Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

В.М. Павлов. О ПРОТИВОРЕЧИЯХ В ЯЗЫКЕ (Составная лексическая единица в ее отношении к синтаксической конструкции)

Язык предполагает речь. Но и речь предполагает язык. Язык и речь изначально стоят в отношении взаимообусловленности и взаимодействия. Взаимодействие такого рода указывает на существование объекта, охватывающего в границах своей качественной определенности язык и речь как свое внутреннее, как свои стороны, или моменты. У этого объекта как некоторого целого нет общепринятого названия. Пока господствовало его интуитивно-обобщенное отображение, он просто назывался «языком» (Sprache, language и т.д.). В работах И.А. Бодуэна де Куртенэ и в особенности в лекциях Ф. де Соссюра был совершен поворот к его аналитическому расчленению. Усиление внимания к анализу отношений между «langue», «faculté de langage», «langage», «parole», «речевой организацией», «языковой системой», «языковым материалом», «речевой деятельностью» и т.д. на протяжении последних десятилетий закономерно отодвигало на задний план синтез выделяемых аспектов и «удержание» единого целого. Что касается сторон этого целого, то, отвлекаясь здесь от многих действительных различий и теоретических различений, мы будем говорить о языке как совокупности средств построения высказываний, находящейся в распоряжении определенного языкового коллектива (или, что то же, в распоряжении составляющих коллектив индивидов), и о речи как процессах говорения, в которых эти средства применяются.

Г.О. Винокур писал:

Но здесь же упоминается «наличный запас средств языка». Следовательно, допускается и некоторое статическое состояние языка, уже сформировавшегося на основе речи, до и вне всякой последующей речи (т.е. его употребления). Это состояние образует языковую психофизиологическую систему в мозгу индивида, которая есть продукт и одновременно предпосылка, средство осуществления социальных речевых контактов и которая может – при определенных упрощениях – рассматриваться как кодирующее устройство. Положение

верно, если не толковать его в том смысле, что язык существует только в речи, что полагать его объективное существование в какой бы то ни было форме до и вне речевого процесса запрещено, так как в этом случае мы якобы лишь гипостазируем абстракции лингвистических единиц и их отношений. Но это положение верно и без оговорки, сделанной выше, в том смысле, что язык существует лишь пока и поскольку он «употребляется», иными словами, он существует в том смысле, что функционирование в качестве средства построения речи является условием самого существования языка. Не существует «неупотребляемый» язык. Успешное исследование мертвого языка – и любое его применение – есть одновременно и воспроизведение его речевой функции, хотя бы даже в сознании одного-единственного исследователя.

Коммуникация, осуществляемая средствами языка в процессе говорения, – лишь один из каналов связи между индивидами, включенными в совместную деятельность. Канал говорения взаимодействует с жестами и мимикой, с непосредственным восприятием ситуации, с наличным в каждый данный момент знанием целей деятельности, условий и средств их достижения. Каждая из составляющих этого социального контакта восполняет информативные пробелы в других составляющих, и все они образуют сложный ансамбль процессов, которые лишь в своей совокупности способны (если не всегда в действительности, то всегда в потенции) обеспечить надежную информационную связь. С точки зрения информационной связи как таковой звуковая (языковая) речь выступает как ведущий, наиболее ответственный за достижение цели деятельности канал, на котором замыкаются все прочие взаимодействующие с речью и друг с другом факторы. Значения языковых средств, применяемых в таком ансамбле процессов, преобразуются в значения ситуативные, или контекстуальные, и тогда люблю при определенных условиях информирует о ненависти, утвердительное предложение выражает вопрос, а вопросительное – приказ, эллиптические предложения всякого рода – вполне законченные сообщения и т.п. Словесно-речевое высказывание в изоляции от факторов, с которыми оно взаимодействует, почти никогда не может быть понято во всем объеме своего содержания.

Преобразование языковых (обобщенных, социальных) значений используемых в речи знаковых средств в значения контекстуальные не означает такого перехода первых во вторые, который приводил бы к их полной неразличимости. Языковое значение сохраняется как особый ингредиент внутри контекстуального и как элемент, вступающий поэтому в те или иные отношения с другими компонентами контекстуального значения благодаря тому, что за значением языкового знака в данном случае его употребления одновременно стоит вполне доступная осознанию норма его употребления.

Язык осуществляется через речь, а речь – через язык. Однако язык и речь не только взаимопредполагают, но и взаимоотрицают друг друга. Они едины и противоположны одновременно. Сложившаяся языковая система форм и значений до известной степени предопределяет пути и способы категориального осмысления действительности, на чем, непомерно преувеличивая эту сторону взаимодействия языка и речи, спекулирует неогумбольдтианское языкознание («inhaltbezogene Sprachwissenschaft»)[159]. Следовательно, наличная языковая система не только удовлетворяет потребности выражения, но и порождает трудности на пути к выражению нетривиальных содержаний. Со своей стороны, ситуативно обусловленные значения, взаимодействуя со значениями общеязыковыми, изменяют последние. Условием этого изменения является количественное накопление и социальное распространение однородных контекстуальных наслоений на языковые значения, что влечет за собой смещение границ языковой нормы за счет того, что в нее проникают ранее ненормативные элементы.

