Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

А.С. Мельничук. ПОНЯТИЯ СИСТЕМЫ И СТРУКТУРЫ ЯЗЫКА В СВЕТЕ ДИАЛЕКТИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛИЗМА

Одной из наиболее заметных особенностей развития многих отраслей мировой науки на протяжении последних десятилетий было резкое усиление внимания к системно-структурному аспекту исследуемых объектов. Проблемы соотношения целого, части и структуры, взаимодействия элементов и системы выдвинулись на передний план в ряде естественных и общественных наук. Методологические вопросы, связанные с философским освещением категорий целого и части, системы, связи и элементов, структуры и отношения, приобрели большую актуальность как в философии диалектического материализма, так и в значительной части немарксистских философских направлений. Коренные расхождения в конкретном понимании сущности структуры и роли определяющих ее отношений в общей природе объекта вызвали оживленные дискуссии среди представителей различных областей знания во многих странах мира.

Системно-структурный подход к изучению явлений природы, общества и сознания, предполагающий наличие закономерных устойчивых связей между всеми частями изучаемого явления, в той или иной степени определяющих саму природу явления, возник как неизбежный результат предшествующего развития научных исследований. Значительный вклад в разработку научного понятия структуры в XIX в. в области химии внесли А.М. Бутлеров и Д.И. Менделеев, в области социологии – К. Маркс и Ф. Энгельс, а также Г. Спенсер и Э. Дюркгейм[55]. Большую роль в дальнейшей научной разработке понятия структуры сыграли исследования Н. Бора, Э. Резерфорда и др., посвященные строению атома и элементарных частиц, работы И.А. Бодуэна де Куртенэ и Ф. де Соссюра, касающиеся структуры языка, и т.д.

С философской точки зрения системно-структурный подход к изучаемым явлениям представляет собой лишь частный случай общего принципа марксистского диалектического метода, требующего от исследователя учета всеобщей связи явлений действительности, а следовательно, и закономерных связей между частями отдельно рассматриваемого явления. Положение о всеобщей объективной связи и взаимозависимости предметов и явлений неоднократно подчеркивалось классиками марксизма-ленинизма в качестве одного из основных положений материалистической диалектики.

К этому положению Ф. Энгельс неоднократно возвращался в «Диалектике природы»:

Эта же мысль более обстоятельно формулируется Ф. Энгельсом в другом месте:

Отсюда вытекает и определенная Ф. Энгельсом основная задача общей характеристики материалистической диалектики:

Требование учета всеобщей связи явлений и, в частности, связи всех элементов отдельно взятой области явлений В.И. Ленин выдвигал на передний план среди основных принципов материалистической диалектики.

Придавая этим формулировкам Гегеля материалистическое содержание, В.И. Ленин продолжает:

В своем перечислении элементов диалектики, состоящем из 16 пунктов, В.И. Ленин говорит о всеобщности категории отношения под двумя разными пунктами (2-м и 8-м):

и

Наряду с утверждением о всеобщей связи вещей и явлений действительности и с диалектико-материалистической разработкой категории отношения в трудах классиков марксизма-ленинизма определен материалистический подход к категориям вещи, качества и свойства, обеспечивающий и более четкое понимание неразрывно связанной с ними категории отношения. Ф. Энгельс подчеркивал, что

С другой стороны, В.И. Ленин выделил то место из «Науки логики» Гегеля, в котором говорится:

Увеличение интереса в современной науке к понятиям системы и структуры, включающим в себя понятия связи, отношения, соотносящегося элемента (вещи), привело к дальнейшей разработке этих категорий в диалектико-материалистической философии. Основываясь на близости категории структуры к философской категории формы, получившей в трудах классиков марксизма-ленинизма общее диалектико-материалистическое освещение, особенно с точки зрения ее отношения к содержанию, а также учитывая марксистско-ленинское понимание категории вещи, качества, свойства и отношения, части и целого, советские и зарубежные философы-марксисты в ряде своих работ определили с позиций марксизма-ленинизма место категорий системы и структуры среди других философских категорий и осветили роль структуры по отношению к сущности и развитию обладающего структурой объекта[65]. В этих работах освещена важная роль структурной организации объекта, наряду с качеством образующих объект элементов, в определении природы объекта, в том числе решающая роль структурных различий при тождественном составе элементов, раскрыта относительная устойчивость структуры как системы отношений между элементами объекта по сравнению с изменениями в составе и качестве элементов, показан производный характер определенной организации отношений от количества и качества соотносящихся элементов и отмечено обратное воздействие отношений в структуре на характер охватываемых структурными отношениями элементов как частей целого.

Было бы, однако, слишком упрощенно объяснять все то оживление, которое наблюдалось в теоретической литературе последних десятилетий вокруг понятий структуры и системы, одними лишь успехами в применении этих понятий к объектам исследования различных частных наук. Едва ли не в большей степени это оживление объясняется тем, что отдельные различия в теоретическом и методологическом осмыслении понятия структуры приобрели крайне общий характер, выдвинувшись на переднюю линию борьбы между диалектическим материализмом и некоторыми немарксистскими направлениями современной философии. Такое превращение частной научной проблемы структуры в объект общеметодологического спора, связанного с решением основного вопроса философии, произошло в значительной степени на почве языкознания. Это ставит перед марксистским языкознанием ответственную задачу внимательного анализа проблемы структуры языка с точки зрения диалектического материализма с тем, чтобы результаты этого анализа могли быть использованы и в борьбе с немарксистским пониманием структуры в общефилософском плане и в применении к другим частным наукам. В настоящей статье вкратце рассматриваются лишь некоторые основные моменты, связанные с коренными методологическими расхождениями в понимании структуры вообще и структуры языка в частности. Но прежде чем приступить к рассмотрению этих общеметодологических вопросов, необходимо остановиться на некоторых более элементарных вопросах технического характера, касающихся лексического содержания терминов система и структура.

Хотя начало современному широкому употреблению терминов система и структура в языкознании было положено еще в 1929 г. «Тезисами Пражского лингвистического кружка», предложенными на I Международном конгрессе славистов и явившимися первой систематизированной формулировкой принципов структурного подхода к изучению языка[66], единства в понимании этих терминов и их взаимоотношения не достигнуто до сих пор ни в языкознании, ни в философии. Различные способы употребления терминов система и структура, как в языкознании, так и в философии, по наиболее общему признаку могут быть сведены к двум основным, противоположным друг другу направлениям в их понимании. Одна часть исследователей фактически не усматривает в данном случае двух различных понятий и либо употребляет оба термина как абсолютные синонимы, заявляя об этом прямо[67] или обнаруживая это в определениях обоих терминов, даваемых в разных местах[68], либо же употребляет только один из обоих терминов, но с таким значением, которое оказывается более обычным для другого термина[69].

