Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

А.М. Мухин. К ПРОБЛЕМЕ СОДЕРЖАНИЯ И ФОРМЫ В ЛИНГВИСТИКЕ

Проблема содержания и формы – одна из центральных в современной лингвистике. В этом двуединстве содержания и формы камнем преткновения для лингвистов было и остается прежде всего содержание (значение) изучаемых лингвистических объектов. В докладе на IX Международном конгрессе лингвистов Э. Бенвенист, касаясь отношения формы и значения как проблемы, поставленной перед современной лингвистикой, говорил:

Советским лингвистам особенно близка постановка вопроса о неразрывном единстве содержательной и формальной сторон изучаемых лингвистических объектов (хотя в советской, как и в мировой, лингвистике наблюдались разные противоборствующие тенденции в оценке роли формальной и содержательной сторон). В этой связи следует вспомнить, что уже в самом начале 20-х годов Л.В. Щерба сформулировал (и впоследствии широко осуществлял) требование

Такой подход к изучению языковых явлений – с опорой на содержание и на форму в их тесном взаимодействии – стимулировался философией диалектического материализма.

Решение проблемы содержания и формы в современной лингвистике осложняется тем, что эта наука не является единой: то, что ныне объединяют под термином лингвистика (языкознание или языковедение), в сущности представляет собой целый комплекс лингвистических наук (в этом отношении современная лингвистика подобна, например, современной физике, химии или биологии). Необходимо тщательно разобраться во всем этом комплексе, учитывая как системы теоретических понятий и методы исследования, так и сферы приложения разных (хотя и тесно связанных между собой) лингвистических наук[354]. Это важно уже для того, чтобы лингвисты лучше понимали друг друга: каждый лингвист всегда должен помнить, что теоретические понятия и методы исследования, несовместимые с его собственным исследовательским опытом, могут иметь силу в рамках особой лингвистической науки, существенно отличной от той, развитию которой он себя посвятил. В настоящей статье рассматриваются три лингвистические науки, причем лишь в аспекте содержания и формы изучаемых ими языковых явлений. Одну из них, используя широко распространенный в специальной литературе термин (см., например, указанный доклад Э. Бенвениста), вполне адекватно можно назвать лингвистическим анализом. Характерной особенностью этой лингвистической науки является то, что она изучает лингвистические единицы, опираясь на связи или отношения между ними, устанавливаемые в рамках одного языка в определенный период его развития, т.е. в определенном синхронном срезе[355]. Две другие – лингвистическая география и лингвистическая стилистика. В отличие от лингвистического анализа, они изучают языковые явления не сами по себе, а лишь под углом зрения их принадлежности либо к местным диалектам или говорам (главным объектам лингвистической географии), либо к языковым стилям (главным объектам лингвистической стилистики). С лингвистическим анализом лингвистическая география и лингвистическая стилистика сближаются в том отношении, что все они изучают явления какого-нибудь одного языка и прежде всего – в определенном синхронном срезе. Этим все указанные лингвистические науки существенно отличаются от сравнительной грамматики как особой лингвистической науки, изучающей явления ряда (группы или семьи) языков в их историческом развитии из одного и того же источника.

Одним из основных понятий лингвистического анализа, возникшим при изучении элементарных единиц (лингвистических микроединиц) в системе их противопоставлений в пределах соответствующего уровня языка, является понятие дифференциального признака. Последний может иметь различную природу: он может быть акустическим или артикуляторным (как у фонемы), но может иметь и семантическую природу, т.е. может быть связанным с обозначением данной лингвистической единицей (например, морфемой) явлений внеязыковой действительности; дифференциальные семантические признаки могут, далее, квалифицироваться как морфолого-семантические, или синтаксико-семантические, или лексико-семантические – в зависимости от того, устанавливаются ли они в рамках морфологических, или синтаксических, или лексических конструкций (лингвистических макроединиц). Характерным при этом является то, что дифференциальные признаки (фонологические, морфолого-семантические, синтаксико-семантические и т.д.) могут комбинироваться в пучки, которые составляют содержание соответствующих лингвистических единиц. Классическим в этом отношении может быть признано определение фонологического содержания фонем, данное H.С. Трубецким в 30-х годах:

Подобное понимание содержания лингвистических единиц совершенно чуждо лингвистической географии. Оно чуждо ей, во-первых, потому, что связано с выделением дифференциальных признаков в системе соответствующих противопоставлений (которые остаются вне поля зрения лингвиста-географа), и, во-вторых, потому, что оно не обязательно связано (у фонем оно вовсе не связано) с обозначением явлений или отношений вне-языковой действительности. Для лингвиста-географа естественным представляется понимание содержания языкового факта только в аспекте обозначения последним чего-то, находящегося за пределами языка[357]. С опорой на содержание, понимаемое таким образом, устанавливаются географические варианты (или диалектные синонимы, географические синонимы) – географически дифференцированные слова одного языка, обозначающие одно и то же явление внеязыковой действительности и имеющие одно и то же или близкое значение[358]. Лингвист-аналитик же может говорить о содержании лингвистических единиц и безотносительно к обозначению. По этому поводу можно было бы возразить, что понятие содержания, не связанного с обозначением явлений или отношений внеязыковой действительности, выводится только применительно к фонемам, т.е. ограничивается только областью фонологии. До последнего времени на такое возражение трудно было бы дать аргументированный ответ, так как в других областях лингвистического анализа – морфологии, синтаксисе и лексикологии – исследователи обычно оперировали понятием содержания лишь по отношению к таким языковым фактам, за которыми усматривались обозначаемые ими внеязыковые явления[359]. Под этим углом зрения обычно изучались и все синтаксические единицы, в том числе и элементарные, синтаксически далее не членимые единицы (которые обычно подводятся под понятие членов предложения). Однако при более углубленном изучении последних – в системе противопоставлений, точнее контрастов, возникающих в структуре каждого отдельного предложения, – обнаруживается, что они характеризуются дифференциальными синтаксическими признаками, которые в совокупности составляют их синтаксическое содержание и которые выводятся безотносительно к явлениям внеязыковой действительности (такими дифференциальными синтаксическими признаками компонентов предложений являются ядерность, неядерность, предицируемость, предицирование, зависимость и др., о которых речь еще будет идти ниже)[360]. С учетом указанных фактов (из областей фонологии и синтаксиса) можно утверждать, что понятие содержания, с которым сталкивается лингвист-аналитик, в принципе отличается от понятия содержания (как значения, выводимого обязательно по отношению к чему-то внеязыковому), с которым имеет дело лингвист-географ.

В этой связи следует обратить внимание и на различие в оценках роли формальных признаков, или формы, языковых элементов в лингвистическом анализе, с одной стороны, и в лингвистической географии, с другой. Известно, каким повышенным интересом к изучению формальных признаков лингвистических единиц сопровождалось развитие многих направлений и школ лингвистического анализа в последние десятилетия. Так, изучение фонологического содержания фонем в трудах H.С. Трубецкого и других представителей Пражской лингвистической школы шло параллельно с изучением формальных характеристик фонем – их сочетаемости друг с другом в каждом отдельном языке.

Выделение морфем в структуре слов (частей речи) также повлекло за собой тщательное изучение соответствующих формальных характеристик – сочетаемости морфем (особенно в американской дескриптивной лингвистике). Акцентированием роли формальных признаков отмечены исследования и синтаксических элементов (в частности, в рамках синтаксемного анализа), а также лексических элементов[362]. Ничего подобного не знает лингвистическая география. Можно сказать, проблема формальных признаков, или формы, языковых элементов вообще не возникает в последней (во всяком случае, с такой остротой, с какой она возникает в различных областях лингвистического анализа – фонологии, морфологии, синтаксисе и лексикологии). Если для лингвиста-географа, как говорилось выше, вполне естественно понимание содержания языковых элементов только в аспекте обозначения этими элементами каких-нибудь предметов или явлений внеязыковой действительности, то столь же естественным для него является и трактовка формы только как звуковой оболочки соответствующих языковых элементов (например, слов как географических вариантов или синонимов).