– пишет В.И. Ленин[160]. Раздвоение единства «язык-речь» представляет интерес для языкознания не только потому, что, проанализировав это раздвоение в самом общем виде, языковед получает возможность указать на источник развития соответствующей системы. Определенное понимание взаимоотношений языка и речи не может не отразиться на постановке вопроса о соотношении внутренних и внешних факторов развития языка и о развитии языковой системы как о ее самодвижении. Ограничимся здесь указанием на то, что, во-первых, не всякое изменение языковой системы может рассматриваться как ее развитие. Сдвиги в отношении состава и количества дистинктивных средств, которыми располагает звуковая форма языка, а также изменения морфологических элементов, по тем или иным причинам ставших бессодержательными (например, смешение и редукция древних формантов основ в индоевропейских языках), поскольку они не затрагивают смыслового содержания системы и никак не взаимодействуют с ним, вряд ли следует относить к процессам ее развития. Во-вторых, признание импульсов к развитию, воспринимаемых языком со стороны увеличивающегося разнообразия понятийных обобщений, их дифференциации, новых системных отношений, в которые их ставит общественное сознание, и т.д., не противоречит тезису о развитии языка как о самодвижении системы, ибо любые внешние по отношению к ней импульсы воздействуют на нее через посредство ее внутренних условий, ее собственной организации, свойств ее наличных элементов и их связей. Противоречие языка и речи сохраняет свое значение источника подлинного развития – самодвижения системы «язык-речь».

Рассматриваемое «раздвоение единого», являясь фундаментальным противоречием системы «язык-речь», содержит в себе предпосылки других существенных противоречий, которые раскрываются как производные от основного противоречия. Речевая ситуация закономерно ограничивает разнообразие объективных содержаний («предметов мысли»), к которым могут быть отнесены языковые знаки, при одновременном возрастании разнообразия признаков «предметов мысли». Взятое в этом отношении противоречие языка и речи проявляется как противоречие сигнификативных и номинативных полей и функций знаков или противоречие виртуальных и актуальных значений. В другом отношении оно выступает как противоречие парадигматических и синтагматических связей языковых образований. Закрепляющиеся в языке сдвиги, порождаемые контекстуальными значениями и отношениями контекстуальных значений к общеязыковым и друг к другу, постоянно нарушают сложившиеся ранее отношения плана выражения и плана содержания. На протяжении веков происходят разнонаправленные смещения этих планов относительно друг друга[161]. Взаимооднозначная связь единиц плана выражения и плана содержания должна поэтому принципиально рассматриваться как частный случай, как момент противоречия между ними.

Проявления противоречия единиц плана выражения и единиц плана содержания многообразны. В дискуссиях, предметом которых являются основания и принципы построения лингвистических описаний, можно различить две противоположные тенденции, в основе которых лежит разное отношение к расхождениям формальных и семантико-функциональных характеристик элементов языка и к порождаемым этими расхождениями трудностям. С одной стороны, проявляется стремление к последовательному совмещению обоих планов, диктуемое идеалом научного познания языка-речи посредством такого ограничения разнообразия объектов[162], которое в итоге должно дать стройную систему непересекающихся классов двусторонних единиц. Бескомпромиссное проведение этой установки оказывается неосуществимым. В результате во имя сохранения идеала системы двусторонних языковых единиц допускается множество различных переходных явлений, колеблющихся, пограничных случаев и т.п., причем значение подобных явлений искусственно принижается. Противоположное стремление опирается на принцип несовпадения формальных и семантико-функциональных признаков и комплексов признаков в границах двусторонних единиц. Важно обратить внимание на то, что это стремление отнюдь не исключает промежуточные явления из языковых описаний.

«Промежуточные явления» могут вводиться в систему описания с целью подчинения определенных аспектов описания тем или иным прагматическим задачам. Формирование двусторонних комплексов (пучков) признаков, которому предшествует их анализ с позиции асимметрии языковых планов, необходимо, в частности, для обучения языку, так как внешние формальные признаки составляют более прочную опору для отождествления и различения элементов языка. Последним поэтому требуется, ориентируясь на их внешнюю форму, приписывать относительно однородные семантические и функциональные характеристики. Существенно, однако, что предварительно проведенный анализ и конструирование единиц на основе их одноплановых схождений и расхождений позволяет в каждом случае точно определить допускаемые степени огрубления при введении двусторонних объединений и соотносить их с изменяющимися прагматическими целями описания. Несомненно, что возникающие при таком подходе противоречия описания не отрицают его научности, не имеют ничего общего с эклектикой. Разумеется также, что при этом не возникает никаких препятствий для исчерпывающего отражения и того момента противоречия плана выражения и плана содержания, который состоит в потенциально возможных и действительно имеющих место совпадениях формальных и семантико-функциональных единиц в двусторонние единства.

Одно из важных проявлений рассматриваемого противоречия касается оснований выделения и различения лексических единиц и синтаксических конструкций, а следовательно, и оснований одной из наиболее существенных процедур сегментации речевого континуума, связанной, с одной стороны, с определением границ словарного состава и, с другой стороны, с определением инвентаря синтаксических конструкций и их отношений в системе. На этом вопросе мы остановимся подробнее. Предварительно следует заметить, что принцип

обосновывает обращение по ходу анализа проблемной ситуации как к объекту, так и к его теоретическим отображениям. Разбор столкновений и противоречий последних позволяет приблизиться к пониманию сущности объекта. Касаясь чисто логической обработки в ее отношении к собственно предметным характеристикам объекта познания, В.И. Ленин отмечает:

«Единицам» любого рода противостоит «система», охватывающая единицы и отношения между ними. На уровне наблюдения лингвист имеет дело прежде всего с манифестациями тех и других в тексте. Составление инвентаря лексических единиц языка и описание их форм и значений требует в качестве первого шага членения текста на их конкретные манифестации (лексы). Последние выступают в тексте как элементы конструкций. Конструкция противостоит лексической единице как нечто состоящее минимум из двух лексических единиц, объединенных (синтагматическим) отношением, и представляет собой явление – также «единицу» – синтаксиса. Лексическая единица элементарна по отношению к синтаксической конструкции. И наоборот, всякая синтаксическая конструкция дает основание для выделения лексических единиц в своем составе. Понятия лексической единицы и синтаксической конструкции соотносительны. Распознавание в тексте конкретных манифестаций лексических единиц и их синтаксических соединений связано общностью процедур, противоположных по направлению, но эквивалентных по результатам.