Иногда признается допустимым употребление одного и того же термина (в частности, система) в двух разных значениях, соответствующих тем, которые у других авторов чаще всего передаются терминами система и структура[70]. Другая часть исследователей, составляющая большинство, употребляет термины система и структура для обозначения двух различных понятий, однако содержание этих понятий определяется по-разному. Наиболее распространенным при различении этих терминов является понимание системы как внутренне организованной совокупности взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов, а структуры – как схемы взаимоотношений между элементами системы, их внутренней организации[71]. Сюда же относятся и более общие определения структуры как свойства системы, понимаемой в указанном смысле[72]. Иногда понятие структуры рассматривается как высшее по отношению к понятию системы[73].

В ряде работ употребляется лишь какой-нибудь один из терминов система или структура без противопоставления его другому термину, но с таким именно значением, какое придается соответствующему термину при вышеуказанном различении. Так, многие исследователи пользуются одним только термином система, обозначая им комплекс взаимодействующих элементов, целое, состоящее из взаимосвязанных частей[74].

С другой стороны, некоторые философы и языковеды употребляют термин структура безотносительно к термину система для обозначения характера или схемы связей между элементами целого[75]. Однако в отдельных случаях встречается и такое различение терминов система и структура, которое составляет прямую противоположность вышеприведенному, в частности, понимание языковой системы как замкнутой совокупности противопоставлений, а языковой структуры – как всего языкового образования, расчленимого на более простые элементы[76]. Наряду с этим предлагаются и другие способы различения терминов система и структура – понимание системы как единства однородных взаимообусловленных элементов, а структуры – как единства разнородных элементов[77] или же как раз наоборот[78], отнесение систем к уровню парадигматики, а структур – к уровню синтагматики[79], определение структуры как состояния, а системы – как движения в особом смысле[80] и т.д. В некоторых философских работах структура рассматривается как определенный вид системы[81], как ее инвариантный аспект[82] или же как система, выступающая со стороны наложенных на нее ограничений[83].

При таком многообразии имеющихся определений терминов структура и система никакое рассмотрение сущности соответствующих понятий не может быть даже начато без предварительного выбора наиболее обоснованного и целесообразного понимания значений данных терминов и их соотношения. Поскольку на данном этапе речь идет пока лишь о лексических значениях обоих терминов, а не о всестороннем исследовании понятий, представляется наиболее удобным начать рассмотрение этого вопроса с самого общего определения значений (чаще всего соединяемых с каждым термином) и с выяснения самого общего различия между их употреблением.

Отсутствие у многих исследователей какого-либо различия между терминами система и структура или же обозначение ими в большей или меньшей степени совпадающих понятий может свидетельствовать о том, что даже и при различении значения обоих терминов они соотносятся с объективно тождественными сущностями. Однако принципиальная возможность создания ряда различных понятий об одном и том же отдельном объекте, отражающих различные ступени абстракции от объекта и различные направления конкретного познавательного процесса, а также фактическое наличие целого ряда различаемых понятий, подводимых в настоящее время под термины система и структура, с одной стороны, и общий для каждой науки дефицит хороших терминов, с другой, – все это обязывает к экономному обращению с терминами система и структура, в частности к тому, чтобы, независимо от объективного тождества или различия соотносительных с ними явлений, признать нецелесообразным безразличное употребление их в одном и том же значении.

Поскольку речь идет об установлении основных лексических значений терминов система и структура, учет одних лишь способов употребления их в современной специальной литературе был бы явно недостаточен. Оба выражения уже с античных времен употребляются в европейской литературе и за две тысячи лет за ними закрепились более или менее четко различаемые наиболее общие значения, с которыми нельзя не считаться при использовании этих слов в качестве специальных терминов, значение которых еще только предстоит ограничить. Поэтому общее значение слов система и структура и общий характер соотношения между их семантикой необходимо выяснить прежде всего на конкретных примерах общепринятого употребления этих слов в современном литературном языке.

В тех случаях, когда слова система или структура употребляются в связи с названиями особенно сложных явлений, как, например, в выражениях система министерства – структура министерства, система языка – структура языка, различие в значениях этих двух слов, действительно, уловить трудно, на первый взгляд даже невозможно. Эти примеры подтверждают высказанное выше предположение о том, что слова система и структура соотносятся с объективно тождественными явлениями. Подобные же примеры, не дающие возможности разграничить понятия, выражаемые словами система и структура, послужили поводом и для необоснованного смешения этих слов в роли терминов, выражающих якобы тождественные понятия. Между тем, таких примеров можно найти сравнительно немного. В подавляющем большинстве случаев слова система и структура выступают в сочетаниях, четко обнаруживающих различия в их семантике. Так, во многих подобных сочетаниях эти слова вообще не поддаются взаимозамене; ср., с одной стороны, сочетания система рычагов, система шестерен, система приемов, система мер, энергетическая система (при невозможности употребления в близких значениях сочетаний структура рычагов, структура мер и т.д.), с другой стороны, – структура почвы, структура предложения, структура книги (при невозможности система почвы и т.д.). Примеры отчетливо показывают, что слова система и структура употребляются для выражения характеристики сложного объекта, однако характеризуют сложный объект с двух разных точек зрения: слово система говорит о свойстве сложного объекта как о проявлении взаимосвязи его составных частей, т.е. выражает подход к сложному объекту со стороны его частей, между тем как слово структура говорит о свойстве сложного объекта как о проявлении расчлененности единого объекта на взаимосвязанные части, т.е. выражает подход к сложному объекту со стороны его целостности. Иначе говоря, слово система указывает на способ объединения элементов, образующих более сложное целое, а слово структура – на способ расчленения целого на его элементы. Это же общее различие значений слов система и структура четко обнаруживается и при их употреблении в большинстве таких сочетаний, в которых каждое из этих слов может быть употреблено со своим особым значением (при возможном изменении грамматической формы числа сочетающегося с ними слова). Сравним, например, значения сочетаний система механизмов и структура механизмов или система элементов и структура элементов. Каждый носитель литературного языка, привыкший к обычному употреблению слов система и структура, свободно улавливает различие между значениями первых и вторых членов каждой из этих двух пар словосочетаний: в сочетаниях со словом система речь идет о совокупности механизмов или элементов как частей более сложного единства, между тем как сочетания со словом структура соотносятся с каждым механизмом или каждым элементом в отдельности, рассматриваемыми с точки зрения их внутренней организации. Поэтому в сочетаниях со словом структура форма множественного числа слов механизмов или элементов легко может быть заменена формой единственного числа, причем изменится только значение числа, без изменения характера лексико-семантической связи между обоими словами, между тем как в сочетаниях со словом система такая замена, если она вообще оказывается возможной, ведет к более существенному изменению общего смысла словосочетания, основывающемуся на изменении направленности лексико-семантической связи слова система (ср. система механизмов «совокупность механизмов» и система механизма, что может быть понято лишь в смысле «система частей механизма», не говоря уже о более специальном, скорее разговорном смысле «марка, конструкция» и т.п.).