Обратимся теперь к лингвистической стилистике, имея в виду сопоставить используемые в ней понятия содержания и формы с соответствующими понятиями лингвистического анализа. Как отмечалось выше, стилистика изучает языковые явления под углом зрения их принадлежности к тем или иным языковым стилям. Разграничение последних (насколько это вообще возможно) достигается с помощью разного рода синонимов, в том числе синтаксических синонимов – синтаксических конструкций, выражающих одну и ту же мысль, но различающихся тем или иным дополнительным оттенком (или, как часто говорят, имеющих одно и то же или близкое значение). Здесь мы коснемся синтаксических синонимов – в соответствии с тем местом, которое отводится в стилистике изучению синтаксических явлений (заметим, что в лингвистической географии синтаксические явления либо вовсе не изучаются, либо изучаются в очень ограниченной степени). Для начала воспользуемся следующими двумя примерами синонимических синтаксических конструкций:

и

It was in Budapest that the second World Youth Festival took place

Рассмотрим указанные две синтаксические конструкции как объекты лингвистического анализа, с одной стороны, и стилистики, с другой. Лингвист-аналитик интересуется внутренней организацией этих конструкций, их синтаксической структурой. Например, в первой из них (The second World Youth Festival took place in Budapest) он обнаруживает такие синтаксические связи (и только такие синтаксические связи), на базе которых выделяются речевые отрезки, являющиеся далее нечленимыми синтаксическими элементами; во второй (It was in Budapest that the second World Youth Festival took place) он отмечает наличие еще иной синтаксической связи, а именно такой, на базе которой выделяются два компонента, синтаксически далее членимые (ими являются два связанных с помощью союза that предложения – главное и придаточное); и на этом основании он относит первую и вторую конструкции к различным синтаксическим единицам. Лингвист-стилист же вовсе не интересуется внутренней организацией этих конструкций – их синтаксической структурой как таковой. Он лишь констатирует, что они являются синтаксическими образованиями и что, следовательно, их можно назвать синтаксическими (а не морфологическими или лексическими) синонимами. Доказательством того, что структура синтаксических конструкций остается фактически вне поля зрения исследователя-стилиста, является то, что объединенными в качестве синонимов оказываются весьма различные по своей синтаксической структуре образования.

Из сказанного явствует, что лингвистический анализ и стилистика строятся на совершенно различных основаниях. Принципиально различным является прежде всего понимание содержания тех единиц, с которыми исследователь имеет дело в лингвистическом анализе и в стилистике. Изучая внутреннюю организацию (синтаксическую структуру) указанных выше конструкций, лингвист-аналитик устанавливает их содержательные характеристики, каковыми являются те синтаксические связи, которые наличествуют между элементами этих конструкций, и сами эти элементы. Это значит, что содержание синтаксических конструкций как объектов лингвистического анализа выводится из самой языковой действительности (определяется в системе противопоставлений, членами которых могут быть как синтаксические связи, так и элементы, выделяемые на базе этих связей). Совершенно иначе обстоит дело в отношении единиц, изучаемых в стилистике: их содержание (мысль или понятие) выводится из внеязыковой действительности, а именно из сферы мышления, т.е. является чисто смысловым (мыслительным) содержанием. Для того, чтобы констатировать, что, например, конструкции The second World Youth Festival took place in Budapest и It was in Budapest that the second World Youth Festival took place являются синонимичными (обозначают одну и ту же мысль), вовсе не требуется рассматривать их или их составные части по отношению к другим языковым явлениям. Иными словами, при установлении синонимии отсутствует опора на факты языка (отсутствует система языковых противопоставлений). Однако из этого не следует, что при изучении стилистических средств языка можно игнорировать их содержательную сторону (которая не входит в компетенцию лингвиста). Игнорирование смыслового содержания стилистических средств было бы равнозначно лишению стилистики ее объектов исследования[364].