Лексическая единица, выступающая как элемент синтаксической конструкции, может обладать отнюдь не элементарным внутренним строением. Она далеко не всегда совпадает с минимальным, далее не разложимым языковым образованием, имеющим знаковую функцию (если и не принимать во внимание формообразующих аффиксов). Поэтому лексическая единица также может представлять собой некоторую конструкцию. Несомненно, что конструкции такого рода, связывающие воедино компоненты лексической единицы, лишены того признака, который мы, говоря о конструкциях, охватывающих лексические единицы в качестве своих элементов, выражаем прилагательным синтаксический (синтаксические конструкции). Не уточняя пока значения этого атрибута, отметим только, что мы обязательно сталкиваемся с существенной разнокачественностью конструкций. Это либо конструкции, которые «вросли» в лексический материал, либо конструкции, в которые «врастает», заполняя их, лексический материал в речи. Совмещается ли это различие с различием конструкций, отвлеченных от любых «заполнителей», по их форме – это вопрос особый, и о нем речь пойдет ниже. Здесь же мы обращаем внимание на то, что если вообще элиминировать указанное различие, то вместе с ним из анализа и описания языка выпадают и лексические единицы, и «синтаксис» обращается в синтагматику морфем. Лингвистическая теория, оставаясь последовательной, должна пренебрегать любыми фактами номинативного единства и идиоматизма многоморфемных комплексов. Излишне говорить, что любая попытка реализации такой теории для каких-либо практических потребностей либо неосуществима, либо должна повлечь за собой введение гетерогенных компонентов, полученных на таких основаниях, которые из этой теории невыводимы, т.е. введение списков лексикализированных многоморфемных комплексов.

Любые конструкции имеют определенные формы, которые могут быть описаны в терминах морфологических признаков «заполнителей» этих конструкций, признаков позиционных и интонационных; в отдельных случаях к ним присоединяются принадлежащие конструкциям служебные слова вместе со своими лексическими значениями. Упомянутые выше два вида конструкций принято обобщать по их формальным свойствам и разносить по разным разделам описания языка, с которыми в сознании языковедов обычно связывается противопоставленность функциональных характеристик относящихся к этим разделам языковых явлений. Это, с одной стороны, «Синтаксис» и, с другой стороны, «Словообразование». Конструкции, в качестве «заполнителей» которых выступают морфологические слова, относятся к «Синтаксису», конструкции же, включающие в свой состав корневые и разного рода словообразовательные морфемы, но также и словесные основы, рассматриваются в «Словообразовании». Граница между ними проводится, следовательно, по форме слова. Отнесение какой-либо конструкции, хотя бы один член которой «недооформлен» до «слова», к «Синтаксису» или одновременное рассмотрение подобной конструкции в обоих разделах языкового описания, как правило, не допускается. Считается, что свободным элементом таких соединений, которые надлежит рассматривать в «Синтаксисе», может быть только слово как морфологическая единица, принадлежащая к одной из частей речи и обладающая в связи с этим некоторым набором значений и формальных признаков грамматических категорий, свойственных соответствующей части речи и отличающих слово от несамостоятельной, несвободной основы.

В этой практике находит выражение та тенденция к последовательному совмещению дистинктивных признаков плана выражения и плана содержания, дающему в идеале двусторонние единицы, объединяемые в непересекающиеся классы, о которой мы говорили выше. Она опирается на широкую эмпирическую и индуктивную базу[165]. Действительно, в очень многих языках (преимущественно индоевропейских, давно и тщательно изучаемых) морфемные конструкции получают достаточно удовлетворительное объяснение в сфере словообразования, а в актах индивидуальной речи господствуют соединения слов в соответствии с правилами определенных конструкций по относительно свободному выбору носителей языка. Правда, поскольку хотя бы часть морфемных конструкций того же языка – например, русского – в каждый данный отрезок времени продуктивна, следует учитывать, что на основе и этих конструкций образуются новые соединения языковых знаков. Тем не менее, функциональное противопоставление синтаксического и словообразовательного типа конструкций, различающихся в формальном плане, сохраняет силу. Оно сохраняет силу благодаря норме, которая регулирует употребление морфемных конструкций таким образом, что они в определенных отношениях исключаются из области новообразований индивидуальной речи. Условием их «разрешенности» оказывается общественно осознаваемая потребность в новом имени для ставшего или становящегося социально значимым явления[166]. Отступления от этой нормы лишь подтверждают ее, создавая в индивидуальной речи стилистические эффекты, в основе которых лежит именно ненормативность индивидуально-речевых образований по морфемной модели.

В языках с такого рода закономерностями не нарушает последовательности в распределении формально разнотипных конструкций по сферам синтаксиса и словообразования и тот факт, что в лексике могут быть обнаружены синтаксические конструкции с конкретным лексическим «заполнением» («экземпляры» конструкций синтаксиса) без каких-либо формально-грамматических ограничений – начиная от двучленных атрибутивных групп и кончая пословицами в виде сложноподчиненных предложений. Этот факт не нарушает последовательности указанного распределения в том отношении, что формально-синтаксические конструкции не участвуют в образовании новых лексических единиц непосредственно, но лишь могут пополнять их состав за счет последующей лексикализации отдельных образований по своим моделям. Следует оговорить, однако, что при рассмотрении соотношений, сложившихся в результате такого рода лексикализаций, частичное несовпадение формы и функциональной характеристики конструкций должно приниматься во внимание.