Из всего сказанного вытекает, что слово система в его общепринятом употреблении служит для выражения синтетического понятия о свойстве единого сложного объекта как о проявлении объединения в его составе более простых частей, между тем как слово структура выражает аналитическое понятие о свойстве единого сложного объекта как о проявлении его расчлененности на взаимосвязанные части. Таким образом, понятия системы и структуры в их общеязыковом неспециальном употреблении являются двумя разными, но тесно взаимосвязанными соотносительными понятиями, способными функционировать и в качестве двух разных осмыслений одного и того же реального объекта. С этой точки зрения сочетания структура министерства или структура языка следует понимать как выражения расчлененности министерства или языка на более простые взаимосвязанные составные части, т.е. как обозначения внутренней организации соответствующих сложных объектов, сочетания же система министерства или система языка, воспринимаемые иногда в качестве абсолютных синонимов по отношению к предыдущим, должны быть осмыслены как указания на множественность частей, составляющих эти сложные объекты, т.е. как такие выражения, которые могут быть заменены более полными выражениями система учреждений министерства, система компонентов (уровней и т.п.) языка. Все это означает, что при употреблении слова система осмысление сложного характера объекта идет в направлении от составных частей к целостности, а при употреблении слова структура осмысление идет в направлении от целостности объекта к его частям и к характеру их взаимосвязей.

Сопоставление этого общеязыкового употребления слов система и структура со всеми перечисленными выше способами определения терминов система и структура в современном языкознании и в философии позволяет сделать вывод о возможности полностью согласовать эти различные понимания рассматриваемых терминов. Неразличение значений терминов система и структура (в том числе и употребление в соответствующем значении лишь какого-нибудь одного из этих двух терминов), обусловленное, как уже упоминалось, объективным тождеством явлений, отражаемых в понятиях системы и структуры, свободно может быть заменено общепринятым употреблением этих двух слов как выразителей двух различных понятий об одном и том же объекте с соответствующим определением обоих понятий. Распространенное понимание системы как совокупности взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов, составляющих единое целое, а структуры – как внутренней организации целого, характера взаимоотношений между его элементами, почти полностью совпадает с общепринятым нетерминологическим пониманием слов система и структура, если только признать, что отношения между элементами целого как компоненты структуры не имеют самостоятельного существования в отрыве от соотносящихся элементов. К тому же общепринятому пониманию слов система и структура может быть сведено и определение системы как единства однородных взаимообусловленных элементов, а структуры – как единства разнородных элементов, поскольку элементы могут быть объединены в систему лишь при наличии у них каких-либо однородных признаков, хотя бы общего признака участия в обеспечении функций или свойств целого, что, однако, не исключает, а, наоборот, предполагает и наличие у них различающихся признаков, дополняющих друг друга в создании более сложного целого, между тем как для структуры целого, в свою очередь, важны все признаки ее элементов, т.е. главным образом, различающиеся, составляющие большинство, но это вовсе не исключает и важности однородных признаков элементов структуры.

Другие определения терминов система и структура могут быть охарактеризованы как более или менее существенные видоизменения этого общего их понимания, в конечном счете сводимые к нему, и только некоторые из перечисленных определений, не имеющие сколько-нибудь значительного распространения, представляются необоснованными отклонениями от установившегося понимания. Исходя из этого, следует признать наиболее целесообразным и соответствующим установившемуся в языке словоупотреблению такое различение терминов система и структура, при котором под системой понимается совокупность взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов, образующих более сложное единство, рассматриваемое со стороны элементов – его частей, а под структурой – состав и внутренняя организация единого целого, рассматриваемого со стороны его целостности. Поскольку определяемые таким образом понятия системы и структуры могут представлять собой различные осмысления одного и того же реального объекта, одна и та же сторона реального объекта может рассматриваться и как элемент структуры, и как компонент системы. Так, например, согласный ш представляет собой и элемент структуры консонантизма русского языка и компонент системы согласных, подлежащее представляет собой и элемент синтаксической структуры предложения и компонент системы членов предложения.

Определение понятий системы и структуры непосредственно связано и с решением вопроса о том, следует ли понимать под структурой только сеть чистых отношений в отвлечении от соотносящихся элементов или же и сами соотносящиеся элементы как субъекты и носители отношений в структуре. Без учета рассмотренной выше строгой соотносительности понятий системы и структуры как установившихся значений соответствующих слов настаивать на необходимости какого-либо одного из указанных двух пониманий термина структура было бы необязательно, – достаточно было бы последовательного признания того, что в действительности отношения без соотносящихся элементов не существуют и что, в таком случае, понятие структуры как сети чистых отношений является научной абстракцией, необходимой для определенных целей[84]. Однако признание последовательной соотносительности понятий системы и структуры исключает возможность понимания структуры как сети отношений, отвлеченных от соотносящихся элементов, наряду с пониманием системы как совокупности взаимосвязанных элементов, т.е. элементов, рассматриваемых вместе с их отношениями в рамках целого. Если признать, что понятия системы и структуры являются отражениями одного и того же свойства объекта, только рассматриваемого с двух противоположных точек зрения – со стороны составных частей объекта и со стороны его целостности, то соотносящиеся элементы вместе с их отношениями необходимо учитывать не только в системе, но и в структуре. Необходимость учета соотносящихся элементов при определении структуры подчеркивают многие авторы (в том числе и некоторые немарксисты).

Н.Ф. Овчинников считает, что суженное понимание структуры как сети отношений

Убедительное обоснование необходимости включения понятия «элемент» в понятие структуры предлагает немецкий философ X. Лайтко[87]. На принадлежность элементов к структуре указывает и Б. Рассел.

