца за уступки агностицизму, В.И. Ленин писал:

Знаки или символы для В.И. Ленина, таким образом, не имеют «никакого сходства» с соответствующими вещами.

Таковы, как мне кажется, некоторые основные положения теории отражения, с учетом которых ниже будет рассмотрена проблема знаковости языка.

Рассмотрение знаковости языка с точки зрения марксистской гносеологии требует анализа с позиций теории отражения ряда основных идей о знаковости языка Ф. де Соссюра, основателя современной теории знаковости языка, на которую ссылаются почти все авторы, касающиеся проблемы знаковости.

В лингвистической литературе широко распространено пирсовское определение знака, согласно которому знак есть

т.е. знаком является все – по чему можно судить о чем-либо другом. Определение Пирса включает в число знаков широкий круг объектов, которые классифицируются на три группы:

1) знаки – изображения (icon),

2) знаки – индикаторы (index) и

3) знаки – символы (symbol).

Иногда эти три группы знаков объединяют в две:

1) знаки, связанные с тем, что они обозначают причинными отношениями или отношениями детерминации и

2) знаки, не связанные с тем, что они обозначают, причинными отношениями или отношениями детерминации[375].

К числу первых относят различного рода признаки или симптомы каких-либо явлений (дым в лесу как признак костра и т.п.), а также различного рода изображения предметов – фотографии, отпечатки пальцев и т.п.

С нашей точки зрения, понятие «знак» в научной литературе употребляется слишком широко. Термин знак обозначает как собственно «условные знаки», так и «безусловные знаки», т.е. различного рода признаки и свойства предметов, по которым мы судим о предметах.

Знаками в терминологическом смысле слова, по-видимому, целесообразно называть предметы, которые обозначают другие предметы не в силу своих природных свойств, а в силу того, что они, эти предметы, наделены людьми свойством обозначать какие-то другие предметы. Такие знаки являются условными знаками, поскольку кто-то уславливается (сознательно или стихийно) об их знаковом использовании. Знак вообще можно определить как некоторый кусочек материи, отвечающий двум требованиям: во-первых, он обозначает нечто, находящееся вне его и, во-вторых, не связан с обозначаемым естественной или причинной связью. Тем самым знак обладает:

а) знаковой функцией (указание на что-либо) и

б) свойством конвенциональности.

Что касается «безусловных знаков», то они, по сути дела, являются различными признаками и симптомами каких-либо предметов или явлений. Такого рода предметы являются не знаками, а именно признаками или изображениями (близко или отдаленно сходными) других предметов. Поэтому они и связаны с этими предметами причинными отношениями или отношениями сходства. Поскольку же они позволяют судить о чем-либо находящемся вне их, постольку, по-видимому, можно говорить об их знаковом использовании.

Однако знаковое использование отнюдь не превращает предмет в знак. Во всех тех случаях, когда мы по следствию судим о недоступной прямому наблюдению или восприятию причине, по-видимому, возникает ситуация, сходная со знаковой ситуацией, что, однако, не дает оснований называть следствие знаком причины. Признак или свойство предмета уподобляются знаку лишь в том случае, когда воспринятыми могут быть лишь данные признак или свойство, а сам предмет в целом находится вне прямого восприятия. Так, дым от непосредственно воспринимаемого костра не является знаком костра, поскольку костер воспринимается не через дым. Когда же дым свидетельствует о невидимом костре, дым выступает как указатель костра (безусловный знак). В этом случае имеет место знаковое использование дыма, который выступает как знак костра не в силу того, что ему приписано свойство быть указателем костра, а именно благодаря своему качеству дыма, как атрибута костра. При этом дым остается естественным признаком костра, является следствием горения.

Можно сказать, что всякий признак, отделенный от предмета и позволяющий судить о предмете заочно, или признак, позволяющий судить о скрытых свойствах предмета, приобретает знаковое использование, оставаясь признаком и не превращаясь в условный знак, или собственно знак.

Что касается условных знаков, или собственно знаков, то предметы, используемые в качестве знаков, не имеют, как уже говорилось, причинных отношений или отношений сходства с тем, что они обозначают. По этим предметам (по их собственным свойствам) мы не можем судить о чем-то, находящемся вне их. Однако с помощью этих предметов мы можем обозначить другие предметы, не будучи в состоянии судить о свойствах этих предметов. Функцией обозначения обладают в частности названия – звуковые комплексы, которые состоят в чисто конвенциональных отношениях с тем, что они обозначают. К. Маркс говорил:

Название есть условный знак, который сам по себе, не раскрывая свойств обозначаемой вещи, вызывает образ или представление об этой вещи и тем самым выполняет важную познавательную функцию.