Поскольку содержание стилистических единиц целиком выводится из внеязыковой действительности, т.е. является нелингвистической категорией (является смысловым содержанием), постольку весь «пафос» стилистики как лингвистической науки должен быть направлен на изучение их внешней, формальной стороны, на выявление особенностей языкового выражения[365]. При этом языковое выражение не должно иметь характер индивидуальной особенности, свойственной, например, стилю отдельного писателя (изучение индивидуальных особенностей стиля отдельных писателей входит в задачи стилистики литературоведческой, которой мы здесь не касаемся). В этом отношении показательными являются приведенные выше примеры английских синтаксических конструкций (The second World Youth Festival took place in Budapest; It was in Budapest that the second World Youth Festival took place). Трактуя их как синтаксические синонимы (синтаксические образования, имеющие одно и то же смысловое содержание, т.е. выражающие одну и ту же мысль), лингвист-стилист отмечает, что они различаются экспрессивным, точнее эмфатическим оттенком, выражаемым во втором примере с помощью оборота it is … that. Данный оборот относится к числу типичных средств выражения эмфазы в английском языке (например, в публицистическом стиле), и поэтому рассмотрение случаев этого рода должно входить в задачи стилистики английского языка (как лингвистической дисциплины). Теперь обратим внимание на то, как изучаются указанные конструкции со стороны их формальных особенностей в синтаксисе (одной из областей лингвистического анализа). В частности, лингвист-синтаксист не станет говорить об обороте it is …that во втором случае, но он выделит, с одной стороны, сочетание it is (was) как составную часть одного из двух связанных между собой предложений (причем – такую часть, которая включает в себя финитную форму глагола – формальный показатель предложения) и, с другой – союз that (входящий в состав второго предложения), с помощью которого выражается синтаксическая связь между двумя предложениями. Таким образом, то, что в стилистике формально рассматривается в единстве (как некий оборот), в лингвистическом анализе расщепляется на отдельные части (соответственно упомянутым выше содержательным характеристикам – синтаксическим связям и элементам, применительно к которым эти связи устанавливаются).

Говоря о содержании и форме синтаксических конструкций – объектов лингвистического анализа, с одной стороны, и стилистики, с другой, следует подчеркнуть, что не только форма, но и содержание первых является лингвистической категорией (в отличие от содержания вторых) и поэтому входит в компетенцию лингвиста-аналитика. Чтобы полнее раскрыть специфику содержания синтаксических конструкций именно как лингвистических единиц (объектов лингвистического анализа), воспользуемся еще следующими двумя примерами из русского языка – так называемыми действительным и страдательным оборотами, которые рассматриваются в стилистике в качестве синтаксических синонимов, обладающих несколько различными выразительными возможностями:

и

Лингвистическое содержание данных синтаксических конструкций-предложений составляют их внутренние синтаксические связи и выделяемые на базе этих связей синтаксические элементы. Синтаксические связи в том и другом случае совпадают: одна из них является предикативной или, точнее, социативно-предикативной, т.е. такой синтаксической связью, которая обладает способностью создавать предложение («предикативность», ср. Ученик прочитал, Книга прочитана) и одновременно характеризуется тем, что связывает два элемента, в одинаковой мере предполагающие друг друга («социативность»); другая же синтаксическая связь является непредикативной субординативной, т.е. такой синтаксической связью, которая лишена способности создавать предложение («непредикативность») и характеризуется при этом тем, что в одностороннем порядке связывает один элемент с другим («субординативность»). Что касается синтаксических элементов, то они дифференцируются в зависимости от того, членами каких противопоставлений – контрастов (противопоставлений в синтагматическом плане) или оппозиций (противопоставлений в парадигматическом плане) – они являются. Как члены противопоставлений первого рода синтаксические элементы в обоих предложениях совпадают, как члены же противопоставлений второго рода они не совпадают. Если назвать синтаксические элементы первого рода компонентами предложения, а синтаксические элементы второго рода – синтаксемами, то выявляется следующая картина:

1) в том и другом предложении выделяются ядерный предицируемый компонент (ученик, книга), ядерный предицирующий (прочитал, прочитана) и неядерный зависимый компонент (книгу, учеником);

2) в том и другом предложении наличествуют агентивная синтаксема (ученик, учеником) и объектная синтаксема (книгу, книга), однако третьей синтаксемой в первом предложении является активная (прочитал), а во втором – пассивная синтаксема (прочитана).

Следовательно, тождественные по синтаксическим связям и компонентному составу, рассматриваемые два предложения различаются синтаксемным составом, а это значит, что их лингвистическое содержание различно[367].

Итак, представляется необходимым разграничивать смысловое (мыслительное) содержание, с которым в стилистике связано понятие синтаксической синонимии, и лингвистическое содержание как категорию лингвистического анализа. Устанавливая синонимию предложений Ученик прочитал книгу и Книга прочитана учеником на основе общности их смыслового содержания, лингвист-стилист игнорирует тот факт, что глагольные элементы в данных предложениях (прочитал, прочитана) имеют различную синтаксическую семантику (наделены различными синтаксико-семантическими признаками); лингвист-аналитик же не может пройти мимо этого факта, так как при изучении синтаксических элементов он опирается на синтаксические связи в структуре данных предложений (прочитал и прочитана как синтаксические элементы должны изучаться с учетом их связи с элементами ученик и книга, т.е. на основе предикативной связи). Лингвиста-стилиста не интересуют системы языковых противопоставлений, членами которых являются элементы данных предложений; ему важно лишь знать, какое смысловое содержание может соответствовать отдельному члену предложения (субъект и объект действия выражаются подлежащим и дополнением, действие – сказуемым и т.д.). Поэтому лингвиста-стилиста может удовлетворить традиционное понятие члена предложения, определяемого во всех случаях через посредство обозначаемого (внеязыковой действительности). Лингвист-аналитик же, изучая синтаксические элементы в рамках соответствующих противопоставлений (контрастов или оппозиций) и устанавливая таким образом их дифференциальные признаки, приходит фактически к расщеплению традиционного понятия члена предложения на две элементарные синтаксические единицы, одна из которых названа выше компонентом предложения, другая – синтаксемой. При этом компоненты предложения выделяются безотносительно к обозначаемым (они характеризуются дифференциальными синтаксическими признаками ядерности или неядерности, предицируемости или предицирования, зависимости и др.), синтаксемы же выделяются с учетом обозначаемых (ср. дифференциальные синтаксико-cемантические признаки агентивности, объектности и др.). Однако обозначаемые в случаях этого рода устанавливаются на основе синтаксических связей, рассматриваются сквозь призму последних (поэтому дифференциальные признаки синтаксем и именуются синтаксико-семантическими, а не просто семантическими признаками). Так, в частности, выводятся синтаксико-семантические признаки активности и пассивности применительно к элементам прочитал и прочитана в предложениях Ученик прочитал книгу и Книга прочитана учеником. Для стилистики же различие между членами предложения – сказуемыми прочитал и прочитана несущественно: в том и другом случае их смысловое содержание сводится к выражению действия и поэтому данные предложения рассматриваются как синонимы.