Понимание структуры как единства элементов объекта и их взаимоотношений не исключает возможности отвлеченного рассмотрения самих отношений между элементами структуры (как и между элементами системы) и, в частности, исследования их математическими методами. Рассматриваемая таким образом схема отвлеченных отношений с целью отличения ее от более конкретного понятия структуры может обозначаться термином формальная структура[89].

С определением содержания понятия структуры непосредственно соприкасается важный методологический вопрос об онтологической перспективе понятий системы и структуры, особенно в их применении к языку. Вопрос о том, существуют ли языковая система и языковая структура в действительности или это только плод мыслительной деятельности ученых, занимающихся исследованием реальных явлений языка, в различных лингвистических направлениях получает неодинаковое освещение. Так, например, американские дескриптивисты отрицают объективное существование языковой структуры как предмета исследования, понимая под структурой «всего лишь научное упорядочение» речевых актов, или же считают споры об «объективном» или «субъективном» характере языковой структуры бесполезными, ведущими «к пустой трате времени»[90]. Аналогичные высказывания встречаются и в работах лингвистов других стран, в том числе и советских, хотя иногда это является следствием недостаточно развернутых формулировок, не отражающих полностью авторского понимания соответствующей проблемы в целом[91]. Некоторые другие лингвисты, в частности, глоссематики (Л. Ельмслев, X. Улдаль), признавая систему (структуру) языка действительно существующей, приписывают ей, как будет показано ниже, чисто идеальный характер, лишающий такое признание существования системы фактического смысла. С другой стороны, подавляющее большинство языковедов мира признает в той или иной форме объективное существование системы и структуры языка[92].

Коренные расхождения методологического характера в вопросе об объективном существовании языковой системы (структуры) обусловлены большой сложностью тех фактических отношений, которые имеют место между понятиями системы и структуры языка, с одной стороны, и конкретными проявлениями языка в виде речевых актов, – с другой. Трудности определения этих отношений еще более усиливаются тогда, когда под структурой языка понимается только реляционный каркас языка без соотносящихся элементов. Но и в том случае, если под структурой понимать единство отношений и соотносящихся элементов, объективный коррелят понятий системы и структуры в «чистом» виде конкретно не обнаруживается. Как отмечает Ю.С. Степанов,

Это же касается и системы языка, понимаемой именно как объективный коррелят понятия языковой системы. С этим объективным аспектом значения термина система языка не следует смешивать значение «реальный объект во всей его конкретной целостности», которое нередко придается слову система в общеязыковом употреблении[94]. Говоря о системе языка как некоей объективной сущности, никто не имеет в виду ни конкретных проявлений языка в виде речевых актов, ни общей совокупности всех речевых актов, осуществившихся в течение всего периода функционирования данного языка. Тем не менее, нет никаких оснований считать понятия системы и структуры языка произвольными «конструктами» сознания, лишенными какой-либо почвы в объективной языковой действительности. Такое понимание противоречило бы тому факту, что понятия системы и структуры языка во всей полноте их конкретного содержания служат эффективными средствами всестороннего осмысления языковой действительности и активного овладения ею. В таком случае понятия системы и структуры языка должны рассматриваться в качестве примеров подлинно научных абстракций, сущность и значение которых в познавательном процессе глубоко и всесторонне охарактеризованы классиками марксизма-ленинизма.

Рассматривая такие абстракции, как «материя» или «движение», Ф. Энгельс указывал, что абстракции – это

Наличие объективной почвы как обязательного свойства научных абстракций, представляющих собой диалектическое единство субъективного и объективного, подчеркивает В.И. Ленин:

В работах современных философов-марксистов дано убедительное диалектико-материалистическое истолкование понятий структуры и системы как особого вида абстракций, позволяющих отразить при помощи конечного числа элементов и свойств объективный предмет, содержащий бесконечное число признаков[97]. При таком понимании понятие структуры (как и параллельное ему понятие системы) оказывается отражением определенного частного, но вместе с тем общезначимого момента, объективно наличествующего в отражаемом явлении и особенно существенного для познания данного явления на соответствующем этапе познавательного процесса.

Трудность осмысления онтологического статуса языковой структуры и системы проистекает из своеобразия и сложности конкретной физической природы языка как явления действительности. Конкретный живой язык принадлежит к категории таких явлений действительности, которые отличаются большой степенью пространственной и временнóй дискретности и структурного разнообразия своих частей (в данном случае так называемых актов речи) и существуют лишь в виде прерывистых, постоянно возобновляющихся в различных местах, бесконечно разнообразных и, чаще всего, непосредственно друг от друга не зависящих проявлений таких частей. Конкретный живой язык во всем его объеме представляет собой сложный, пространственно многоплановый процесс осуществления всех относящихся к нему актов речи в течение всего соответствующего периода времени. Для создания этого практически неограниченного количества актов речи, среди которых встречаются и совершенно тождественные, применяется в различных комбинациях ограниченное количество элементов языка и способов их использования. Именно эти элементы и способы, по своим признакам и функциям в строе речевых актов распределяющиеся по различным классам, и образуют структуру (систему) языка.

Поскольку в отдельных речевых актах каждый раз используется лишь незначительная часть элементов языковой структуры (системы), а непосредственным наблюдением может быть охвачено одновременно лишь крайне небольшое количество речевых актов, к тому же элементы языковой структуры в конкретных речевых актах группируются не по парадигматическому принципу структуры языка, а по синтагматическому принципу строения речи, структура (система) языка в самом языке непосредственному наблюдению не поддается. Однако структура и система языка, не поддающиеся непосредственному восприятию как определенные целостности при наблюдении реальных речевых актов, объективно существуют в языковой действительности, проявляясь в бесконечно повторяющихся компонентах языка и в относительно устойчивых закономерностях взаимодействия их формальных и семантических свойств при образовании речевых актов. Принадлежащая к системно-структурному плану группировка элементов языка на различных его уровнях непосредственно обнаруживается при рассмотрении конкретных речевых актов в сходстве их формальных признаков и способов функционирования в рамках более сложных речевых конструкций. Характеризующие языковую систему и структуру отношения между различными элементами языка непосредственно проявляются в различиях и сходствах их конкретных формальных и функциональных признаков, наблюдаемых в рамках речевых конструкций. Объективно существующие структура и система языка обнаруживаются, таким образом, в бесконечном повторении их различных сторон и элементов, выступающих каждый раз в других конкретных проявлениях.