Весь круг предметов, относимых на основании пирсовского определения знака к знакам, видимо следует разделить на не-знаки, имеющие знаковое использование, и собственно знаки. Такое разделение находится, как представляется, в соответствии с теорией отражения.

Анализируя знаки и их функции, обычно имеют в виду знаки второго рода (условные знаки, или собственно знаки). Именно эти знаки обладают свойством произвольности или немотивированности. Произвольность знака предполагает, что отношения между предметом, используемым в качестве знака, и тем, что обозначают, являются чисто конвенциональными[377] в том смысле, что любой предмет может служить обозначением любого другого предмета. (Ср.: «знак» первого вида – кашель сам по себе не является признаком хорошего аппетита, но является признаком простуды или другой болезни. Можно, однако, условиться, что покашливание будет свидетельствовать о хорошем аппетите. В этом случае кашель превращается в настоящий знак.)

Совокупности знаков могут образовывать знаковые системы. Семиотическими, или знаковыми, системами являются системы, элементы которых суть знаки в собственном смысле слова (а не системы, элементы которых, не являясь знаками, обнаруживают знаковое использование).

Язык является типичной семиотической или знаковой системой, поскольку звуковые отрезки, являющиеся оболочками морфем и слов, выражают некоторые смыслы (или значения) не в силу своих природных свойств, а в силу того, что им приписано свойство выражать эти смыслы или значения.

Звуковые оболочки морфем и слов, следовательно, являются знаками. Они отвечают двум условиям знака. Однако звуковая оболочка слова (морфемы) не равна слову (морфеме). Слово, как это установлено и принято в языкознании, является двусторонней единицей, состоящей из звучания и некоторого смысла (значения). Как двусторонняя сущность слово является единицей языка. Ню является ли слово знаком?

В силу того, что единицы языка (фонема, морфема, слово и т.д.) весьма сильно различаются, обладают разными свойствами и разным назначением в языке, природу этих единиц с точки зрения их знаковости, по-видимому, следует анализировать дифференцированно.

Проблема знака в языке сосредоточена вокруг трех понятий: вещь, смысл, звуки. Дать ответ на эту проблему – значит выяснить соотношение звуков, смысла и вещей.

Соотношение вещи, мысли и звука интересовало еще античных философов[378], ибо это, видимо, один из основных онтологических вопросов языка. Проблема эта получала разнообразное решение. Тем не менее она остается одной из центральных проблем теории языка и в современном языкознании.

Три компонента, вещь – мысль – звук, свидетельствуют о наличии «знаковой ситуации» примерно в том виде, как она понимается в современной семиотике.

Мысль предполагает некое мыслящее существо, а вещь и звук представляют два предмета, из которых второй (звук) используется как обозначение (название) первого (вещи). Это обозначение производится мыслящим существом. Звук в этой ситуации выступает как знак.

Знак вообще есть, как уже говорилось, указатель, условное (конвенциональное) обозначение чего-либо. Природа знака не предопределена природой обозначаемого предмета[379]. Связь между ними устанавливается на основе сознательного или бессознательного соглашения. Человека, которому объяснили, что предмет A обозначает предмет B, можно считать присоединившимся к некоторому общественному соглашению.

Чтобы обозначить что-либо, знак должен быть чувственно воспринимаем, т.е. материален. Материальность есть обязательная черта знака[380]. Не будучи чувственно воспринимаем, знак не может выполнять своей основной функции – указания на что-либо или обозначения чего-либо. Вне материи знак не существует[381].

Однако тот или иной «кусочек материи» становится знаком только после того, как он наделен свойством указывать на что-то или обозначать что-то. Характер «кусочка материи», т.е. его субстанциональная природа в принципе безразлична для использования этого «кусочка» в качестве знака. Но для знака совершенно не безразлично само наличие материальной субстанции. Иногда же нерелевантность характера материальности знака (вида материи знака) принимают за нерелевантность материальности знака вообще[382]. Мы утверждали, что «кусочек материи» становится значимым лишь после того, как ему припишут свойство что-либо обозначать. Тем самым у «кусочка материи» появляется «значение».

Большинство лингвистов определяют знак как некоторое единство звучания и значения[383]. Такое понимание знака, как представляется, восходит к соссюрианскому определению знака как двусторонней сущности, включающей означающее и означаемое (у Ф. де Соссюра, как известно, означающее не сам звук, а его образ в мозгу, означаемое – образ предмета в мозгу. Тем самым знак по Соссюру есть двусторонняя психическая сущность). Понимание знака как двусторонней сущности возникло, как нам кажется, в результате анализа слова, которое как раз и является (это общепризнано) двусторонней сущностью: соединение звучания и значения.

Правомерно ли считать, что «знак вообще» включает в себя значение или что «знак есть и означающее и означаемое?» Не вернее ли считать, что знак есть только указатель, а означаемое есть то, на что указывает знак?