Мы говорили выше о типичном примере языков, выступающих в качестве эмпирико-индуктивной базы принципа, согласно которому формально-грамматическим свойствам, противополагающим друг другу два ряда конструкций, могут быть поставлены в соответствие достаточно однозначные функциональные характеристики. Проблемная ситуация возникает вследствие того, что, с одной стороны, никакой индуктивный вывод не может претендовать на непоколебимую общезначимость, пока он не проверен на всех объектах класса, в нашем случае на всех языках, но что, с другой стороны, описанное выше представление о соответствии формы и функции на том участке языковой системы, который нас здесь интересует, за длительное время безраздельного господства приобрело силу общелингвистического убеждения. Нам предстоит показать, что при столкновении с языковой действительностью, которая противоречит этому убеждению, оно рискует обернуться общелингвистическим предрассудком[167].

Тенденция ко все более широкому обобщению понятия о несоответствии плана выражения и плана содержания в науке о языке несомненно прогрессивна, так как в ней отражается процесс углубления познания в противоречивую сущность объекта лингвистики. В распространении этого принципа на функциональную характеристику морфемных конструкций и конструкций, «заполнителями» которых являются слова, нет ничего неожиданного. Это фактически уже делалось и продолжает делаться лингвистами под воздействием объективной действительности разных языков. Однако в большинстве случаев допущение синтаксической связи в форме морфемной конструкции[168] или допущение «слова, состоящего из слов», совершается как бы в порядке исключения, в порядке частных нарушений некоего нормального лингвистического статуса формально разнотипных конструкций и иногда сопровождается столь великим числом оговорок, что они едва ли не сводят такое допущение на нет.

Задача лингвистических описаний, в которых функциональной стороне придавалось бы решающее значение в деле разграничения лексических единиц и синтаксических конструкций, конечно, не исчерпывается необходимостью преодоления своеобразного психологического барьера, создаваемого привычкой и стремлением оперировать преимущественно двусторонними лингвистическими единицами, в идеале основывающимися на взаимооднозначном отношении формы, семантики и функции. Эта задача требует развития и уточнения самих понятий лексической единицы и синтаксического отношения. Ведь если и то, и другое высвободить из-под диктата формальных дистинктивных признаков, то содержание этих понятий должно решающим образом определяться на какой-то иной основе. Эту основу составляет различение устойчивых и регулярно воспроизводимых в актах говорения единиц с лексическим содержанием, независимо от различия их морфемной (вплоть до оснóвной) либо словесной формы, с одной стороны, и ситуативно-речевого объединения такого рода воспроизводимых единиц, с другой, также независимо от того, в формах каких конструкций это объединение совершается. Нетрудно заметить, что лексическая единица, не полностью совпадающая со словом, но охватывающая по форме выражения не только (устойчивое) словосочетание, но и формальные единицы, меньшие, чем слово, не обязательно должна иметь грамматические формы и категориальное значение той или иной строго определенной части речи, но может обладать и более обобщенной семантикой. В свою очередь, понятие синтаксического отношения лишается формально-дистинктивной опоры не только в сфере фразеологизмов, но и в области соединения единиц, в тех или иных отношениях «недооформленных» как слово и как представитель определенной части речи. В указанных условиях под синтаксической связью можно понимать только связь, в которую говорящий индивид приводит лексические элементы в процессе построения высказывания. Мы предложили отличать устанавливаемое на этой основе синтаксическое отношение в качестве «динамического» от того типа «синтаксического отношения», которое вполне удовлетворяет его широко распространенным определениям как отношения между словами в предложении и в словосочетании, связанными по смыслу и грамматически, или как такого отношения, которое имеет место между словами при выражении признака понятия другим словом[169]. Здесь динамика речи и статика готового текста неразличимо слиты воедино, и, поскольку такое понимание синтаксического отношения сложилось именно на основе преимущественного наблюдения и анализа готового текста, его можно назвать статическим. Динамическая синтаксическая связь преобразуется в тексте в статическую. В результате за внешне одинаковой формой, например словосочетаний, стоят существенно различные способы их порождения в тексте. Неразличение динамического и статического аспектов синтаксического отношения тормозит выяснение границ фразеологии, выяснение взаимоотношений между признаками идиоматичности, устойчивости, воспроизводимости и синтаксичности словесных групп, с одной стороны, и, с другой стороны, препятствует признанию функциональной однопорядковости морфемных и словесных конструкций в тех языках и на тех участках языковой системы, где эти формально разнотипные конструкции в действительности существенным образом сближаются[170].