Поскольку понятие структуры, как и понятие системы, является отражением объективного предмета или явления, охватывающим конечное число признаков, между тем как объективный предмет содержит неисчерпаемое число признаков, возможно, в принципе, создание бесконечного количества понятий структуры и системы, соотносительных с одним и тем же объектом. Между этими понятиями могут иметь место и самые незначительные отличия, и глубокие расхождения, обусловленные отнесенностью к совершенно различным аспектам действительного объекта. На каждом этапе развития науки, в частности на данном этапе развития языкознания, создается крайне ограниченное количество таких понятий (моделей и т.п.), соответствующее непосредственным задачам и возможностям исследования. Между тем, действительно существующий в виде речевых актов язык фактически содержит в себе все бесконечное количество объективных коррелятов тех понятий о структуре и системе, которые могут быть созданы в бесконечном процессе познания языка. Поэтому действительный язык представляет собой практически неисчерпаемую для познания всеохватывающую систему и всеохватывающую структуру, бесконечно более богатую, чем любое, какое бы то ни было сложное, отвлеченное понятие системы или структуры языка. Именно в таком неисчерпаемом богатстве признаков системы или структуры содержится тот объективно существующий аспект речевой деятельности, который со времени опубликования «Курса» Ф. де Соссюра принято называть языком и противопоставлять речи[98]. Таким образом, система и структура языка представляют собой внутренне, органически присущее языку свойство, обусловленное его сложным составом и сложными функциональными задачами. Система и структура языка могут быть охарактеризованы как общий закон внутренней организации и функционирования языка[99]. Ни структура, ни система не могут рассматриваться в качестве некоего первичного начала, подчиняющего себе конкретные проявления языка в виде речевых актов. Они возникают в самом языке в процессе его становления и усложняются по мере увеличения его состава и усовершенствования его функций. Наличие в языке сложной многоярусной структуры, состоящей чаще из фонетического, морфологического, лексического и синтаксического уровней, представляет собой результат длительного накопления в течение многих тысячелетий знаковых звуковых единиц, необходимых для обозначения различных явлений действительности, а затем и отвлеченных понятий, сопровождаемого постоянным стихийным стремлением говорящих, с одной стороны, к четкому звуковому различению каждого отдельного знака и недопущению звукового смешения различных знаков, а с другой стороны, – к наибольшему упрощению конструкций высказываний путем сведения их к немногим общим формальным схемам, максимально облегчающим процесс речевого общения. Как и сам язык, его система и структура в конечном счете являются продуктом и выражением речевой деятельности общества, стихийно (а в последнее время все более планомерно) создающего и употребляющего язык как средство обмена информацией и общественного накопления этой информации.

Представление языка в виде структуры (системы) или множества различных структур, охватывающих взаимозависимые элементы соответствующих уровней, способствует планомерному научному проникновению в сущность языка и его внутреннюю природу, раскрытию все новых причинных зависимостей между его компонентами, построению логически стройных лингвистических теорий, позволяющих воспринять в легко обозримой форме тот или иной аспект языка во всей его сложности как некую целостность. Одно из наиболее важных преимуществ системно-структурного подхода к языку заключается в том, что возможность произвольного отбора структурных признаков языка в определенном аспекте для построения задаваемой абстрактной структуры позволяет создавать такие абстрактные структуры языка, которые в той или иной степени поддаются обработке средствами современной математики и математической логики. Это, с одной стороны, ведет к повышению строгости методики языкознания и доказательности выводов, относящихся к данному аспекту структуры языка, с другой, – обеспечивает возможность применения вычислительной техники к исследованию языка и механической обработки языковых данных в прикладных целях.

Однако марксистское понимание языка как системы вовсе не означает, будто можно свести все изучение языка к построению абстрактных представлений его структуры. Возможность отражения в любом абстрактном представлении структуры языка, каким бы сложным оно ни было, лишь ограниченного числа действительных структурных признаков объективно существующего языка приводит к тому, что бесконечное большинство действительных свойств языка, в том числе и крайне важных для общего понимания его природы и сущности, в абстрактной структуре языка не отражается и в построенной на ее основе лингвистической теории не учитывается. Общее научное представление о природе и сущности языка, основанное на данных конкретного (не строго структурного) исследования, по своему содержанию в настоящее время несравненно богаче не только любого абстрактного представления о структуре языка, построенного по современной строго структуральной методике, но и всех созданных до сих пор таких структурных представлений, вместе взятых. Неисчерпаемость действительных признаков языка означает, что и в будущем, при любом прогрессе в развитии структурных методов и возрастании их эффективности никогда не удастся построить такую абстрактную математически стройную структуру языка, которая бы полностью отразила все его объективные свойства. Поэтому дальнейшее применение и совершенствование различных приемов конкретного (не строго структурного) исследования наряду с расширением и углублением методики структурного анализа станет, по-видимому, одной из объективных закономерностей развития науки вообще и языкознания в частности.

Последовательное диалектико-материалистическое понимание языковой системы и структуры как внутреннего свойства языка, коренящегося в его материальной природе и его общественных функциях, является непременным условием и обязательной предпосылкой подлинно научного познания и эффективного истолкования конкретной языковой действительности на любой ступени абстракции и обобщения. Вместе с тем, это материалистическое понимание системы и структуры языка представляет надежную гарантию успеха в борьбе против попыток использования извращенных представлений о сущности языковой структуры для подкрепления различных немарксистских, в частности идеалистических и неопозитивистских, взглядов на язык и на другие сферы действительности, характерных для структурализма как одного из реакционных направлений современной буржуазной философии и идеологии.

Необходимо проводить строгое различие между признанием важности системно-структурного подхода к объектам исследования и структурализмом как немарксистским философским направлением. На необходимость такого различения в марксистской литературе обращалось внимание уже в начальный период распространения структурализма. В обстоятельной статье, посвященной критическому анализу методологических позиций формализма и пражского структурализма в области литературоведения, опубликованной в 1934 г., чешский марксист К. Конрад, с одной стороны, признал положительный вклад новой формалистической школы в разработку приемов анализа специальных средств художественного выражения в литературе[100], с другой же стороны, отметив методологическое родство структурализма с гештальтпсихологией и недиалектический характер его социологических оснований, недвусмысленно заявил:

Впоследствии немарксистская методологическая направленность лингвистического структурализма отмечалась в ряде работ советских и некоторых зарубежных языковедов[102]. В одной из своих статей, посвященных вопросу об исторических истоках и методологической сущности лингвистического структурализма, выдающийся французский лингвист, член Французской коммунистической партии М. Коэн, в частности, писал:

Рассматриваемый в целом, лингвистический структурализм как общеметодологическое (философское) направление обнаруживает наиболее явные и непосредственные связи с неопозитивизмом. Как уже отмечалось в советской лингвистической литературе, эти связи проявляются прежде всего в стремлении к принципиальному отрыву языка и его структуры от внеязыковой действительности, в агностическом игнорировании проблемы соотношения языковых единиц (знаков) с обозначаемыми внеязыковыми фактами и, следовательно, в отказе от признания объективной общественной обусловленности возникновения и функционирования языка. Особенно четкое выражение эти методологические тенденции получили в американской разновидности структурализма (дескриптивизме), охарактеризовавшейся в этом плане продолжительными и настойчивыми попытками полностью исключить объективно-семантический аспект из сферы языка как объекта лингвистического исследования[104]. И хотя несостоятельность прямолинейных попыток десемантизации языка в лингвистической теории к настоящему времени стала уже очевидной для всех, эта неосуществившаяся тенденция остается постоянным напоминанием о тех тупиках, в которые ведут науку порочные методологические установки.