При решении проблемы знака определились два полемизирующих лагеря: те, кто считает знак двусторонней сущностью и те, кто считает знак односторонней сущностью[384].

Признание знака односторонней сущностью, а слова двусторонней сущностью ведет к тому, что знаком в языке признается не слово в целом, а лишь его звуковая оболочка. Отстаивая эту точку зрения, в свое время мы отмечали, что тезис знаковости слова как единства звучания и значения вступает в противоречие с фактом включения в слово значения. Значение слова в соответствии с теорией отражения рассматривалось как отражательная категория, однородная с понятием, хотя и не тождественная понятию[385]. Если считать, что значение есть отражательная категория, то, следовательно, оно мотивировано отображаемым явлением (или явлениями). В силу своей мотивированности значение не позволяет слову в целом быть немотивированным, или произвольным, явлением. Произвольным, или немотивированным, в слове остается только его звучание, связь которого со значением слова произвольна.

По этой причине, с нашей точки зрения, такая характеристика знака, как произвольность, неприменима к слову в целом.

Рассмотрим теперь ближе проблему двусторонности и односторонности знака вообще и слова в частности в связи с проблемой значения знака и слова, а также в связи с проблемой «произвольности».

Защищая концепцию двусторонности знака и ссылаясь на Ф. де Соссюра, Л.А. Абрамян пишет, что

Сам Ф. де Соссюр по этому поводу говорит следующее:

В этом высказывании явно имеет место экстраполяция понятия произвольности связи означающего и означаемого на знак в целом («поскольку под знаком мы разумеем целое»), который, как явствует из цитаты, понимается в целом как нечто произвольное.

Любопытно отметить, что, иллюстрируя принцип произвольности знака в языке, Ф. де Соссюр фактически иллюстрирует произвольность означающего (звуков):

Далее у Соссюра проскальзывает сведение знака в языке только к означающему:

Здесь уже совершенно определенно видна мысль, что знак – это то, что обозначает, а не обозначающее и обозначаемое, взятые вместе. Это положение расходится с утверждением Соссюра о двусторонности языкового знака.

Если в высказываниях Соссюра можно видеть некоторую непоследовательность в отношении того, что считать знаком, то в последующих работах, ссылающихся на соссюрианское понимание знака, знак понимается только как двусторонняя сущность[390]. Признавая двусторонний характер знака, Л.А. Абрамян говорит о произвольности знака, понимая под произвольностью знака только произвольность связи двух его сторон. При этом он допускает, что отдельные стороны знака (например, значение, если им считать понятие) не являются чем-то условным, или произвольным. Согласно Л.А. Абрамяну,

Получается, что слово есть знак, знак есть условность (см. последнюю фразу приведенной цитаты), значит слово есть условность, а важнейшая сторона слова понятие не есть условность. Для нас это значит, что слово в целом, как включающее в себя понятие, не есть знак. Но, может быть, это всего лишь спор о терминах, поскольку Л.А. Абрамян, так же как и мы, считает, что понятие не есть условность или что-то произвольное?

Дело, однако, заключается в том, что, согласно Л.А. Абрамяну, значение знака вообще и значение слова в частности не есть понятие или что-то однородное с понятием, а есть «отношение знака к предмету обозначения»[392]. Выдвигая этот тезис, Л.А. Абрамян на иной основе, чем Ф. де Соссюр устанавливает «изоморфность» понятия знака и понятия слова и признает слово в целом знаком.

Определяя значение слова как отношение или отнесенность, Л.А. Абрамян солидаризуется с рядом отечественных лингвистов (Е.М. Галкина-Федорук, Г.П. Щедровицкий, Р.А. Будагов, А.С. Чикобава, А.С. Мельничук). В качестве примера приведем формулировку Р.А. Будагова:

С нашей точки зрения, позиция Р.А. Будагова не дает достаточного основания рассматривать значение слова лишь как «связь слова с понятием»

Р.А. Будагов, употребив не точную и потому не верную, с нашей точки зрения, формулировку о том, что значение слова есть связь звучания слова с отображением предметов в сознании (т.е. с понятием), в то же время говорит об отражении предметов в значении слов. Иначе говоря, по Р.А. Будагову, значение есть некоторое отражение.

Но именно против такого понимания значения выступает Л.А. Абрамян:

Согласно Л.А. Абрамяну, признание за значением отражательного характера приводит к отождествлению значения с понятием, а

По его мнению, «принятие значения слова за идеальное отражение» неизбежно ведет к признанию тезиса о том, что «язык и есть сознание».