Наиболее тесно с морфологически нормально оформленным словом сближается основа слова. Ближайшим соседом словесной конструкции оказывается конструкция сложного слова. Отсюда тот интерес, который представляет в связи с обсуждаемой проблемой круг вопросов, относящихся к словосложению. Остановимся в качестве примера на особенностях словосложения в одном языке, а именно в немецком – в том виде, как они представлены в наиболее распространенном типе немецких сложных слов – в типе «существительное + существительное». Не анализируя его разновидности, выделим среди них основную. Это тип соединения с определительным отношением первого компонента ко второму. Он представлен в современном немецком языке (начиная с ранненовонемецкого периода) двумя видами форм. Таковыми являются, во-первых, сложные слова с первым компонентом, по форме совпадающим с назывной формой существительного (именительный падеж единственного числа) и одновременно с основой существительного: Vaterhaus, Baumstamm, Wanduhr, Bodenreformbauer, Leinwandwert (К. Маркс), Kanforgarten (В. Раабе), Teppichstelle (Г. Фаллада). Во-вторых, это образования, первый компонент которых обнаруживает некоторую формальную добавку к чистой основе обычного существительного, совпадающую в современном языке или с формой родительного падежа единственного числа, например Jahreszeit, Glaubensbekenntnis, Rechtsanwaltsehepaar (К.Я. Гирш), Verdachtscharakter (T. Манн), или с формой множественного числа (одинаковой в именительном и в родительном падежах), например Pferdestall, Straßenecke, Orchideenkostüm (Л. Фейхтвангер), Arbeiterinnenhände (Г. Манн), Kinder-Staunen (А. Цвейг), или с формой, представленной одновременно в косвенных падежах единственного и во всех падежах множественного числа, например Bärenfell, Planetenbahn, Heidennatur (Г. Гейне), Studententisch (Ф. Эрпенбек), или с исторически засвидетельствованной, но уже пережиточной флективной формой, например Mannentreue, Schwanengesang, Greisengrimasse (T. Манн), или, наконец, с элементом, который к падежно-числовой морфологии данных существительных вообще никогда не принадлежал – -s у существительных женского рода типа Arbeitstag, Abfahrtsbeweise (А. Зегерс) и т.п. Композитам с первым компонентом, который совпадает в современном языке с основой, Я. Гримм присвоил наименование «eigentliche» (русский субститут – «полносложные»), а противостоящий им формальный тип назвал «uneigentliche» («неполносложные»).

Со времени Я. Гримма по вопросам словосложения в германистике возникла и уже свыше столетия достаточно отчетливо сознается конфликтная ситуация. Она сознается как очевидная несовместимость точки зрения на словосложение как на словообразовательный прием и отношения самого Я. Гримма и некоторых его последователей либо единственно, либо в первую очередь к «неполносложному» композиту как к замаскированной современным слитным написанием синтаксической конструкции. У Я. Гримма термин «uneigentlich» имел отнюдь не условный смысл – он принимался в своем буквальном значении «неистинности». Точка зрения Я. Гримма на «несобственно композиты» выражена в предисловии к первому тому «Немецкого словаря» совершенно недвусмысленно: списки «бесчисленного множества» неполносложных композитов, т.е. образований, которые лишь «имеют вид сложных слов»,

Спустя несколько десятилетий один из последователей Я. Гримма в оценке «неполносложных композитов», Г. Вернеке, пишет:

Здесь же Г. Вернеке заявляет, что представление об из ряда вон выходящем «богатстве» немецкого словарного состава покоится «прямо-таки на оптическом обмане»[172]. Противоположная позиция отчетливо сформулирована X. Бринкманом, который считает, что синтаксическое отношение между компонентами композита устранено[173]. Это положение принято за основу исключительно словообразовательной трактовки словосложения, в частности в авторитетной «Грамматике современного немецкого языка» серии «Большой Дуден»[174].

Аналогичная поляризация суждений в течение последних двух десятилетий приобретала все большую отчетливость и остроту также и в советской германистике с тем существенным отличием, что вопросы немецкого словосложения постоянно обсуждались в теоретических дискуссиях, посвященных вопросам природы слова, его отличию от словосочетания, удельному весу смысловых и формальных признаков в их разграничении, либо теснейшим образом связывались с такими дискуссиями[175]. Заслуга постановки этого круга вопросов принадлежит у нас М.Д. Степановой, которая утверждала сначала, что

но в настоящее время признает, что специфической чертой немецкого языка является

Правда, при этом делаются многочисленные оговорки относительно ведущей роли словообразовательной функции, о том, что словосложение – подсистема лексики, лишь «соприкасающаяся» с синтаксисом, о «синтаксикоподобных» отношениях компонентов композита и т.п.[178]. Все же, хотя и с колебаниями, преимущественно под знаком «синонимии», здесь признается разнофункциональность одной и той же формальной конструкции и функциональное объединение формально разнородных конструкций.

Другие советские германисты (В.Г. Адмони, Л.В. Шишкова, И.И. Ревзин) также выступали за признание синтаксической значимости немецкого словосложения. Автор настоящей статьи в 1958 г. предложил в вопросе о немецком сложном существительном отойти от альтернативы «слово или словосочетание?» в ее обычном понимании. Вместо нее было выдвинуто понятие особого рода смысловых отношений компонентов (внутренний предметно-относительный атрибут), которое, с одной стороны, получило основание в специфических признаках формы конструкции и, с другой стороны, само явилось единым основанием как для объединения словосложения с другими приемами выражения синтаксических связей в группе существительного, так и для выявления признаков, общих сложному слову с лексической единицей вообще[179]. Позицию, диаметрально противоположную какому бы то ни было признанию синтаксической роли немецкого словосложения, занимает К.А. Левковская[180], последовательно проводящая в теории немецкого языка идею А.И. Смирницкого о том, что

Таким образом, в советской германистике, в которой по хорошей традиции вся исследовательская работа теснейшим образом переплетается с проблематикой общего языкознания, происходит резкое размежевание по линии, обозначенной противоположными по содержанию утверждениями. В таких случаях решающее значение имеет осознание как конкретно-научной сущности расхождений во взглядах, так и различий общеметодологического порядка, обусловивших эти расхождения. Для нас является несомненным, что признание синтаксической роли словосложения в немецком языке (никогда, кстати, не сопровождавшееся исключением его из области словообразования), в какой бы подчас нерешительной форме оно ни выражалось, глубже и вернее отражает речевую и языковую действительность. Но преодоление противоречий в теории требует, чтобы

а) проблема была надлежащим образом обобщена,

б) спор был перенесен и в плоскость обсуждения общеметодологических различий в позициях, отражающихся на содержании лингвистических понятий и характере их связей, и

в) поиск правильного решения проблемы был ориентирован на опосредование противоположных характеристик объекта, на выявление их основания в конкретном тождестве противоположностей.