Нередко можно встретить заявление о том, что рассмотрение формальной структуры языка или формальных особенностей речевых актов без учета семантики является чисто условным исследовательским приемом, не означающим принципиального отрицания семантики и соотношения языка с внеязыковой действительностью. Однако такое заявление может ввести читателя в глубокое заблуждение относительно подлинной методологической основы проводимого при данном условии исследования. Если это заявление делается с позиций неопозитивизма, то оно опять-таки равноценно принципиальному игнорированию связи языка с действительностью, поскольку для неопозитивизма все то, что не включается в число объектов непосредственного наблюдения, может быть признано фикцией, лишенной научного интереса. Только на почве последовательно марксистской методологии, предполагающей бескомпромиссное признание объективной, общественно осознаваемой соотнесенности знаковых единиц языка и речевых конструкций с внеязыковыми фактами, условное отвлечение от семантических функций языка при изучении определенных сторон его формальной структуры может казаться целесообразным и эффективным.

Философские основы структурализма не могут быть сведены исключительно к неопозитивизму – философскому направлению, стремящемуся занять какое-то промежуточное положение между идеализмом и материализмом. Не говоря уже о том, что и неопозитивизм в целом по большинству важнейших вопросов оказывается значительно ближе к идеализму, чем к материализму, структурализм в своем наиболее последовательном проявлении приобретает характер чисто идеалистического течения, представляющего обе классические разновидности идеализма – субъективную и объективную.

Сугубо идеалистическая концепция языковой структуры, наиболее характерная для некоторых направлений европейского структурализма (в первую очередь, для глоссематики), основывается на признании соссюрианского положения о том, будто

Эта концепция сводится к признанию приоритета отношений перед соотносящимися элементами в структуре языка, к рассмотрению системы чистых отношений в качестве единственно существенной основы структуры языка и к объяснению соотносящихся элементов – звуков и форм – лишь как результатов пересечения чистых отношений. Развивая сущность этой соссюрианской концепции языка, Л. Ельмслев пишет:

В своей основной работе, излагающей принципы глоссематики, Л. Ельмслев утверждает:

К подобному пониманию роли отношений в структуре языка склонялся уже и H.С. Трубецкой, писавший, что

между тем как

Первичность отношений и различий, создающих якобы соотносящиеся элементы языка, признают в принципе и американские дескриптивисты, хотя специфика их описательной методики и вынуждает их считаться с конкретными элементами языка – звуками и формами – как реальными компонентами языковой структуры. В книге Э. Харриса «Методы в структуральной лингвистике», излагающей основные принципы американского лингвистического структурализма[109], природа фонетических элементов высказываний определяется следующим образом:

Таким образом, справедливо отвергая метафизическое (т.е. антидиалектическое) представление о возможности существования объектов вне каких-либо отношений, структуралисты заодно ополчаются и против диалектико-материалистического положения об онтологической (или, как выражается Л. Ельмслев, «логической») первичности объектов с их свойствами и производности от них, вторичности отношений между объектами.

Формированию ярко выраженных антиматериалистических взглядов структуралистов на роль отношений в структуре объекта способствовало то, что отношения в самом деле составляют очень важный аспект действительности и являются непременной составной частью общей характеристики любого объекта. Как уже отмечалось выше, важность категории отношения в системе материалистической диалектики постоянно подчеркивали классики марксизма-ленинизма. Ф. Энгельс писал, что

В своем конспекте «Науки логики» Гегеля В.И. Ленин отмечал:

И далее:

Важное значение отношений между вещами, как проявления свойств самих вещей, для понимания природы и сущности вещей иногда вызывает ложное представление об онтологической (и логической) равноценности вещей и отношений, о принципиальной неприменимости к ним критерия первичности и производности (вторичности). А между тем, действительность не дает оснований для таких представлений. Между вещами и отношениями существуют коренные различия, не позволяющие приписывать им одинаковую по значению роль в конституировании действительности. Уже тот факт, что любая конкретная вещь может вступать одновременно в бесконечное количество различных отношений, оставаясь по существу одной и той же вещью, между тем как одно и то же конкретное отношение всегда оказывается свойственным только данной строго определенной конкретной группе вещей и при малейшем изменении количественного или качественного состава этой группы превращается уже в другое конкретное отношение, говорит, с одной стороны, о принципиальной независимости существа вещи от ее отношений и, с другой стороны, об обязательной обусловленности отношений соотносящимися вещами.

Подлинно материалистическое понимание сущности отношений по сравнению с соотносящимися вещами предельно четко сформулировано К. Марксом в «Капитале»:

Учитывая, наряду с этим указанием К. Маркса, приведенное выше высказывание Ф. Энгельса о том, что

следует признать, что с точки зрения диалектического материализма отношения существуют лишь в силу того, что существуют вещи, чьи свойства и качества проявляются в отношениях, между тем как такое же общее утверждение об обратной зависимости вещей от их отношений не имеет фактических оснований. На это же указывает Ф. Энгельс и в другом своем замечании:

Такое диалектико-материалистическое понимание производного характера отношений по сравнению с соотносящимися вещами нисколько не умаляет важной роли отношений в определении сущности соотносящихся вещей и природы сложных объектов, которые образуются из данных элементов, вступающих в данные отношения.