В последнем высказывании Л.А. Абрамян затрагивает очень сложный с гносеологической точки зрения вопрос о том, каким образом идеальное, которое представляет собой функцию мозга (а отражение и есть такое идеальное), может «существовать» на базе неживой материи, например звуков. Эта проблема должна быть рассмотрена особо в свете теории отражения и теории информации. Заметим здесь, что идеальное, чем является значение, существует в мыслящем мозгу. Звучание же, существуя объективно вне субъекта, есть средство указания на это идеальное и тем самым есть средство его сохранения и передачи.

Можно констатировать, что тезис о двусторонности знака и соответственно, о знаковости слова в целом (а не только его звучания, как утверждаем мы) обосновывается путем признания знакового значения отношением знака к предмету обозначения.

В свете этого тезиса отпадает необходимость говорить о том, что, если знак в целом произволен, то его стороны могут быть непроизвольны. Все как будто бы встает на свои места, поскольку значение знака есть отношение или связь обозначающего и предмета обозначения, а эта связь собственно является произвольной.

Предположим, что мы согласимся с положением о том, что значение знака вообще и слова как знака в частности есть отношение, связь, или отнесенность к предмету обозначения.

В таком случае возникает вопрос, чем различаются отношения звуков с-т-о-л, с-т-у-л, д-о-м и т.п. и соответствующих предметов обозначения (будь то понятия о предметах или сами предметы)?

Вряд ли возможно указать, чем характер отношений этих звуковых комплексов к предметам обозначения различен. Рассмотрим схему:

В трех приведенных случаях, по-видимому, следует говорить о том, что характер отнесенности соответствующих звуковых комплексов к предмету обозначения принципиально одинаков. Во всех трех случаях мы имеем одни и те же компоненты: звуки, понятия, реальные предметы. Структура, т.е. схема зависимостей, во всех случаях изоморфна, что наглядно иллюстрируется нашим чертежом. Чем же различаются эти три случая? Они различаются своими компонентами:

а) звуками (с-т-о-л, с-т-у-л, д-о-м);

б) выражаемыми понятиями («стол», «стул», «дом»);

в) обозначаемыми реальными предметами (класс столов, класс стульев, класс домов).

Различие знаков определяется не тем, что у них разные отношения с предметами обозначения (в широком смысле – с означаемым), а тем, что разные знаки представлены разными комплексами звуков, иначе говоря, они различаются своим материальным обликом и тем, что у них имеются различные обозначаемые. Ведущая роль в различении знаков принадлежит означаемому.

Нужно более подробно рассмотреть строение и состав означаемых, поскольку «значение» знака связывается именно с понятием означаемого.

В общей форме отношение между знаком и означаемым можно изобразить в виде следующей схемы:

В конечном итоге знаки используются для обозначения тех или иных конкретных предметов (на схеме: конкретные столы).

Связь между знаком, который представляет собой конкретный предмет (на схеме: звуки с-т-о-л) и предметом обозначения устанавливается сознанием (человека или совокупности людей), которое вырабатывает понятие или представление об обозначаемом предмете. Это понятие или представление опосредствует связь между двумя предметами – знаком и предметом обозначения. Понятие само входит в обозначаемое знаком. Благодаря наличию понятия, в котором отражен «стол вообще» или класс конкретных столов, знак может быть указателем любого конкретного стола. Понятие есть продукт сознания, который служит посредником между конкретным знаком и конкретным предметом[398]. Общественная практика закрепляет понятие за знаком, придает знаку обобщающий характер (т.е. делает его приложимым к любому предмету данного класса, отраженного в понятии) и становится значением знака.

В нашем рассуждении простоты ради понятие было приравнено к значению (или наоборот значение приравнено к понятию). Между категорией понятие и категорией значение тем не менее следует проводить различие.

Общим для этих двух категорий является то, что обе они суть отражательные категории.

Собственно это и позволило нам временно приравнять их. Различие между понятием и значением состоит в том, что значение есть «упрощенное понятие», есть стабильное в понятии, есть тот минимум признаков понятия, который необходим, чтобы данный знак приобрел общественную значимость.

В термине значение есть тот минимум признаков понятия, который делает слово понятным и позволяет ему функционировать в речи. С учетом этих ограничений значение можно определять как категорию однородную[399] с понятием.

Что касается термина понятие, то это логическая категория, обозначающая одну из форм мышления, в которой осуществляется обобщенное отражение того или иного класса предметов. Содержание и объем понятия все время меняются по мере углубления знания людей о внешнем мире. Так, например, изменяется содержание понятия «движение». Для существования слова «движение» вполне достаточен какой-то минимум более или менее постоянных признаков понятия «движения», который закрепляется за данным звуковым комплексом в виде его значения. Разумеется, значения также меняются, хотя и не так быстро, как понятия.

Благодаря наличию значения у слова движение этим словом могут пользоваться люди, которые отнюдь не представляют себе ясно научное содержание понятия «движения».