Во всех указанных отношениях необходимо проделать еще большую работу. Недоработанность объективно верной концепции делает ее уязвимой в ее отношении к противоположной точке зрения, которая обладает преимуществом внешне стройной цепи умозаключений: в синтаксическом соединении может участвовать только морфологически полностью оформленное слово, основа не есть слово, словосложения вообще не существует, существует лишь основосложение; раз оно не принадлежит синтаксическому уровню, значит оно не может выходить из сферы словообразования и т.д. Уязвимость первой позиции – в неслаженности самой теории, в недостатке необходимых логических переходов от одного положения к другому, в частности в разобщенности цельнонаправленных и раздельнонаправленных сложных слов у М.Д. Степановой: они действительно есть, но если они остаются в научном отображении внеположными друг другу, не выведены из общего основания, то, следовательно, в их объяснении отсутствует решающее звено, позволяющее сделать переход от антиномии к сущности-основанию. Уязвимость второй позиции в ее современном виде в определенном смысле заключена не внутри теории, а в ее внешнем отношении, а именно в ее отношении к действительности. Она вынуждена пренебрегать некоторыми фактами либо давать им искаженное отражение. Иногда она делает вынужденные признания в такого рода отвлечениях от известных сторон действительности:

«Типичное в некоторых языках» приносится здесь А.И. Смирницким в жертву тому «типичному», которого требует внутреннее единство развиваемой им концепции.

Выше, приводя примеры разных форм немецких субстантивных композитов, мы указали на авторов, из текстов которых заимствованы отдельные примеры; другая часть примеров оставлена без таких примечаний. Различие состоит в том, что первые имеют окказиональный, ситуативно-речевой характер, тогда как вторые представляют собой воспроизведенные в тексте элементарные лексические единицы, вовлекаемые в готовом виде в речевой процесс. Словообразовательная трактовка любых сложных слов, не исключая и ситуативно-речевых, которые как таковые однородны со свободными словосочетаниями, диктует единственно возможный способ мнимого преодоления возникающих здесь затруднений: ситуативно-речевые образования объявляются «авторскими неологизмами». Далее осуществляется отвлечение от того обстоятельства, что большинство этих «неологизмов» абсолютно нормативно в смысле отсутствия у них каких бы то ни было стилистических наслоений. Кроме этого, что весьма существенно, словообразовательная трактовка мирится с представлением о резких количественных расхождениях объемов словарного состава, например в немецком и русском языках, которое совершенно нетерпимо с точки зрения системных отношений в сфере социальной жизнедеятельности обществ – носителей соответствующих языков, компонентом которой является язык. Словообразовательный подход не может преодолеть указанные затруднения. Положительное значение последовательного словообразовательного подхода состоит в том, что он предельно обнажает эти затруднения.

Основное направление обобщения конкретной проблемы заключается в распространении на немецкое словосложение общего принципа противоречия обобщений (группировок) языковых содержаний и обобщений языковых форм, относящихся к внешнему плану выражения. Означающие функционально разноплановых единиц, лексических и синтаксических, группируются по формально-грамматическим признакам на основы, слова и словосочетания (от специфики морфем в их отличии от основ мы можем здесь отвлечься). Означаемые функциональные единицы имеют свои основания для группировки. Эта группировка не выводится из формально-грамматических свойств означающих. Отношения между двумя рядами единиц имеют перекрестный характер (учитываются возможность нормативного ограничения действия морфемно-основных конструкций функциональной сферой словообразования в некоторых языках)[183].

Вместе с тем, формально-грамматическая единица отнюдь не бессодержательна в семантическом отношении: правильно понятый принцип обобщенных грамматических значений группировок грамматических форм включает требование максимально исчерпать момент относительной однозначности в строе языка всюду, где он действительно есть, и всеми доступными методами, среди которых исследованию под углом зрения грамматических оппозиций принадлежит, очевидно, ведущая роль. Это направление исследования чрезвычайно важно, так как оно ведет к необходимому опосредованию функционально противоположных характеристик таких лингвистических объектов, определенные свойства которых, обнаруживаемые вначале как свойства чистой формы, группируют их и в этом единстве противопоставляют друг другу. Рассмотрим эту сторону вопроса снова на примере субстантивного словосложения в немецком языке.

Установив, что основа существительного может выступать как функционально самостоятельное в отношении к синтаксической связи образование и что, тем самым, конструкция сложного слова может выражать синтаксическую связь, мы делаем лишь первые шаги в анализе этого явления. Далее встает вопрос об особой семантико-синтаксической задаче этой формы[184]. Минимальное, т.е. присутствующее во всех случаях, грамматическое различие между определительным компонентом сложного слова и «свободным» атрибутом-существительным состоит в том, что первый не имеет и не может иметь своего артикля: это позиция безартикльного употребления существительного (употребления качественно отличного от нулевой формы артикля). Поскольку артикль теснейшим образом связан с номинативной функцией существительного, с вариантами его ситуативной предметной отнесенности, отсутствие артикля как постоянный признак грамматической формы и позиции закрепляет за ним в сложном слове выражение предельно обобщенной предметной семантики. Анализ ведет в итоге к установлению значения предметно-относительного атрибута, включающего свое содержание внутрь содержания смыслового обобщения, осуществляемого конструкцией в целом, и представляющего это содержание как обобщение типичного комплекса признаков, или предметного ряда: в обозначении и изображении единичного предмета как «dieses» Wolfsfell его видовые особенности доминируют над его родовой принадлежностью, почему «dieses» Wolfsfell и соотносит этот предмет с Wolfsfell (Wolfsfelle) как со «своим общим» и лишь через призму этого непосредственного соотнесения также и с Fell (‘шкурой’, которая при условии, что в каком-то случае доминирует связь с родовым «общим», может осознаваться, как и в данном случае, ‘волчья’). Существенно, что эта характеристика не ограничивается лексикализированными композитами; она отражает формально-грамматические свойства немецкого субстантивного композита вообще. Типизация явления осуществляется этой языковой формой и при ее ситуативно-речевом употреблении. Последнее отделяется от лексической функции (если отвлечься от многих осложнений как формального, так и функционального и семантического характера, что в рамках данной статьи неизбежно) по разграничительной линии: «типизирует общество» – «типизирует индивид».