Подведем некоторые итоги. Проблема содержания и формы решается совершенно различно лингвистом-аналитиком, лингвистом-стилистом, а также лингвистом-географом. Для лингвиста-аналитика содержание лингвистических единиц обусловливается системой связей или отношений, устанавливаемых в пределах того или иного уровня данного языка, при этом оно не обязательно связано с обозначением соответствующими лингвистическими единицами внеязыковой действительности. Для лингвиста-стилиста, а также лингвиста-географа содержание не обусловливается системой связей или отношений внутри данного языка, но оно обязательно связано с обозначением соответствующими единицами внеязыковой действительности. При этом есть основания полагать (это требует дальнейшего углубленного изучения), что в лингвистической стилистике содержание сводится к обозначению сферы мыслей или понятий (ср. выделение синтаксических синонимов на основании выражения ими одних и тех же мыслей), в лингвистической географии же содержание может рассматриваться как обозначение тех или иных предметов, явлений окружающей действительности. (Этим, по-видимому, объясняется тот факт, что лингвистическая география делает акцент на изучении «словарной географии» и не затрагивает или почти не затрагивает, в отличие от лингвистической стилистики, синтаксических конструкций.) Соответственно и форма предстает в разных аспектах перед лингвистом-географом, лингвистом-стилистом и лингвистом-аналитиком (ср. изучение сочетаемости фонем, морфем и т.д. как задачу, вставшую перед лингвистом-аналитиком, но не перед лингвистом-географом или лингвистом-стилистом и др.). Все это говорит о том, что проблема содержания и формы не имеет единого решения для лингвистики в целом, что ее нужно решать дифференцированно, с учетом существования разных лингвистических наук. Следует, однако, заметить, что выделение разных лингвистических наук, в частности лингвистического анализа, лингвистической стилистики и лингвистической географии, не означает полного обособления каждой из них, т.е. не влечет за собой разделения лингвистики на ряд несвязанных между собой наук. Напротив исследовательская практика показывает, что лингвистические науки, изучая явления естественных языков под разными углами зрения, могут и должны развиваться в тесном взаимодействии друг с другом. Однако для того, чтобы это взаимодействие было более успешным, нужно четко разграничить теоретические понятия и обусловленные ими методы исследования, специфичные для разных лингвистических наук.

Важно также обратить внимание на следующее. Дифференцированный подход к постановке и решению проблемы содержания и формы в лингвистике позволяет внести некоторую ясность в очень запутанный (широко обсуждаемый после работ Ф. де Соссюра и Л. Ельмслева) вопрос о знаковой природе естественных языков. Как известно, в этом вопросе наблюдается столкновение двух совершенно различных точек зрения: согласно одной из них, естественный язык представляет собой некую семиотическую систему (и лингвистика рассматривается как часть более общей науки, именуемой семиологией или семиотикой); согласно же другой точке зрения, язык не является семиотической системой. Если иметь в виду языковые явления как объекты лингвистической стилистики или лингвистической географии, то применительно к ним первая точка зрения может иметь некоторое основание, так как содержание (значение) здесь всегда связано с обозначаемыми мыслями, понятиями или предметами, явлениями окружающей действительности. Если же иметь в виду языковые явления как объекты лингвистического анализа, то у автора этих строк нет никаких сомнений в том, что их нельзя свести к системе знаков, так как содержание далеко не всех лингвистических единиц выводится с учетом обозначаемой внеязыковой действительности. Соответственно, в рамках лингвистического анализа представляется неоправданным и то особое акцентирование формальной стороны (выражения), которым сопровождалось развитие знаковой теории в лингвистике. Иное дело – лингвистическая стилистика: поскольку внутренняя, содержательная сторона изучаемых ею языковых фактов представляет собой нелингвистическую категорию, постольку вполне правомерным является тот особый акцент, который ставится здесь на изучении внешней, формальной стороны. В рамках же лингвистического анализа (в частности, в областях фонологического и синтаксического анализа, которых мы коснулись выше) как формальная, так и содержательная сторона изучаемых языковых фактов являются лингвистическими категориями и как таковые в равной мере требуют пристального внимания со стороны исследователя.