Схематически соотношение значения и понятия можно изобразить следующим образом:

Характеристика значения как отражательной категории однородной с понятием, как будто бы противоречит таким случаям, когда, по выражению В.А. Звегинцева, невозможно «докопаться до понятийной основы слова». Отметив интерес лингвистов и философов к проблеме связи лексического значения с понятием, В.А. Звегинцев пишет:

Случаи типа душенька относятся к случаям переносного, метафорического употребления слов. Эти случаи всегда производны, вторичны (а то и третичны) по отношению к нормальным случаям, составляющим основу всякого языка. Это особая проблема, от которой временно можно отвлечься, разбирая исходное устройство единиц языка с точки зрения знаковости. Здесь можно лишь отметить, что независимо от происхождения слова душенька и его значения, можно считать, что в значении этого слова отражается совокупность признаков определенного класса или группы людей. Обобщенный характер значения этого слова позволяет использовать его для обозначения любого человека, обладающего этими признаками и входящими в данный класс. В семантическом плане слово душенька можно считать однородным со словом монада. Конечно, однородность их значения понимается только в смысле свойств отражательности. Нельзя, однако, не согласиться с В.А. Звегинцевым, что в случае душенька и монада надо говорить о разных типах значения слов.

Итак, значение есть общественно приписанное данному знаку означаемое. Значение есть отражательная категория. Значение опосредствует (будучи само означаемым) связь знака (кусочка материи) с обозначаемым предметом (классом предметов).

В этом и только в этом смысле значение выступает как форма связи знака и обозначаемого предмета. При таком понимании связи знака и означаемого мы можем говорить о том, что знаки различаются своими значениями или формой связи с обозначаемыми.

Всякий знак безусловно односторонен в смысле противопоставленности тому, что обозначается этим знаком. То, что обозначается знаком, имеет, как было показано выше, сложное строение. Означаемое состоит из мыслительного содержания, приписываемого знаку, и класса реальных предметов, которые знаком обозначаются. Включение в знак всего того, что входит в понятие «обозначаемое», заставляет нас говорить уже не о знаке, а о знаковой ситуации (или о какой-либо разновидности знаковой ситуации).

Значение знака есть именно то, что обозначается или выражается с помощью знака[401]. Красный свет (знак) светофора обозначает идею «запрета», но сама эта идея в состав этого знака не входит. Именно для обозначения этой идеи используется знак «красный цвет», но мог бы быть использован и любой другой знак.

В известном смысле, по-видимому, чисто условно, мы можем все же говорить о двусторонности знака, если понимать под второй стороной знака свойство, которое приписывается материальному предмету обозначать что-то существующее вне данного материального предмета. Это свойство, рассмотренное как атрибут «кусочка материи», при восприятии знака заставляет сразу же «всплыть» и его значение (всегда общественно значимое в данном коллективе).

Воспринять «кусочек материи» как знак, это значит сразу же воспринять и его значение. Воспринять значение знака – это значит вызвать в своем сознании ассоциируемое с этим «кусочком материи» значение. «Кусочек материи» является опорой для данного значения. В языке опорой для значения являются звуковые отрезки. Ассоциация звука и значения настолько тесна, что атрибутом знака становится не только его способность, свойство выражать это значение, но само данное значение. Это значение, как уже говорилось, придает знаку всеобщность и позволяет ему обозначать неограниченное множество предметов того или иного класса.

Если условно знак и его значение считать некоторым единством и кратко обозначать одним термином знак, то в этом смысле знак уже не обладает свойством произвольности. Строго же говоря, всякий знак односторонен и его «наложение» на слово показывает, что слово в целом не есть знак.

Слово, как единство звучания и значения есть единица языка. Как некоторая целостность, слово используется для обозначения либо целого класса предметов, либо части предметов данного класса, либо отдельных предметов.

Слово, рассмотренное как единство звучания и значения или как знак (означающее) плюс означаемое (значение) обладает свойством виртуальности[402]. Оно обозначает целый класс предметов или явлений. В этом виде оно противостоит конкретным предметам[403]. Иными словами, знак плюс «идеальная часть» означаемого противостоит «предметной части» означаемого. Когда же знак обозначает конкретный предмет, происходит его актуализация.

Языковые знаки, взятые сами по себе, отнюдь не указывают на предметы реального мира, но только на значения, которые тем самым выступают как значения самих этих знаков.

Знак как односторонняя сущность противопоставлен обеим сторонам означаемого – и своему значению, и предметам действительности. Знак произволен (не мотивирован) по отношению и к той и к другой стороне означаемого.

Если же говорить (условно) о знаке как о двусторонней сущности («кусочек материи» + значение), то знак оказывается мотивирован своим значением, которое есть отражение. В этом случае знак как целое не произволен. Произвольной остается только одна из его сторон.