Иногда для обоснования положения о принципиальной равноценности вещей (элементов) и их отношений в конституировании более сложных объектов и действительности в целом делается ссылка на то, что различия физических, химических, биологических и других свойств объектов могут зависеть не от количественного и качественного состава их элементов, а от различий в способе их организации, т.е. в характере отношений между ними. Но при этом не учитываются те обстоятельства, что какая бы то ни было организация возможна только при наличии организуемых элементов, что количество возможных вариантов этой организации определяется количеством и качеством элементов и что первым условием образования какого-либо сложного объекта является именно наличие необходимых для него реальных элементов, которые при образовании сложного объекта могут вступить в те или иные отношения. Не учитывается и то, что установившиеся между элементами объекта отношения не могут быть изменены непосредственно, а только путем воздействия на элементы, т.е. изменения количества, качества или состояния самих элементов, между тем как любой элемент объекта может быть подвергнут непосредственному изменению, разрушению или устранению, которое обязательно отразится и на общей организации элементов и на природе сложного объекта в целом. Сложный объект не может быть изменен или разрушен путем прямого, не затрагивающего элементы воздействия на существующие между его элементами отношения, потому что такое воздействие практически невозможно, между тем как изменение или разрушение всех элементов объекта является одновременно и изменением или разрушением самого объекта. Следовательно, неточное представление об одинаковой важности элементов и отношений между элементами для природы состоящего из элементов объекта должно быть уточнено в том смысле, что определенные отношения обязательно имеют место между элементами сложного объекта, отражая в себе свойства элементов и участвуя вместе с элементами в определении свойств сложного объекта, однако решающая роль в образовании сложного объекта вообще, с какими бы то ни было конкретными свойствами, принадлежат не отношениям и элементам в одинаковой степени, но именно элементам.

Вопрос о роли отношений и соотносящихся элементов в конституировании и бытии реальных объектов не может быть решен исчерпывающим образом без определенного решения вопроса об онтологическом статусе отношений, т.е. о том, как следует понимать утверждение об их реальности. Для решения этого последнего вопроса необходимо прежде всего уточнить, какое содержание вкладывается в термин отношение. Употребление этого термина оказывается неоднозначным. С одной стороны, об отношении говорится как об одной «из логико-философских категорий», отражающей «способ (род) бытия (и познания)»[118]. Ясно, что в таком понимании отношение представляет собой абстракцию, возникающую в результате сравнения реально существующих объектов или фактов сознания. Но признание абстрактной (идеальной) природы отношения как логико-философской категории еще не дает ответа на вопрос о конкретной природе того, отражением чего эта категория является.

Моменты действительности, подводимые обычно под термин отношение, также оказываются неоднородными. Этим термином обозначаются и конкретные случаи непосредственного взаимодействия вещей (механического, химического, теплового, физиологического и др.), их связей или зависимостей[119], и «неуловимые», с точки зрения конкретного (чувственного) восприятия, отношения типа сходств и различий (количественных, качественных, пространственных и т.п.), не предполагающие обязательно непосредственного взаимодействия. Иногда при характеристике онтологического статуса отношений принимаются во внимание главным образом взаимодействия, связи и зависимости вещей. В результате этого высказываются общие утверждения о том, будто

или будто

Наряду с этим, в других случаях при рассмотрении вопроса о характере онтологической (и логической) связи между элементами структуры, с одной стороны, и их структурными отношениями – с другой, имеются в виду главным образом отношения типа сходств и различий, которые нередко (иногда со ссылкой на утверждения, касающиеся взаимодействий и связей) признаются не менее, а то и более важными, чем элементы структуры.

Не подлежит сомнению, что в основе отношений типа сходств и различий лежат те же реальные свойства вещей, которые могут проявляться и во взаимодействиях и связях вещей. Однако существует и принципиальное отличие между такими, например, отношениями, как постигаемое лишь рассудочно различие масс Луны и Земли, определяемое приблизительно как отношение 1 к 81,5, и взаимодействием и связью между Луной и Землей, поддающимися при определенных условиях чувственному восприятию и проявляющимися в их взаимном притяжении и в обусловленном им круговом вращении Луны на определенном расстоянии вокруг Земли. Каждая отдельная вещь находится в непосредственном взаимодействии и в непосредственной связи с ограниченным количеством других вещей и лишь через их посредство взаимодействует и связывается с бесконечным количеством остальных вещей. Что же касается чистых отношений, то они имеют место непосредственно между каждой отдельной вещью и бесконечным количеством всех остальных вещей.

Принципиальное отличие между взаимодействием или связью и чистым отношением заключается в том, что в первом случае между соответствующими вещами происходят определенные материальные (или, если это в сфере сознания, – психические) процессы, так что соответствующие вещи какими-то своими сторонами, излучаемыми частицами и т.п. друг с другом соединяются, между тем как в случае чистых отношений соотносящиеся свойства остаются в пределах вещей, не вступающих в непосредственное материальное (в сознании – психическое) взаимодействие.

Отсутствие непосредственной материальной связи между вещами в случаях чистых отношений, иначе говоря, тот факт, что такого рода

было бы неправильно истолковывать в том смысле, что такие отношения вообще не имеют объективного существования. В действительности чистые отношения представляют собой конкретные способы сосуществования соответствующих вещей. Они могут быть представлены как своего рода реальные противостояния вещей, которые могут мыслиться лишь на основе самих противостоящих вещей с их конкретными свойствами. Вместе с тем чистые отношения между вещами могут быть истолкованы и как бесчисленные реальные возможности возникновения определенных связей и взаимодействий между соответствующими вещами при появлении надлежащих условий.

Непризнание объективного характера чистых отношений между вещами толкает к неправильным идеалистическим представлениям о сугубо идеальной природе таких отношений, как результатов деятельности сознания или находящихся вне вещей объективно идеальных сущностях (Лейбниц). Но и признание объективности чистых отношений не может служить поводом для прямолинейного утверждения об одинаковой степени реальности отношений и вещей. Такое утверждение способно вызвать представление о принципиальной онтологической равноценности чистых отношений, определяемых свойствами соотносящихся материальных вещей, и самих этих материальных вещей. А между тем, чистые отношения, не поддающиеся чувственному восприятию, не могут быть поставлены в один ряд с материальными вещами, представляющими собой материю как объективную реальность, данную нам в ощущениях. Чистые отношения – это лишь обнаруживающиеся в действительности или в сознании «промежутки» между соотносящимися материальными вещами (психическими явлениями), лишенные какой-либо самостоятельной материальной конкретности (или самостоятельного психического содержания).