В работах М.Д. Степановой предпочтение отдается формальным дистинктивным признакам сложного слова, что сказывается в колебаниях между его «проникновением в синтаксис» и «синтаксикоподобием». Это предпочтение парадоксальным образом оборачивается смысловой и функциональной равнозначностью «раздельнонаправленного» композита и словосочетания из тех же лексических единиц (если не считать недоказуемого отличия композита как одного члена предложения, как будто разные формальные виды атрибутов в этом своем общем качестве атрибута различны). К выводу о равнозначности сопоставляемых конструкций ведет отождествление синтаксических отношений вообще с теми отношениями, которые нормальным образом выражаются словесными конструкциями. Отсюда отношение в Abteilfenster то же, что и в Fenster des Abteils. Они «полностью синонимичны»[185]. Отсюда же, напротив, и колебание в сторону «синтаксико подобия» отношения в композите, потому что какое-то отличие в нем все-таки есть, и оно понимается как уводящее композит в сторону от синтаксических отношений (вопрос об особом, но тем не менее именно синтаксическом отношении в композите М.Д. Степанова не ставит). Отсюда и общность сменивших друг друга позиций – словообразовательной вначале и «полусинтаксической», пришедшей ей на смену: ведь то различие между конструкциями, которое интуитивно всегда осознавалось, можно истолковать и как разграничительную линию между словом и не-словом, а можно истолковать и как «синтаксико подобие». В действительности же дело заключается в различии обобщенных грамматических значений, которые, противопоставляя формы друг другу по их собственной (грамматической) семантике, не противопоставляют их в плане их функций лексической единицы – синтаксического соединения: в противоположность типизирующему композиту форма словосочетания разлагает содержание на основной, опорный комплекс признаков и признак, который конкретизирует его извне, внешним отношением первого к другому предмету, причем как типизация, так и выражение внешнего отношения равным образом могут быть эффектом осуществления динамической функции синтаксиса речевых образований. Поскольку это имеет отношение к общеметодологическому вопросу о характере применяемых в конкретно-научном анализе приемов и результирующих из них понятий, мы повторяем, что «обобщенное грамматическое значение» выступает и как «предвзятая» установка, и как искомое и обнаруживаемое в самом объекте (в нашем случае – в немецком композите) основание его противоположных функциональных свойств. Последние логически одновременно отражаются в понятии объекта как опосредованные противоположности.

Мы постоянно возвращаемся к задаче обобщения проблемы функционального статуса формально разнотипных конструкций как в конкретно-научном, так и в общеметодологическом плане. К настоящему времени в научной литературе уже достаточно широко отражается – и эксплицитно, и имплицитно – теоретическое соседство немецкого и, шире, германского словосложения с рядом вопросов строя других языков. Основываясь на всей совокупности наблюдений над морфологическими и синтаксическими свойствами основ, слов и словосочетаний на материале древних германских языков, М.М. Гухман приходит к выводу о сближении структуры (многоморфемного) слова и структуры словосочетания, т.е. о слабой различимости структур, которые, следовательно, в широких пределах грамматически совпадают, но различаются в семантико-функциональном плане[186]. Наблюдения и выводы М.М. Гухман тесно связаны с вопросом о функциональном статусе основы в общем языкознании: основа, в частности и совпадающая с ней корневая морфема, может выступать как свободный член синтаксических соединений. Грамматической принадлежностью к определенной части речи, обладающей своими, самому слову принадлежащими, морфологическими признаками, слово противопоставляется основе. Поэтому дальнейшее обобщение проблемы вводит ее и в плоскость обсуждения вопросов, касающихся морфологических, синтаксических и семантических («вещественных») оснований классификации словарного состава. Есть немало высказываний языковедов, где вопрос о синтаксической функции основ (либо слов, которые не противопоставимы основам) непосредственно связывается с вопросом о специфических особенностях проблемы частей речи в тех или иных конкретных языках, которые отличаются от индоевропейского типа, решающим образом определившего многие черты современных общелингвистических понятий и представлений.

Прямая связь этих вопросов с признаками, различающими функциональное слово и словосочетание, очевидна. Э. Сепир, опиравшийся на ряд предшественников, И.И. Мещанинов, П.Я. Скорик, Е.А. Крейнович, В.З. Панфилов и другие специалисты по языкам народов северо-восточной Азии и индейским языкам Америки неоднократно возвращались и возвращаются к явлению инкорпорации как средства выражения синтаксических отношений, то утверждая ее «синтаксикоподобный» характер (П.Я. Скорик), то объединяя инкорпорацию с синтаксическими конструкциями (В.З. Панфилов). Существенные ограничения, накладываемые объективными особенностями строя китайского языка на пригодность для его анализа и описания понятий «основа» и «слово» в их противопоставлении друг другу, убедительно отстаивает, полемизируя с В.М. Солнцевым, H.Н. Коротков[187]. Одной из характерных общих тенденций в строе алтайских языков Г.П. Мельников считает способность корня «выступать как самостоятельная лексическая единица»[188].