Называя знаком комбинацию понятия и акустического образа, Ф. де Соссюр говорил, что определение знака как односторонней сущности есть «ходячее употребление этого термина». Выше мы видели, что он сам отдавал дань этому «ходячему употреблению». Мы считаем, что это «ходячее употребление» отражает реальное положение дел и по существу есть факт науки.

Из трех основных единиц языка – фонемы, морфемы и слова две последние характеризуются как двусторонние единицы, обладающие звучанием и значением. Фонема рассматривается обычно как единица, не имеющая значения, но используемая для дифференциации единиц, обладающих значением (морфем и слов). С точки зрения тезиса двусторонности знака морфема и слово признаются знаками, фонема не признается знаком. Если же подходить к единицам языка с позиции тезиса об односторонности знака, то казалось бы следует, наоборот, признать морфему и слово не знаками, а фонему признать знаком.

Здесь, однако, следует сделать некоторые уточнения. Единственным способом «проверки» единиц языка на знаковость является сопоставление их с некоторым общим понятием знака. Выше знак был определен как «кусочек материи», отвечающий двум условиям:

а) обозначение чего-то находящегося вне его,

б) общественная «наделенность» свойством этого обозначения.

Наложение этих критериев на соответствующие единицы языка показывает, что свойством обозначения обладают звуковые оболочки морфемы и слова и как будто не обладает фонема как единица системы языка.

Согласно этим критериям звуковые оболочки морфемы и слова следует признать знаками. Знаковая роль звуковой оболочки морфемы и слова принципиально одинакова в них. Между морфемой и словом имеется существенное различие с точки зрения характера означаемого. Значение слов понятийно, т.е. слова выражают те или иные отдельные понятия. Значение морфем ассоциативно, т.е. морфемы не выражают отдельных понятий, но указывают на некоторую значимую или понятийную область. Так, для лиц, владеющих русским языком, звуковой отрезок красн- сигнализирует о чем-то красном: это может быть краснота, краснеть, красный и т.п. Все эти понятия ассоциируются со звуковым отрезком красн- (оболочка морфемы), но ни одно из них не выражается с его помощью. Каждое из этих понятий выражается в слове, включающем эту морфему.

Теперь следует рассмотреть фонему с точки зрения проблемы знаковости языка.

В отличие от тех, кто определяет фонему только как дифференциальный элемент, мы считаем, что фонема обладает также функцией выражения смысла как часть звуковой оболочки морфемы или слова. В качестве предельного случая фонема совпадает с морфемой (русские предлоги к, в, с, о).

Абсолютизация дифференциальной роли звуков вообще восходит к соссюрианской традиции:

Это утверждение Ф. де Соссюра содержит и верное зерно, и ошибочное. Здесь переоценена реляционная сторона (как, впрочем, и в отношении оценки значения – см. ниже). Для предложного значения «нахождения внутри» собственно безразлично, чем оно выражается: звуком в или каким-либо другим (англ. in; кит. цзай; вьетн. о’ или trong и т.д.). Необходимо, чтобы имелся некоторый звук (или сочетание звуков) и чтобы этот звук отличался бы от других звуков. Фонема в отличается от к, от с, от о, от у и т.п. Однако само это различие возможно лишь потому, что каждый из этих звуков является тем, что он является и обладает качественной определенностью. Значение выражается не различием предметов, обладающих качеством знаков, а самими этими предметами. Но без различий, дифференцирующих предметы (в языке – звуки), невозможно различать предметы и, соответственно, те значения, которые они выражают.

Применительно к языку, очевидно, следует сказать, что в языке каждый звук важен и сам по себе (иначе он не имел бы отличительных признаков), и то, что его отличает от всех других звуков.

То, что носителем значения являются не различия знаков, а сами знаки, доказывается возможностью существования «изолированных» знаков. Например, когда группа людей договаривается, что зеленая ракета означает начало какого-либо действия, то носителем идеи «начало» является и отличие зеленой ракеты от других предметов, и именно сама эта ракета.

Звук в в языке является носителем значения предлога (внутри) до тех пор, пока он сохраняет качественную определенность именно как губно-зубной, взрывной, звонкий. Если он «перейдет», например, в звук у, то отличие у от других звуков-предлогов окажется не меньше, чем отличие в. Однако в системе русского литературного языка этот звук окажется уже носителем иного значения.

Сказанное, как нам кажется, позволяет утверждать, что фонема дифференцирует звуковые оболочки слов и морфем, а также сама участвует в выражении значений в качестве компонента, или части звуковой оболочки слова или морфемы.