В применении к структурам конкретных объектов изучения, в том числе и к структуре языка, можно говорить как о чистых отношениях между элементами, так и о конкретных случаях взаимодействия и связи между ними. Так, например, различие между двумя параллельными рядами глухих и звонких согласных в фонологической структуре языка представляет собой пример чистого отношения, тогда как ассимиляция соседних согласных в составе слова по признаку глухости-звонкости является примером конкретного взаимодействия и причинной связи. В применении к языку конкретные факты взаимодействия и связи между его элементами наблюдаются обычно в плане речи, что же касается чистых отношений, то они чаще всего обнаруживаются в плане языковой системы (структуры). Это означает, что в применении к структуре (системе) языка (как, впрочем, и к структуре некоторых других подобных объектов исследования) термин отношение употребляется, как правило, не для обозначения конкретных взаимодействий и связей между элементами структуры, а для обозначения абстрактных понятий об их сходствах и различиях, только основывающихся на их реальных свойствах.

Если, таким образом, представляется неправомерным, по крайней мере в применении к языковой структуре, говорить об одинаковой степени реальности отношений и относящихся элементов и утверждать о принципиально одинаковой их роли в конституировании языка как системы знаков и как объективно существующего явления, то еще несравненно меньше оснований имеется для того, чтобы вместе со структуралистами отводить отношениям, к тому же понимаемым, как правило, идеалистически, основную и единственно существенную роль в языке. В этой связи следует признать вполне справедливым утверждение В.И. Свидерского о том, что

Идеалистический характер преувеличения роли отношений по сравнению с субстанцией как носителем свойств и отношений отмечается и другими философами[124]. К этим попыткам современных структуралистов устранить из материальных объектов, в частности из языка, их материальные элементы полностью относится критическая оценка, данная В.И. Лениным идеалистическим попыткам «энергетика» Оствальда устранить из философии понятие материи:

Можно было бы ограничиться этим общим указанием на идеалистический характер истолкования роли отношений и относящихся элементов структуры в лингвистическом структурализме, чтобы уже тем самым обратить внимание на неприемлемость этого основного принципа структурализма для советского языкознания. Но несостоятельность идеалистической методологии лингвистического структурализма настолько непосредственно обнаруживается при первой же попытке последовательного применения ее к изучению системы языка, что этот момент следует специально подчеркнуть. Общепринятой стала характеристика языка как сложной системы систем, состоящей из ряда частных взаимосвязанных подсистем, каждая из которых характеризуется своими элементами и объединяющими их отношениями. При диалектико-материалистическом понимании подсистем языка в качестве реальных элементов более сложной системы, вступающих в определенные отношения между собой, не возникает никаких методологических трудностей для целостного научного представления языка как единой сложной системы (структуры). Между тем, положение структурализма о якобы ведущей и единственно существенной роли отношений в структуре языка делает невозможным понимание структурной связи между различными подсистемами языка, между различными уровнями его структуры. В самом деле, если признать, что фонемы являются результатами пересечения пучков фонологических отношений, а морфемы – результатами пересечения пучков морфологических отношений, то нельзя объяснить, как осуществляется связь между фонологическим и морфологическим уровнями в общей структуре языка и как, в частности, должен быть представлен тот факт, что морфемы состоят из фонем. Для исследователя, стремящегося констатировать такую связь, ничего не остается кроме того, чтобы при переходе от одного уровня структуры языка к другому отказаться от оперирования отношениями и признать действительную роль материальных элементов языковой структуры как ее определяющих компонентов. Без этого условия структура языка может быть представлена лишь как бессвязный конгломерат разрозненных сфер, в каждой из которых «перекрещиваются» свои особые отношения. Таким образом, структуралистическая методология делает исследователя безоружным именно перед той задачей, решение которой составляет основной смысл системно-структурного подхода к языку. По той же причине методология лингвистического структурализма вынуждена оставить вне поля зрения и проблему связи языка с внеязыковой действительностью.

Идеализм лингвистического структурализма проявляет свою порочную сущность не только в сфере языкознания. Выше уже упоминалось, что теоретические построения языковедов-структуралистов стали одним из источников более широкого структуралистского течения в современной идеалистической философии, пытающегося распространить свою реакционную концепцию на освещение актуальных социологических и естественнонаучных проблем. Структуралистические направления в различных областях науки появились уже до возникновения лингвистического структурализма и были в значительной степени связаны с идеализмом Платона, философским релятивизмом, холизмом и неопозитивизмом[126]. Первой из гуманитарных наук, в которой проявилось и затем наиболее последовательно развилось структуралистическое направление, была лингвистика. Этим и объясняется современное влияние лингвистического структурализма на распространение структуралистских концепций в других социальных науках на Западе. По мнению наиболее видного французского социолога-структуралиста К. Леви-Стросса, лингвистика, в частности фонология, с разрабатываемыми в ней структуралистическими идеями должна

Как и в лингвистике, сущность структуралистской методологии в социологии сводится к гипостазированию абстрактных отношений в общественных структурах, к игнорированию личностей и общественных групп с их конкретными интересами, стремлениями и действиями. Один из противников методологических крайностей структурализма, экзистенциалист Ж.-П. Сартр, заявил:

Антигуманистический характер структурализма доведен до крайности в работах французского философа М. Фуко, по мнению которого

М. Фуко с редкостной непринужденностью заявляет:

Так проявляют себя основные принципы структурализма в применении к социологической проблематике. Вместе с тем, попытка соединения структурального метода в исследовании общественных явлений с методом марксистской диалектики (предпринятая, в частности, М. Годелье) оказалась совершенно безуспешной и была расценена в марксистской литературе как несостоятельная[131].

Таким образом, характеризующее методологию лингвистического структурализма преувеличение роли отношений в структуре языка и связанный с этим принципиальный отрыв языка от внеязыковой действительности не могут иметь ничего общего с марксистско-ленинским пониманием природы языковой структуры и общественных функций языка. Этой в сущности своей идеалистической концепции языковой структуры может быть противопоставлено лишь последовательно материалистическое понимание языка как знаковой системы, все элементы которой существуют прежде всего в силу общественной необходимости в обозначении различных внеязыковых фактов объективной действительности и сознания и только как таковые вступают между собой в различные внутриязыковые отношения, образуя структуру языка. Методологическая правильность и, следовательно, перспективность именно такого знакового понимания языка была подтверждена уже В.И. Лениным, который с одобрительной пометой «bien dit» выписал следующее место из книги Л. Фейербаха о философии Лейбница:

Именно разработка марксистско-ленинского понимания языка как системы знаков, созданных обществом для обозначения внеязыковых фактов, является единственно верной альтернативой идеалистических представлений о возникновении элементов языка в результате пресечения пучков абстрактных отношений в языковой структуре.