К этому далеко не полному перечню высказываний, в которых находит отражение функциональное противоречие форм элементарных лексических единиц и конструктивных форм их синтаксического сцепления и в свете которых немецкое словосложение выступает в своей связи с большой общелингвистической проблемой, как некоторый частный случай, недавно присоединилась постановка вопроса об «аналитических прилагательных» в русском языке. В одной из коллективных монографий, изданных Институтом русского языка АН СССР[189], несклоняемые присубстантивные определители различного происхождения объединяются в особую новую часть речи – «аналитические прилагательные». К ним относятся, в частности, такие лексико-грамматические образования, которые до сих пор рассматривались как атрибутивные компоненты («частично») сложно-сокращенных и просто сложных слов типа проф-, парт-, авиа-, лесо-, водо-, нефте- и т.п. Эти лексические образования признаются теперь, следовательно, самостоятельными словами, а профсобрание, водоприемник и т.п., соответственно, словосочетаниями.

Аргументируя это нововведение в список частей речи русского языка, авторы четвертой главы книги приводят ряд интересных и убедительных соображений и фактов, дающих основание для того, чтобы усматривать определенные сдвиги в функциональной направленности словосложения, наметившиеся, в основном, в последние десятилетия развития русского языка. Несмотря на это, с нашей точки зрения, преобразования атрибутивных компонентов сложных слов в самостоятельные слова, распада сложного слова как формально-грамматического образования не происходит. Изменяется до известной степени и на сравнительно ограниченных участках системы тот функциональный статус конструкции сложного существительного в русском языке, о котором мы говорили выше как о нормативном. Не исключено, что наметившиеся сдвиги можно уже сейчас расценивать как первый симптом коренной функциональной переориентации русского словосложения, но еще рано говорить о том, что такое преобразование совершилось. Ценность приводимых материалов и их анализа в указанной книге несомненна. Несомненна и решительность, с которой авторы отказываются и от традиционных схем классификации, и от нередко догматически трактуемой «цельнооформленности». Однако вместе с этим авторы продолжают традицию прямого совмещения формальной и функциональной сторон значимой языковой единицы, а их оценка функциональных изменений слишком преждевременна.

В самом деле, бурный количественный рост соединений типа проф-, водо- и т.п. сам по себе еще недостаточен для того, чтобы вывести конструкцию сложного слова по ее функциональной принадлежности за пределы словообразования и, тем более, обратить ее в конструкцию словесную, в словосочетание. Это два разных вопроса. Нарастание количества (элементарных) функциональных лексических единиц типа композитов с одинаковым первым компонентом и разными вторыми (или наоборот) свидетельствует о некоторой активизации (динамизации) статического синтаксического отношения, свойственного конструкции композита вообще. К этому же ведет и наводнение общего языка привычными терминами языковых коллективов, в основном, профессиональных: «полупонятное» сложное слово покомпонентно анализируется читателем или слушателем, его компоненты соотносятся друг с другом и «с собой» в привычных значениях как смысловые, а постольку и как грамматические «отдельности». И все же решающим с точки зрения выхода композита за пределы лексической сферы является преобразование нормы его употребления, новое качество нормы, «разрешенность» не только так или иначе обобществленных смысловых объединений в форме композита, но и сугубо индивидуальных, ситуативно-речевых. В монографии представлены факты индивидуально-речевого употребления конструкции сложного слова. Однако показательно, что почти все они именно ненормативны, слишком оригинальны, чтобы служить свидетельством качественного преобразования самой нормы. «Разрешены», конечно, в определенных, оправданных речевой ситуацией целях и радиомужья, радиоскука, радиохалтура и т.п., («эмоционально окрашенные соединения», как отмечают сами авторы[190]). Однако это совершенно иной тип «разрешенности»: просто так ни радиоскука, ни радиокресло (без оглядки на то, принято ли так говорить без каких-либо претензий на определенный стилистический эффект) не скажешь. В немецкой же речи Fernsehsessel ‘кресло перед телевизором’ (Э. Штритматтер) – образование вполне нормативное.

Нам нет необходимости здесь останавливаться подробно на второй стороне вопроса, а именно: означало бы качественное изменение нормы функционирования композита в русском языке его превращение в словосочетание или нет? С точки зрения потенциальной функциональной однопорядковости формально-грамматически разнотипных конструкций на этот вопрос можно дать только отрицательный ответ: композиту незачем превращаться в словосочетание, чтобы наряду со словообразовательной функцией приобрести и синтаксическую[191]. Показательно, что основные признаки, на которых базируется утверждение, что проф- и т.п. суть «слова»[192], несомненно входят в число признаков элементарной лексической функции (= функции синтаксической «свободы») языковых образований, хотя и не во всех случаях достаточны для ее полного обоснования. Но эти основные признаки как раз не затрагивают формально-грамматической стороны конструкций. Дополнительные же морфологические, синтаксические и фонетические признаки частично весьма спорны, частично почерпнуты вновь из области ненормативного и подкреплены только примерами из устной речи[193].

Несмотря на определенные недостатки концепции авторов «аналитического прилагательного» в русском языке, эта концепция свидетельствует о том, что и в русском языке назрело обострение противоречия формы и функции на том участке языкового строя, который был предметом рассмотрения в данной статье.