В тех случаях, когда фонема берет на себя функцию выражения значения уже не как часть звукового отрезка, а целиком (предельный случай), она фигурирует как знак, поскольку отвечает сформулированным выше признакам знака. При этом надо уже говорить не о фонеме, а о морфеме или о слове. В тех же случаях, когда фонема входит в состав звуковой оболочки, она не имеет сама смысла, хотя и участвует в его выражении. Здесь фонема не является знаком, но лишь строительным материалом знака или элементом знака, причем таким элементом, который, являясь частью звукового отрезка (знака), не выражает какой-либо части значения, выражаемого знаком в целом.

Являясь материальной основой для выражения языковых значений, т.е. строительным материалом для знаков языка, сами по себе фонемы (если исключить предельные случаи, где они совпадают с морфемами) не являются знаками, поскольку не отвечают двум условиям знака.

Ф. де Соссюр особо подчеркнул роль отношений, различий, противопоставлений и т.п. в языке и в языковом знаке. Это касается в полной мере материальной стороны языка. Различия у Соссюра вытесняют то, что различается посредством этих различий.

Знак языка становится бестелесным. «Тело» или «субстрат» знака – звуки исключаются из языка. Ф. де Соссюр пишет:

Но если знак бестелесен, то как им общаться? Очевидно, надо говорить, что средством общения выступают не знаки как таковые, а их субстраты. Субстраты же знаков, по Ф. де Соссюру (и Л. Ельмслеву), появляются в речи, где происходит материальная «манифестация» единиц языка.

Если взять сферу денег, на которую ссылается Ф. де Соссюр, то, конечно, следует согласиться, что не в металле монеты и не в бумаге банкноты их ценность. Вместе с тем, чтобы деньги имели хождение, они должны иметь материальный субстрат. Денежный знак есть именно знак (бумажный или металлический) в силу того, что реально обращающаяся денежная единица есть «кусочек материи», наделенный функцией обозначения некоторой реальной ценности (золота), вместо которой этот знак обращается. Первоначально роль средств обмена (денег) выполняли различного рода реально ценные предметы, ценность которых определялась их собственными свойствами (скот, меха, слитки золота и т.п.).

Развивая идею реляционности и дифференциальности элементов языка и их свойство быть «значимостями», Ф. де Соссюр обращается к знакам письма, по поводу которых он пишет следующее:

Утверждение, что знаки письма произвольны и только условно связаны с изображаемыми буквами, по-видимому, верно. Однако на этом же примере можно уяснить роль «материального субстрата» для знака и истолковать его отлично от Соссюра.

То, что для изображения звука [t] избран знак t это, конечно, произвол и условность. Но раз выбрав его и наделив его свойством «быть t», мы уже оказываемся привязанными к его материальному облику. Чтобы проявить свое отличие от всех других букв, этот знак письма должен сохранить во всех своих вариантах написания некоторое материальное тождество. Выход за пределы этого материального тождества ведет к утрате дифференцирующей силы. Материальная определенность знака, сохраняющаяся во всех его вариантах, является основой его дифференцирующей способности.

В свете сказанного можно следующим образом сформулировать роль звуковой физической субстанции в языке:

Дифференцирующая способность языковых единиц зависит от качественной определенности их материальной субстанции.

Материальная определенность языкового знака играет важную роль в самом существовании языкового знака. Так же как и знаки письма, фонемы обладают качественной определенностью[407], связанной с физическими свойствами класса звуков, кратким обозначением которых фонема является. Соответственно, так называемые дифференциальные признаки фонем зависят от физических свойств класса реальных звуков. Так, признаками глухость/звонкость могут характеризоваться только определенного вида согласные и не могут характеризоваться гласные или сонорные и т.д. Исследователи языка, поставив перед собой определенные (например, классификационные) цели, могут отвлечься от собственно физических или «интегральных» (по А.А. Реформатскому) свойств фонемы, но именно они дают базу для того, чтобы данная фонема обладала именно этими, а не другими дифференциальными признаками.

Введение в характеристику единиц языка понятия значимости явилось большим достижением Ф. де Соссюра. Надо, однако, раскрыть зависимость понятия значимости не только от всей системы, от соотношения данной единицы с другими единицами, но и от собственных свойств этих элементов, которые являются системообразующими и определяющими во многом саму значимость. Иначе говоря, следует показать, что ограничиться характеристикой единиц языка только как чистых значимостей (ценностей), выделяемых чисто дифференциально, невозможно.

Фонема обладает значимостью, зависящей от ее места в системе фонем, но эта значимость находится в зависимости и от физических свойств соответствующего класса звуков, репрезентируемого данной фонемой. Эти свойства определяют возможность варьирования в известных пределах, наличие именно этих, а не других дифференциальных признаков и т.д.

Рассмотрим теперь проблему значения и значимости с точки зрения теории отражения. Согласно Соссюру,

В соответствии с этим тезисом Ф. де Соссюр и его последователи определяют «значение» единиц языка как нечто зависящее от места данной единицы в системе единиц языка, как результат отношения к другим единицам языка.

Ф. де Соссюр пишет:

Трудность отличения значения от значимости свидетельствует о том, что эти две категории связаны друг с другом. Соссюр полагал, что место слова в системе, его соотносительная ценность определяют и то, что называется значением:

Нельзя не согласиться с Ф. де Соссюром, что значимости слов баран в русском языке и mouton во французском языке разные. Но чем определяется это различие? Для Соссюра это различие определяется отнюдь не различием значений самих слов (он даже говорит о совпадении значений этих слов), а – местом слова в системе.

И далее

Утверждение о том, что в русском языке наличие дополнительного термина изменяет значимость слова баран по сравнению с французским mouton, а также утверждение о совпадении значений этих слов не очевидно.

С точки зрения признания значения и понятия отражательными категориями, можно сделать иное предположение: более узкое значение слова баран (по сравнению с mouton) требует наличия еще одного слова в русском языке для передачи значения «баранина». Во французском языке значение покрывается словом mouton. В связи с этим следует констатировать лишь частичное совпадение значений слов mouton и баран. Действительно, внутрисистемные отношения слова баран благодаря наличию слова баранина отличаются от внутрисистемных связей слова mouton. Но тот факт, что слово баран (или вернее звукоряд б-а-р-а-н) обозначает именно четвероногое парнокопытное животное, а не чернильницу или паровоз, зависит отнюдь не от места этого слова в системе, а от того понятия, которое этим словом выражается.

Тезису Ф. де Соссюра о том, что значение зависит от значимости, следует противопоставить прямо противоположный тезис: значимость зависит в первую очередь от значения и лишь в силу своего значения, от системы.

По Соссюру, понятия (значения) формируются системой, для нас – они результат отражательной (познавательной) деятельности людей. От этого они не становятся ни заранее данными, ни полностью совпадающими в разных языках. Такой вывод следует из применения принципов теории отражения к анализу значения.

Несовпадения значений слов в разных языках, что для Ф. де Соссюра и его многих последователей служит подтверждением их дифференциального и целиком зависящего от системы характера, с нашей точки зрения, объясняется тем, что объем и содержание сходных значений в разных языках оказываются разными. Объясняется это в свою очередь тем, что значения, закрепленные в слове, являются, как это установлено в языкознании, не результатом точного научного отражения и познания мира, а отражения и познания приблизительного, «бытового», достаточного для того, чтобы правильно ориентироваться в реальном мире. Следует заметить, что значения терминов науки в разных языках, как правило, совпадают, поскольку значения терминов являются результатом научного познания мира. Как правило, они однозначны, объем и содержание выражаемых ими понятий более или менее близки, и применительно к терминам как раз и можно говорить о «точном смысловом соответствии в любом языке».

Что же касается значений обычных слов, то даже их несовпадение в разных языках относительно. В подавляющем большинстве случаев наблюдается хотя бы частичное совпадение значений слов.

Во всех языках в словах закреплены представления людей об окружающих их предметах и явлениях. Нет языков, в которых не было бы слов, означающих воду, землю, воздух, солнце, звезды и т.п. В языках всех народов, сталкивающихся с деревьями, есть слова, обозначающие деревья. Но в разных языках значения слов, например, связанных с обозначением деревьев, могут не совпадать. В некоторых языках вода неподвижная называется иначе, чем вода текущая.

Мышление людей по своей природе, как известно, интернационально.

Общие законы мышления, отражательный характер мышления одинаковы для людей, говорящих на разных языках.

Языковые же значения, если исключить какое-то количество терминов науки и интернациональные слова, имеют национальный характер. Если все говорящие на любом языке имеют понятие о верхних конечностях человека, то в разных языках используются слова с разными значениями для выражения этого понятия. Например, русский язык использует слово рука, имея в виду верхнюю конечность в целом, в то же время английский и другие языки различают hand и arm. Значения русского слова дом не полностью совпадает со значением английского слова house (последнее обозначает, как известно, строение не менее чем из двух этажей).

Таким образом, следует констатировать, что значения слов разных языков, хотя и не тождественны, но обязательно частично (а то и полностью) совпадают. Объясняется это единством процесса мышления и детерминированностью внеязыковой реальностью, как это устанавливается теорией отражения. Значение, как и понятие (о различении этих категорий говорилось выше) есть обобщенное представление, или отражение некоторого класса сходных предметов.

Трактовку проблемы значения из значимости (ценности), близкую изложенной выше, мы находим у Н.А. Слюсаревой.

Мы сказали бы только, что ценность (значимость) есть то, что определяется местом слова в системе, а не определяет положение слова в системе, как говорит Н.А. Слюсарева. Утверждение же о вторичности ценности по отношению к значению представляется совершенно верным.